Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

То, что было до этого

Подъезжая к Москве по железной дороге со стороны Курска более полувека назад, пассажиры видели каменную ограду с огромными буквами: «Арматурный завод и фабрика манометров Гакенталь». Хотя никакого Гакенталя уже не было, название осталось. А за оградой располагалась, по существу, мастерская, несколько расширенная в годы первой мировой войны, так как она работала на оборону. Теперь на этом месте стоит московский завод «Манометр», выпускающий в основном сложные приборы для контроля и регулирования теплотехнических процессов.

Сюда, на «Арматурный завод и фабрику манометров Гакенталь», в конце прошлого века и тянулись крестьяне из близлежащих деревень, в том числе и из села Михайловского, где я родился. Расположено оно близ платформы Битца, на шоссе Москва - Серпухов. Теперь это рядом с кольцевой дорогой, а раньше село находилось в 20 километрах от столицы. На завод Гакенталя вместе с односельчанами пришел работать медником и мой отец - Иван Матвеевич Шахурин. Это произошло в апреле 1913 года.

Отец был малограмотным, с трудом мог писать и читать, но обладал завидным трудолюбием, крестьянской хваткой и стал хорошим специалистом своего дела. Он мог изготовлять не только детали к манометрам, но и выполнять любую медницкую работу. На заводе очень ценили его рабочий талант.

Под стать отцу была и мать - Татьяна Михайловна. Эту неграмотную русскую женщину природа наградила удивительными душевными силами, даром внутреннего такта. Появлялись один за другим дети, самым старшим из которых был я. Мать много трудилась. Сон ее был короток - 5-6 часов, весь день - в заботах и делах: то готовит еду, то стирает или чинит одежду, то моет нас, гладит рубашонки и штанишки. Ласковые руки матери запомнились навсегда. Со всей чуткостью и щедростью детской души мы отвечали ей взаимностью, горячо любили нашу маму-труженицу, старались облегчить ее повседневные заботы. Если старший уже рубил дрова и мыл пол, то следующий сын ухаживал за младшим, забавлял его, кормил. С детских лет нас приучали к труду, и мы все старались делать сами.

Дисциплина в нашем доме основывалась на уважении и любви к отцу и матери. Не думаю, что мы это глубоко понимали, это получалось само собой. И если когда-либо родители прикрикивали на нас или упрекали в чем-либо, это бывало очень неприятно и считалось у нас происшествием. Воскресенье в доме было праздником. За завтраком собиралась вся семья. В обычный день отец рано уезжал на работу, а мы бежали в школу. Когда мать садилась за стол, мы не знали. А в этот день ели все вместе. На воскресный завтрак обычно подавалась селедка с картошкой и подливкой, которую мать делала из масла с горчицей и сахаром. Все это было так вкусно, что тарелка вытиралась хлебом насухо. Иногда пекли пироги. Для детей ничего не жалели.

В доме всегда помню хорошую спокойную атмосферу. Мы не замечали, чтобы отец с матерью ссорились. Если, случалось, отец иногда в получку выпьет, то становился еще ласковее и, разгладив свои пушистые усы, начинал петь. Пел он чаще всего грустные песни и особенно одну из них: «Измученный, истерзанный наш брат-мастеровой с утра до темной ноченьки работой трудовой. Он бьет тяжелым молотом, копит купцу казну, а сам страдает голодом, порой несет нужду». Или «Эх ты, доля моя, доля, доля бедняка, тяжела ты, безотрадна, тяжела, горька». Эти да и другие песни я запомнил навсегда.

Когда отца призвали в армию на империалистическую войну (а случилось это в январе 1915 года), кончилось наше относительное благополучие. Мы, четверо мужчин, старшему из которых было 10 лет, а младшему 3 года, остались с больной матерью. Солдатское пособие - единственное средство к существованию. Вероятно, то, что мы снова переехали в деревню, и помогло нам выжить. Летом собирали щавель, ягоды, грибы, выращивали на огороде картошку и овощи, иногда получали молоко от родственников, имевших корову. Зимой становилось труднее. Надо и дров нарубить, и печь натопить, а тепло из нашей небольшой избушки выдувало мгновенно - стоило только открыть дверь.

Пожалуй, наиболее сильное впечатление детства оставила школа. Сколько светлого связано с ней! Школа была одна на несколько деревень и располагалась ближе к деревне Анино. От нас до нее было около полутора километров. Теперь эта школа в черте Москвы. А тогда стояла она на пустыре и представляла собой довольно видное для тех времен двухэтажное здание из красного кирпича. На первом этаже расположились классы, на втором - комнаты для двух наших учительниц. Каждая из них вела свой класс от начала до конца четыре года. Там, где учился я, преподавала Наталья Сергеевна Дмитриева, очень молоденькая и скромная женщина. Занималась она с нами с огромным желанием. Мы это чувствовали и очень любили ее. Она всегда переживала каждую нашу неудачу, неподготовленный урок, причем сама как-то себя чувствовала неловко, заливалась краской, упрекая нерадивых. И от этого нам становилось стыдно.

Все знания по русскому языку, арифметике, литературе и истории мы получили от нее. Она привила нам все хорошее, что может дать школа, и пробудила в нас, мальчишках и девчонках, то лучшее, что должно быть в человеке. Наказания мы получали только от батюшки - священника ближайшей церкви, преподававшего у нас «закон божий». В школу всегда бежали с радостью в любую погоду. Почти с самого начала я пристрастился к чтению. Много книг прочитал из нашей школьной библиотеки. Помимо «Капитанской дочки» Пушкина, «Князя Серебряного» А. Толстого, «Героя нашего времени» Лермонтова, почти все, написанное Гоголем, Некрасовым. Много читал Л. Толстого, вплоть до «Войны и мира». Правда, к произведениям Толстого, а также Гоголя, Пушкина и иных известных русских писателей я возвращался в разные периоды своей жизни, воспринимая их по-особому каждый раз. Если в 11- 12 лет, читая «Войну и мир», я пропускал длинные описания пейзажей, душевные переживания, так как меня захватывали события, в которых действовали герои, их разговоры, то потом, на третьем, четвертом десятке лет и позже я больше вникал в переживания героев, их душевный мир, а перечитывая эти книги в последние годы, хотел понять и настроение автора: почему он писал так, а не иначе, почему представил именно в таком виде героя того или иного произведения. Читал я в основном ночью, когда уже все спали, при керосиновой лампе. Просыпаясь, мать говорила: «Леша, уже поздно, ложись».

В то время деревня не имела ни газет, ни журналов, ни радио. Разговоры велись в основном о том, как прокормиться, что купить детям. Хорошо еще, когда такие родители, как наши, жили без ругани и пьянок. А то ведь брань не сходила с уст многих взрослых. Представьте теперь в этих условиях значение школы. Первое прочитанное стихотворение, первая книга! На тебя смотрит и тобой руководит человек большой нравственной чистоты и горячего сердца, проникнутый любовью к детям, своему труду.

Длинными зимними вечерами, сделав уроки, я писал письма отцу на фронт. Делалось это так: все садились за стол, мать и нас четверо. На столе керосиновая лампа, бумага и чернила. Мать диктует, я пишу, все слушают. Младший, Виктор, ему было в то время три года, засыпал первым. Потом укладывались другие. Мы оставались с матерью вдвоем. Она диктовала вполголоса, иногда вытирая слезы, невольно бежавшие из глаз, а я писал. Лампа освещала часть стола, все остальное тонуло в полумраке. Братья уже видели сны, а я перечитывал матери письмо отцу, и мы оба еще раз проверяли, обо всем ли ему написали.

В апреле 1916 года от отца пришло известие, что после ранения и госпиталя он находится в Москве, в Спасских казармах. Домой его не отпускали, но повидаться с ним можно было. К тому времени я чувствовал себя уже совсем взрослым - мне исполнилось двенадцать лет. Мать советовалась со мной по разным делам. Решили, что к отцу должен поехать я.

Спасские казармы помещались на Садовом кольце, недалеко от теперешнего института Склифосовского. Когда я вошел в ворота, то увидел солдат, очень похожих друг на друга, прямо-таки одинаковых. Как же найти отца? Всматривался в лица - все чужие. Вдруг заметил: идет ко мне солдат в лаптях, с густой окладистой бородой (а отец раньше бороды не носил, только усы - густые и пушистые), и этот солдат кричит мне:

- Леша, сынок!

Тут и я узнал родные глаза и лицо, побежал к отцу. Больше всего поразило меня, что он был в лаптях. Оказалось, в царской армии не хватало не только снарядов и оружия, но и обуви. Кто выбывал из строя, получал лапти.

Потом отец приехал домой в отпуск уже в ботинках с обмотками. Ему было в ту пору 34 года. Имел он два ранения: одно в голову, пуля прошла по касательной, содрав только кожу, и другое - разрывной пулей в плечо. Около плеча совсем небольшая отметка, зато на выходе, на спине, рана оказалась значительной. К счастью, пуля не задела жизненно важных мест. Вскоре отец стал работать без ограничений. Как квалифицированного рабочего его в начале 1917 года направили на завод.

Работать по найму я начал с тринадцати лет - в мае 1917 года поступил учеником в электротехническую контору И. Г. Заблудского, которая помещалась на Кузнецком мосту. На небольшой площади, откуда начинается Кузнецкий мост, стояла церковь, а в глубине, с левой стороны, был дом в два этажа с подвалом. Его и занимала эта контора с вывеской, тянувшейся метров на десять. Работая в городе, да еще в такое бурное время, я как бы перешел на следующий курс своих жизненных университетов. Хотя мой дооктябрьский производственный стаж составлял всего шесть месяцев, но эти месяцы значили для меня очень много. Контора выполняла заказы на предприятиях и в квартирах. Кроме того, оптом и в розницу торговала электротехническими товарами. Когда случались вызовы, я уходил с электромонтером как его ученик и помощник. Остальное время помогал продавцам.

Один из них, Константин Иванович Большаков, молодой, всегда хорошо одетый, располагавший к себе, по своим взглядам был убежденным большевиком. Другой, Александр Иванович Цыганков, лет пятидесяти, полный, с пышными скобелевскими усами и стрижкой бобриком, обычно в мундире без погон и лакированных сапогах, до поступления в контору служил в полиции. Он абсолютно ничего не делал, хотя и числился продавцом: ходил по залу, заложив руки за спину, или сидел в кресле и дремал. Думаю, что хозяин держал его, как говорится, на всякий случай, до «лучших» времен. В наступлении этих времен никто не сомневался. Главным занятием Цыганкова были ожесточенные политические споры с Большаковым.

Эти споры, невольным свидетелем которых я был, оказались для меня отличной школой. Власть еще находилась в руках Временного правительства. Было объявлено о созыве Учредительного собрания. Все партии развернули широкую агитационную кампанию, стремясь привлечь будущих избирателей. Для меня, выросшего в деревне, свержение самодержавия было событием, никак не укладывавшимся в голове. А тут Большаков называл свергнутого царя Николаем Кровавым, и, по его словам, выходило, что нужно передать власть в руки трудящихся, заводы и банки сделать собственностью государства, землю отдать крестьянам, прекратить войну, заключить долгожданный мир.

С разинутым ртом наблюдал я баталии в конторе. И вскоре стал горячим сторонником Большакова, потому что все, о чем он говорил - об угнетении народа, о его нужде и бесправии,- наша семья испытывала на себе. Я не мог, да и не пытался вступать в споры. Но если бы дошло до рукопашной, вряд ли удержался от участия в свалке, понятно, на чьей стороне.

Когда у монархиста не хватало аргументов, он начинал кричать:

- Скоро мы вас, большевиков, перевешаем на фонарных столбах.

Константин отвечал:

- А мы сожалеем, что не всех вас, полицейских и монархистов, перестреляли в Февральскую революцию, но это при случае исправим!

Таких и подобных перепалок мне довелось услышать много. Старался бывать на митингах, в которых не было недостатка. Поскольку мы жили в деревне и я ездил ежедневно поездом на работу в Москву - не менее часа в один конец,- чего только я ни слышал, время проходило незаметно: это были сплошные митинги без председателя. Никто не оглядывался по сторонам, никто никого не стеснялся. В Москве насчитывалось тогда примерно 220 тысяч рабочих, из них половина была связана с деревней. Большевистски настроенные рабочие говорили, что от Временного правительства ничего хорошего ждать не приходится. Конца войне не видно, разговоры о свободе туманны.

События в Москве между тем нарастали. Осень 1917 года принесла коренные перемены. 25 октября (по старому стилю) произошло вооруженное восстание в Петрограде. В этот день я, как обычно, ехал на работу. Так же спешил на Покровку и, только миновав Мясницкую улицу и Фуркасовский переулок, услышал выстрелы. Прибежал к конторе.

Контора в этот день не открывалась. Никто на работу не вышел. Простояв около двух часов у закрытой двери, я стал осторожно пробираться к Курскому вокзалу.

Домой приехал раньше обычного, чему мать очень удивилась. Объяснил, что в Москве стрельба и контора закрыта.

Возвратившийся вечером с завода отец сказал, что в Петрограде произошло восстание рабочих, власть взяли большевики, а Временное правительство низложено. В Москве организуются красногвардейские отряды из рабочих.

В последующие дни меня в Москву не пускали. Отец ездил на завод один. Рабочие каждый день митинговали. Шли переговоры с эсерами, меньшевиками, командующим войсками Московского округа, представителями городской думы. Бои начались 27 октября. На Казанском вокзале рабочие обнаружили вагоны с огромным количеством винтовок. Это очень помогло восставшим.

Помощь рабочей Москве шла из Шуи, Владимира, Ярославля, Мценска, Гжатска и других городов. Оттуда прибывали отряды рабочих и солдат. Все это имело очень большое значение для победы революции в Москве. К вечеру 2 ноября завершилось окружение Кремля. К его штурму готовились отряды почти всех районов. Шли на него и рабочие завода Гакенталя.

3 ноября гарнизон Кремля капитулировал.

5 или 6 ноября я приехал в Москву. Контора оказалась открытой, но не было ни хозяина, ни его управителя, ни бывшего полицейского Цыганкова. Контора прекратила свое существование, и я устроился к кустарю в Марьиной роще, делавшему электроприборы, распределительные доски и предохранительные щитки. Выполнял разные подсобные работы, даже вертел огромное колесо, заменяя собой электромотор. Колесо через передачу приводило в действие токарный и сверлильный станки. Но вскоре и эта мастерская закрылась. Пришлось снова искать работу. Наконец взяли меня помощником электромонтера в бригаду, монтировавшую турбину, электродвигатель и электропроводку в одном из подмосковных имений, которое оборудовалось под дом отдыха ВЦИК. Однако работа эта оказалась временной.

В стране царили разруха, голод, безработица. Большинство заводов если и работало, то с очень малой нагрузкой.

Так минуло почти два года. Постоянной работы у меня не было. Зачастую приходилось с помощью матери собирать в доме кое-какие вещи и уезжать менять их на продукты. Помню, осенью 1919 года собрались мы с дядей, братом отца, рабочим-токарем Василием Матвеевичем поехать по деревням, может, повезет, поменяем свое тряпье на продукты. С Курского вокзала решили добираться до Тулы, а там пересесть на елецкий поезд и на одной из станций сойти - походить по деревням.

Сели мы в товарняк, точнее на крышу одного из товарных вагонов. Время было послеполуденное. У Подольска стал накрапывать дождик, к Серпухову подъехали совсем мокрые. Конечно, надо было обсушиться, но как потом сядем, как доберемся до Тулы? С крыши вагона не сошли, поехали дальше. Наступила ночь, стало подмерзать. На мне был пиджак из овчины, обшитый деревенским портным так называемой «чертовой кожей». Так он обледенел. Когда к рассвету подъехали к Туле, то совсем окоченели. Еле сошли с поезда. Погрелись кипятком и еще мокрые, отыскав елецкий поезд, забрались в тамбур одного из вагонов. Из этой поездки нам удалось привезти две с половиной буханки хлеба, неизвестно какой давности. Дядя после этого заболел воспалением легких, затем тифом и умер. Было ему всего 27 лет.

В другой раз я с мешком за плечами бегал вдоль состава, идущего на Москву, искал, где можно зацепиться - сесть на буфер, подножку вагона или на крышу. Добежал до паровоза, но он тоже весь облеплен. Все же я как-то на нем устроился. Стоявший на тендере мужчина с винтовкой крикнул мне:

- Сюда нельзя, видишь - некуда!

- Как-нибудь, дяденька, мне же нужно ехать,- попросил я.

Тогда мужчина, подумав немного, предложил:

- Ну вот что, на тебе винтовку, вставай на мое место и больше никого не пускай.

С огромной радостью я согласился. Взял винтовку, занял его место и стал уговаривать наседавших: сюда садиться нельзя. Хорошо, что поезд скоро тронулся и мои охранные «функции» на этом закончились. А что делать с винтовкой? Все пассажиры - «мешочники», как их тогда называли, разместились на тендере, укрылись чем можно, а я на посту с винтовкой. Замерз почти как при поездке в Тулу. Не выдержал, на ближайшей станции забрался в будку к машинисту:

- Дяденька, возьмите у меня винтовку.

- А откуда она у тебя и кто ты такой? - удивленно спросил он.

Я объяснил, как получил винтовку, показал удостоверение сельсовета, что я сын рабочего из многодетной семьи, еду за хлебом. Машинист подобрел:

- Ну ладно, ставь винтовку сюда и грейся.

Сейчас все это может показаться невероятным, но в то время такое не удивляло.

В 1920 году, когда мне исполнилось 16 лет, я поступил на работу в коммунальный отдел города Подольска. От платформы Битца туда было ближе, чем до Москвы. Должность моя называлась: городской электромонтер. Был еще и механик. Он наблюдал за работой двигателя и динамо-машины, вырабатывавшей электроэнергию, а я - за внешней сетью. Освещение улиц скудное. Мне нужно было менять перегоревшие лампочки. Для этого с риском для жизни приходилось залезать на давно подгнившие столбы. Работал я и в учреждениях, и на квартирах - исправлял проводку. Скажу откровенно, работа вне коллектива казалась неинтересной, скучной, тяготило одиночество.

Наша деревня примыкала к имению Феррейна, бывшего крупного аптекаря (позднее в этом имении, значительно отстроенном, разместился Всесоюзный институт по разведению лекарственных растений - ВИЛАР), а тогда, в 1919 году, здесь открыли курсы, где обучали этому делу. Ребята и девушки жили на полном обеспечении. Их по тому времени хорошо кормили, обували и одевали. В основном это были дети из интеллигентной среды. Из восьмидесяти человек, учившихся на курсах, детей рабочих было не более двадцати. Из нашей и соседних деревень учился только мой брат Василий, возможно, потому, что наш дом находился за забором имения.

Пришел туда и я. Сначала стал работать с молодежью села по поручению их комсомольской ячейки, а в начале 1921 года и сам вступил в комсомол. В чем заключалась учеба, я не представлял, потому что занимался политико-воспитательной работой в нашей деревне. Секретарем ячейки комсомола курсов был Арсений Стемпковский. У комсомольцев была своя комната с портретом Ленина, лозунгами, библиотекой. Стемпковский почти сразу посоветовал мне почитать Ленина, когда показывал библиотеку, большую часть которой составляли маленькие книжечки в красных обложках.

- Сам выбери любую,- говорил он мне.

Не раз я подходил к полкам, на которых стояли эти книжки, но какую ни возьму - везде написано «Н. Ленин». Но ведь Ленина-то зовут Владимир Ильич. Вероятно, думал, это брат, а мне нужен Владимир Ильич Ленин. Покручусь, покручусь возле библиотечки, да так и уйду. А спросить стеснялся: не знал, что так Ленин часто подписывал свои работы. Но потом все-таки подошел к Стемпковскому - и он мне все объяснил.

В нашей деревне я и помогавшие мне комсомольцы проводили не только политико-просветительную работу, но и антирелигиозную пропаганду. Тогда это было делом первостепенной важности. Нередко слово «комсомолец» означало безбожник, и было главным аргументом родителей, не желавших, чтобы их дети вступали в комсомол. Девушек еще пугали тем, что все комсомолки стригут косы, ходят в кожанках и спят вповалку с ребятами. Крестьяне в большинстве своем были запуганы, невежественны, легко поддавались на враждебные провокации...

Весной 1922 года я пришел на завод «Манометр». В то время в стране еще была безработица. Меня приняли по просьбе отца - из уважения к нему. Работа оказалась несложной, но и нелегкой. Я стал молотобойцем в кузнице. В восемнадцать лет быть молотобойцем тяжеловато, но ничего другого мне предложить не могли. Не знаю, сохранились ли где-нибудь такие кузницы, какая была у нас. Возможно, в отдаленных селах они еще и есть. Помещение темное, без окон. Воздух и свет поступают через открытую дверь и от горна. Навсегда остались в памяти вид раскаленного угля да запах разогретого металла. Когда кузнец выхватывал из горна горячую болванку, я бил по ней молотом, а кузнец, как бы играя, вел свою музыку, молоточком указывая место следующего удара. За день так «наиграешься», что только бы добраться до кровати. Затем меня перевели в инструментальный цех, на фрезерный станок.

В инструментальном цехе мне все очень нравилось, все было интересно. Взять хотя бы изготовление фрезы, метчика, сверла. Сначала рассчитываешь деления, устанавливаешь инструмент и деталь, потом переводишь станок на самоход и смотришь, как воплощаются в металле твои расчеты, как из-под резца выходят готовые изделия. Смотришь - не налюбуешься и даже запоешь песню.

Песни я любил с детства. На заводе привык петь за работой. Моим соседом по станку был токарь высокой квалификации Иван Михайлович Коломенский, замечательный человек. Обратишься к нему, он отвечает всегда с улыбкой, добродушной шуткой. Работал неторопливо, но споро. Все движения были хорошо отработаны, размеренны. Дело он делал без суеты, почти всегда с песней. Пел мягким тенорком незабываемо трогательные русские песни.

На заводе я ко всему присматривался, был терпелив в учебе и довольно быстро приобрел необходимую квалификацию. Случались трудности - не терялся, обращался к товарищам - рабочим, выслушивал их советы и снова брался за дело. Хорошую закалку получил на заводе.

В сентябре 1922 года произошла встреча с представителем Бауманского райкома комсомола, который, узнав, где и когда я вступил в комсомол, сообщил, что на заводе необходимо создать комсомольскую ячейку. Видимо, обратиться ко мне ему подсказал секретарь партийной ячейки завода Терехин. Он, как и я, ездил на завод поездом, садился на одну остановку раньше меня, на станции Бутово. А так как я был уже не тринадцатилетним пареньком, который когда-то только слушал в вагоне споры взрослых, а комсомольцем, рабочим человеком, чувствовавшим ответственность за все, что делается вокруг, то часто сам вступал в разговоры, а то и в споры. Иногда то ли в шутку, то ли всерьез мне говорили: «А ну, комсомол, ответь, почему у нас так обстоит дело?» Я старался ответить. Читал в это время много. Видя мою «вагонную» активность, секретарь партячейки и порекомендовал представителю райкома обратить на меня внимание.

Выявили ребят-комсомольцев и тех, кто хотел вступить в наши ряды. Провели собрание. Меня избрали секретарем комсомольской ячейки. Было в ней поначалу всего человек десять - пятнадцать, но очень инициативных и энергичных ребят. Помнятся Коля Базанов, Миша Хломов, Ваня Аскретков, два брата Волковы и другие, кто стал работать среди молодежи. Ячейка росла. Наши начинания встречали горячую поддержку со стороны заводских партийцев. Многие из ребят выросли в руководителей крупного масштаба. Миша Хломов, например, стал управляющим делами Совнаркома СССР. В работе комсомольской ячейки в то время все было необычным. И это понятно. Новая, революционная Россия совершала первые шаги в свое великое, но еще не изведанное будущее, а комсомольцы с огромным подъемом брались за дело. Они заботились о ребятах-подростках. По ходатайству ЦК РКСМ правительство ввело так называемую бронь для них: определенный процент подростков обязательно принимали на работу. Комсомольская ячейка добивалась, чтобы это решение выполнялось неукоснительно. Следили мы и за тем, чтобы у каждого подростка был сокращенный рабочий день и все они с помощью кадровых рабочих освоили какую-либо специальность. Занятия по теоретическим вопросам проводили специально приглашенные преподаватели. Окончив школу фабрично-заводского ученичества, созданную на заводе, ребята становились настоящими рабочими.

Комсомольская ячейка занималась и политико-просветительной работой среди юношей и девушек. В уютном клубе завода, который находился в Лялином переулке, устраивались лекции, доклады. Особый интерес вызывали диспуты. Мы горячо спорили о том, как жить советской молодежи, какими должны быть взаимоотношения между ребятами и девушками, как одеваться. Можно ли комсомольцу носить галстук, а девушке - шелковые чулки?

Свой клуб любила не только молодежь, но и пожилые рабочие. Помещался он в хорошем, благоустроенном доме, где жили только рабочие завода. Придя с работы, умывшись и поев, они шли отдыхать в клуб. Здесь были зрительный зал на 200 мест, а также несколько комнат, в том числе и пионерская. В клубе учились, отдыхали, веселились.

По сравнению с комсомольскими ячейками соседних предприятий - швейной фабрики имени Клары Цеткин, чаеразвесочной фабрики и другими - наша была наиболее крупной и считалась базовой (была такая система в то время). Будучи секретарем базовой ячейки комсомола, я выполнял поручения райкома комсомола: передавал некоторые указания райкома другим комсомольским ячейкам, проводил инструктивные совещания, организовывал обмен опытом работы и т. п.

Одновременно была у меня еще одна общественная обязанность - рабкор завода. Выборы рабкора проводились на общем собрании рабочих завода. Рабочие корреспонденты выбирались не в какую-либо определенную газету, а для работы в любой газете, главным образом в местных, московских. Они писали туда небольшие заметки и о плохом, и о хорошем, не оглядываясь на то, как на это посмотрит начальство. К чести руководства завода, прежде всего директора Иванова, как мы его называли - «красного директора», взгляд на рабкоровскую работу у него и у других товарищей был правильный. Я никогда не испытывал с их стороны никакого давления.

После года работы на заводе я задумал пойти учиться. Мысль эта меня не оставляла, и по путевке райкома комсомола в конце концов поступил на учебу в Центральный дом коммунистического воспитания рабочей молодежи, который помещался в здании, где теперь находится Центральный Дом Советской Армии. Сдав необходимые экзамены, получил место в общежитии и перебрался туда. Однако когда пришел к секретарю парторганизации завода, чтобы согласовать с ним вопрос о новом секретаре комсомольской ячейки, то услышал:

- Мы тебя с завода не отпустим. Учиться еще успеешь. Сейчас ты нужен здесь.

Собралось партбюро, вынесли решение: не отпускать.

Пришлось забрать из общежития Центрального дома свои пожитки, а из канцелярии - документы и вернуться на завод.

Умер Владимир Ильич Ленин. В глубокий траур погрузились города и села. Помню, весть о смерти В. И. Ленина застала меня дома. Как клинок вонзилась в сердце боль. Как же мы будем без Ленина? Наутро, чуть свет, ушел на завод. Помню сосредоточенные лица наших отцов и матерей, сверстников и товарищей, траурный заводской митинг.

Страна глубоко скорбела о своем вожде. Комсомольцы за эти дни как-то сразу повзрослели, почувствовав на своих плечах огромную ответственность за выполнение ленинских заветов.

В эти дни началось массовое вступление рабочих в партию.

Лучшие комсомольцы завода стали коммунистами. В их числе был и я. Каждому комсомольцу райком комсомола давал рекомендацию. Нас вызвали в Бауманский райком. На беседе спрашивали, как мы понимаем звание члена партии, что сейчас, в дни великой утраты, требуется от коммунистов и рабочих, кто может быть членом партии, что требует партия от молодых коммунистов, работающих в комсомоле? Вопросы эти задаются и сейчас, но тогда они звучали по-особенному. В августе 1924 года я стал кандидатом в члены РКП(б), а членом партии - в марте 1925 года.

Партийная организация завода была в то время небольшой - человек около тридцати, но каждый коммунист был бойцом за линию партии. Помню Дрожжина, старого рабочего, вступившего в партию в период ленинского призыва. Совсем неграмотный, он был замечательным агитатором и прекрасным оратором. Около него, авторитетного рабочего, всегда собирались люди, чтобы послушать объяснение текущих событий. Помню и других рабочих, таких, как Ушаков. Карамзин, который давал мне рекомендацию в партию, а также секретаря партбюро Терехина и других. Многие из них были выдвинуты потом на ответственные посты.

Весной 1924 года наша ячейка поставила вопрос перед рай-бюро юных пионеров об организации при нашем заводе пионерского отряда и о выделении нам пионервожатого. В то время пионерские отряды организовывались при предприятиях. Районное бюро выделило нам пионервожатого. Провели запись детей. Потребовались форма, галстуки, знамя, горн, барабан. Какой же отряд без этого? Завком пошел навстречу - выделил необходимые деньги. И вот мы с Розой, так звали пионервожатую, на заводском выезде (пролетка на дутых шинах) едем на Никольскую улицу, ныне улица 25-го Октября, закупать имущество. Едем, важно покачиваясь на мягких «дутиках» и рессорах, по булыжной мостовой - асфальта тогда в Москве не было.

В клубе состоялось торжество по случаю создания 43-го отряда юных пионеров Бауманского района. Меня избрали почетным пионером отряда, повязали галстук и вручили книжку с законами и обычаями юных пионеров, написанную ребятами цветными карандашами. С этого времени в клубе встречались три поколения манометровцев. У пионеров была своя комната, там они играли и занимались. Когда в клуб приходили мы, комсомольцы, для ребят это была огромная радость. Они окружали нас, висли на шее, руках, начиналась возня, шутки и песни, пока вожатая с поддельной строгостью не призывала нас к порядку.

В декабре 1924 года в моей жизни произошла серьезная перемена. Меня выдвинули на работу в райком комсомола, в отдел политпросветработы. Партийная и комсомольская организации согласились. Так я перешел в Бауманский райком, но в парторганизации остался на заводе. Хотя и небольшой срок три года, но они были очень насыщены для меня многими событиями, Я принимал участие в организации комсомольской ячейки и был ее секретарем. Стал кандидатом в члены партии, потом вступил в члены РКП(б). Организовал пионерский отряд.

Завод «Манометр» в жизни нашей семьи вообще занимает особое место. На нем более сорока лет проработал мой отец. Оттуда он ушел на пенсию и до конца дней своих считал «Манометр» родным заводом. Я и мои два брата также трудились на этом заводе. Где бы я потом ни работал, считал, что коллектив «Манометра» всегда имеет право меня спросить, что я делаю и как работаю, если нужно, то и отозвать обратно, если я как выдвиженец завода не оправдываю оказанного доверия. В то время существовал такой порядок: рабочие, рекомендуемые на партийную, хозяйственную и советскую работу, периодически отчитывались на заводских собраниях, если они не справлялись со своими обязанностями, их отзывали снова к станку.

В декабре 1924 года началась моя работа в Бауманском райкоме комсомола. В Москве в то время было всего шесть районов. Бауманский охватывал большую территорию. Начинался он от Ильинки, ныне улица Куйбышева, и Мясницкой, теперь улица Кирова, и шел к Семеновской заставе, Преображенской площади, в Лефортово и т. д. В районе было много крупных предприятий, таких, например, как моторостроительный завод «Икар», «Манометр», затем фабрика имени Клары Цеткин, электроламповый завод, несколько типографий и текстильных фабрик. В то же время здесь располагалось и значительное количество учебных заведений: МВТУ имени Баумана, педагогический институт имени К. Либкнехта, Промышленно-экономический институт, межевой, строительный и другие. Всего - более 15 учебных заведений. Были и научно-исследовательские институты, среди которых выделялся ЦАГИ. При такой «насыщенности» мы не испытывали недостатка в пропагандистских кадрах, руководителях политшкол и кружков.

В самом райкоме было много хороших товарищей и толковых организаторов. Отдел политпросвета, в который я попал, возглавлял Василий Чемоданов. Через некоторое время Чемо-данова выдвинули на работу в Московский городской комитет комсомола, а потом избрали первым секретарем КИМа - Коммунистического Интернационала Молодежи. Секретарем Бауманского райкома комсомола был в ту пору Семен Федоров, впоследствии возглавлявший ряд обкомов и крайкомов комсомола и ставший заворгом КИМа. До Федорова Бауманским райкомом комсомола руководил Александр Косарев - будущий генеральный секретарь ЦК ВЛКСМ, организатор комсомольского движения в нашей стране. Это был настоящий вожак молодежи, беспредельно преданный партии коммунистов. Шестнадцатилетним парнем он стал членом партии и с оружием в руках защищал Советскую власть. Комсомольский актив района был замечательный, боевой.

Секретарем Бауманского райкома партии был тогда А. М. Цихон, до революции также работавший на заводе «Манометр». Орготдел возглавлял П. Т. Комаров, впоследствии секретарь ряда обкомов партии и заместитель председателя Комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б). Один из инструкторов райкома, С. А. Акопов, после окончания МВТУ назначенный директором Уралмашзавода, стал наркомом автомобильной промышленности.

С самого утра в райкоме кипела работа. Мы развернули большую политико-просветительную и культурную деятельность на заводах, предприятиях и в учреждениях. Организовывались политшколы, кружки политграмоты, лекции на политические и бытовые темы, доклады. Заботой окружали созданные еще в 1923 году общеобразовательные школы при заводах. Их было более 35. В них преподавались чтение, грамматика, арифметика, география, естествознание и политграмота. Стремление рабочей молодежи к знаниям было очень большим. Особой заслугой Александра Косарева являлось еще и то, что в бытность его секретарем Бауманского райкома комсомола он сделал многое, чтобы эти школы стали настоящими рабочими университетами.

А вечером все комнаты и коридоры в райкоме заполняла молодежь. В комнатах шли совещания и беседы, а в коридорах юноши и девушки ожидали вызова на комиссии по приему в комсомол. Иногда работало несколько комиссий сразу, и обязательно во главе с членом бюро райкома. Приходили будущие комсомольцы в райком вместе с секретарями ячеек, они же давали характеристику вступающему. Вступавший вызывался на беседу. Работа в приемочных комиссиях была интересной. Перед нами проходило комсомольское пополнение, которое оставляло хорошее впечатление своей одухотворенностью, высокой настроенностью, серьезным отношением к делу. Иногда сразу было видно, что парень или девушка будут активистами комсомола.

В марте 1926 года состоялся VII съезд ВЛКСМ. Я был избран членом ЦК ВЛКСМ. Съезд проходил в филиале Большого театра, его тогда называли театром Зимина. С приветствием к съезду обратился М. И. Калинин. Съезд решил переименовать Российский Коммунистический Союз Молодежи во Всесоюзный Ленинский Коммунистический Союз Молодежи. Дни съезда были днями большого творческого напряжения и в то же время большим праздником. Прения продолжались и в перерывах между заседаниями, в кулуарах, вечерами.

Все это время меня не оставляла мысль об учебе. Правда, еще работая на заводе, учился вечерами на электротехнических курсах, но этого было мало. И я попросил в ЦК комсомола перевести меня на работу, которую мог бы совмещать с учебой. В 1927 году меня утвердили представителем ЦК ВЛКСМ во Всероссийский комитет по промышленно-экономическому образованию и назначили заместителем председателя комитета. Кроме промышленно-экономических вузов, над которыми шефствовал комитет, под его опекой находились техникумы этого профиля и школы конторско-торгового ученичества. Все это кровно интересовало комсомол. Работая в комитете, я имел возможность вечерами готовиться для поступления в вуз и осенью 1927 года поступил в Промышленно-экономический институт, который позднее стал называться Инженерно-экономическим институтом имени С. Орджоникидзе. Учился я на машиностроительном факультете.

Первые два года занимался на вечернем факультете, днем работал. Затем перешел на дневное отделение. Но отдаться всецело учебе опять не удавалось: меня избрали секретарем парторганизации института. Институт тогда находился в стадии формирования. Много дискутировали о том, какое место должны занимать инженерные и какое экономические дисциплины. Студентам хотелось быть в основном инженерами со знаниями экономики. Институт одновременно и строился, в основном силами студентов. Пришли на первый курс парттысячники. В целях увеличения в вузах рабочей и партийной прослойки партия направляла коммунистов-рабочих 25-30 и даже 36 лет на рабфаки и на курсы по подготовке в счет парттысячи. Это были люди, знавшие жизнь и цену знаниям Стремление к познанию было велико, учились они все прилежно, хотя некоторым из них наука давалась с большим трудом.

Когда я перешел на последний курс, меня освободили от обязанностей секретаря, чтобы вплотную занялся учебой. В этот период прослышал о лекциях, организуемых обществом техников-марксистов. Председателем этого общества, помещавшегося на Волхонке, был один из соратников В. И. Ленина - крупный ученый Ф. В. Ленгник. Начав посещать лекции, я познакомился с одним из учеников Н. Е. Жуковского по МГУ и одним из организаторов Красного Воздушного Флота - П. С. Дубенским. В обществе техников-марксистов он возглавлял авиационную секцию, а работал заместителем начальника Военно-воздушной академии имени Н. Е. Жуковского. Выглядел он довольно сурово, всегда был сосредоточен, улыбался редко, но был удивительно скромным человеком, даже застенчивым. Никогда не повышал голоса, а если начинал сердиться, то говорил еще тише и переставал смотреть на собеседника. Это с его стороны был самый большой «разгон».

В ту пору многие проявляли интерес к авиации. Еще в марте 1921 года на X съезде РКП(б) обсуждались мероприятия по дальнейшему строительству и укреплению Воздушного Флота. Боевым девизом молодежи двадцатых годов стал призыв партии: «Трудовой народ, строй Воздушный Флот». В марте 1923 года в стране было создано Общество друзей Воздушного Флота. Проявляя большой интерес к авиации, авиастроению, и я стал заниматься в обществе техников-марксистов, где слушал лекции и доклады по авиационной тематике. Помимо теоретических дисциплин за время учебы я прошел и производственную практику. Литейное дело изучал на «Красном пролетарии», мартеновское - на заводе «Серп и молот», технологическую практику проходил на АМО, теперь ЗИЛ, и на 1-м Государственном подшипниковом заводе.

Окончив институт, получил направление на один из заводов Гражданского воздушного флота и стал там начальником отдела организации производства. Завод этот вскоре перешел в авиационную промышленность, а в Главном управлении ГВФ остались только ремонтные предприятия. Вскоре, однако, я понял, что для работы в авиационной промышленности моих знаний недостаточно. При очередной встрече с П. С. Дубенским поделился с ним своими мыслями. Он порекомендовал мне перейти в Военно-воздушную академию имени Н. Е. Жуковского, где в то время под его руководством шла большая опытно-конструкторская работа. Ему был подчинен научно-исследовательский отдел, который направлял, организовывал и координировал научные исследования всех факультетов и кафедр, всех ученых и преподавателей академии. Дубенский посоветовал мне пойти инженером в этот отдел и одновременно посещать те лекции и семинары, которые будут меня интересовать. Это отвечало моим стремлениям, и он обратился с ходатайством в соответствующие организации о переводе меня в Военно-воздушную академию.

В начале 1933 года я был переведен в академию и стал работать там в научно-исследовательском отделе в должности инженера по вольному найму, но с нетлением военной формы. Знаков отличия я тогда не имел и внешне выглядел так, как слушатели академии, поступившие туда не из армии, а с «гражданки». Это облегчало мне посещение лекций и лабораторных занятий.

Военно-воздушная академия имени Н. Е. Жуковского в то время была единственным высшим военным авиационным учебным заведением, которое готовило инженеров-механиков, конструкторов, инженеров-эксплуатационников, а также занималось переподготовкой авиационных командиров. Видимо, потому, что это было единственное военное учреждение, где готовились кадры высшей квалификации для авиации, здесь преподавали известные ученые - буквально цвет страны.

В первые годы работы я подчинялся непосредственно заместителю начальника академии П. С. Дубенскому. Крупный ученый и организатор науки, он возглавлял до работы в академии научно-технический комитет Управления ВВС. Общение с ним помогло мне существенно расширить общий кругозор и углубить познания в авиации. Важную роль играли и встречи по долгу службы с другими крупными учеными-преподавателями, с одаренными людьми из слушателей академии. Как заместитель председателя бюро Общества изобретателей академии, я был тесно связан с его руководителем - начальником эксплуатационного факультета Андреевым. Вспоминаю выдающихся ученых - И. И. Артоболевского, Б. Н. Юрьева, Н. Г. Бруевича, В. С. Пышнова, В. Ф. Болховитинова, В. В. Уварова, Б. С. Стечкина, В. П. Ветчинкина и других. Хотя работа у меня была в основном организационная, я должен был понимать, о чем идет речь, знать состояние дела, представлять перспективы развития авиационной науки и техники. Вскоре меня избрали еще и ученым секретарем научного совета академии.

В академии в то время строился самолет-гигант с 12 двигателями. Этой работой была занята большая группа профессоров и преподавателей, организационно оформленных в Особое конструкторское бюро. Тут работали В. Ф. Болховитинов, который впоследствии принял большое участие в создании первого в нашей стране самолета с жидкостно-реактивным двигателем, видный специалист в области прочности конструкций М. М. Шишмарев, знаток винтомоторной группы Е. Е. Дзюба и многие другие крупные ученые. Общее руководство созданием самолета-гиганта осуществлял П. С. Дубенский. Строились самолеты, сконструированные нашими преподавателями и слушателями, и в мастерских Военно-Воздушных Сил, например самолет профессора В. С. Пышнова, крупного теоретика в области аэродинамики, авиетка конструкции слушателей академии- А. И. Микояна, Самарина и Павлова, самолет «Кукарача», сконструированный также группой слушателей.

Все, кто связан с авиацией и ее наукой, представляют, какие замечательные ученые работали над подготовкой военных инженеров Военно-Воздушного Флота, и, конечно, эти труды не пропали даром. Были подготовлены замечательные кадры специалистов.

Хочу сказать и о руководстве академии. За время моей работы сменилось два начальника академии. Третьим был А. И. Тодорский. До академии он руководил высшими военными учебными заведениями Красной Армии. Александра Ивановича Тодорского хорошо знали в армии. Его брошюру «Год с винтовкой и плугом 1917» в свое время высоко оценил В. И. Ленин, назвав ее замечательной книгой.

Чтобы не повторяться, упомяну лишь о том, что особенно запомнилось.

Для преподавателей были организованы занятия английским языком, но из-за большой занятости многие посещали их нерегулярно. В числе их был и В. Ф. Болховитинов, который кроме преподавательской работы занимался строительством цельнометаллического бомбардировщика собственной конструкции и, конечно, был сильно перегружен. И вот однажды - приказ по академии. В. Ф. Болховитинову объявлялся выговор за непосещение этих занятий. Виктор Федорович пошел к начальнику академии выяснить, почему именно ему объявлен выговор, когда в этом нарушении повинны многие. Выслушав его, Тодорский ответил своим окающим говорком:

- А что мне другому-то выговор выносить - не подействует. Вот если Болховитинову, тогда каждый подумает: дело серьезное.

Среди множества других случаев память удержала еще один. Как-то, проходя по круглому залу Петровского дворца, Тодорский встретил спешившего на лекцию известного и одного из наиболее уважаемых профессоров академии - Бориса Михайловича Земского. Звонок прозвучал уже минут пять назад, и Тодорский сделал профессору замечание:

- Борис Михайлович, вы опаздываете на лекцию!

- Александр Иванович,- услышал он в ответ,- я не могу опоздать на лекцию: без меня она не начнется.

- Конечно,- улыбнулся Тодорский,- без вас она не начнется. Но перемножьте, профессор, пять минут на число слушателей в вашей аудитории и вы увидите, сколько знаний и сколько удовольствия они потеряли.

Земский на лекциях стал появляться вовремя.

Общаться с Александром Ивановичем было очень приятно. Высокий, полный, с бритой головой, он говорил окая, не торопясь, почти всегда с юмором. Его пухлое розовое лицо редко не искрилось улыбкой, а глаза - небольшие, с белесыми бровями - в это время были почти невидимыми.

Тодорский глубоко вникал в работу научного совета академии, что мне, как ученому секретарю, было очень заметно.

Яркое впечатление осталось у меня от приездов в академию начальника Управления Военно-Воздушных Сил Якова Ивановича Алксниса. Видел я его всего несколько раз, однажды даже докладывал ему план научно-исследовательской работы в академии. Алкснис был очень требователен и строг. К каждому его приезду, если об этом удавалось узнать заранее, мы готовились очень тщательно. И в смысле общей готовности, и в смысле внешнего порядка. Не говорю уж о чистоте помещений, лабораторий, опрятности одежды, белизне подворотничков - многие повторно брились, если визит бывал не с утра. Доклады Я. И. Алкснис признавал только деловые, причем короткие и четкие. Свой рабочий день он начинал с аэродрома, личных полетов на самолетах. В летний лагерный период Яков Иванович на своем самолете перелетал из лагеря в лагерь, проверяя подготовку личного состава. По поручению Я. И. Алксниса научно-исследовательскую работу в академии проверял Ф. Ф. Новицкий, бывший генерал царской армии, выполнявший у Якова Ивановича особые поручения. Это был широко образованный и очень скромный человек.

Работы в академии у меня было много. Меня не раз избирали в партийные органы подразделений академии, был и секретарем парторганизации штаба, а в начале 1937 года стал еще и членом райкома партии. Несмотря на такую нагрузку, работал с большим интересом. Поначалу я жил далеко от академии. Поэтому уезжал из дому рано, а возвращался поздно. Иной раз так за день накрутишься, что забываешь о еде, а спохватишься - уже все закрыто и столовая, и буфет. Потом дали квартиру рядом с академией. Это экономило много сил.

В один из дней августа 1937 года меня вызвали в Ленинградский райком партии. Секретарь райкома расспросил о том, как я работаю и живу. Рассказал все как было: работа интересная, дел много, жаловаться не на что. Выслушав это, секретарь сказал:

- Завтра в девять часов вечера будьте в приемной первого секретаря Московского комитета партии.

В назначенный час явился туда. Ждать пришлось долго, секретарь где-то задерживался. Наконец он приехал. Приглашают. Вхожу в кабинет Н. С. Хрущева. Вид у него усталый, чем-то недоволен. Спросил, где я работал прежде, что делаю сейчас. И вдруг неожиданный вопрос:

- Вы по национальности татарин?

- Нет,- отвечаю,- русский. Родился в двадцати километрах от Москвы, в деревне Михайловское, там полдеревни Шахуриных.

Разговор пошел дальше. И тут Хрущев говорит:

- Центральный Комитет партии имеет в виду назначить вас парторгом ЦК на крупный авиационный завод. Как вы на это смотрите?

Ответил, что не хотел бы уходить из академии, нынешняя работа мне нравится.

- Сейчас,- пояснил он,- есть установка ЦК посылать на партийную работу в промышленность инженеров.

Тогда я заметил, что не хотел бы расставаться с армией. К тому времени я уже имел звание военного инженера второго ранга.

- А вы останетесь в кадрах армии. Возразить мне было нечего:

- Если надо, я готов.

- Ну вот и хорошо. На днях вас вызовут в ЦК.

Академию покидал с большим сожалением. За пять лет привык к напряженной, творческой обстановке, к людям, сработался с ними.

Авиационный завод, где я стал парторгом ЦК ВКП(б), был одним из крупнейших предприятий авиационной промышленности. В то время завод готовился к выпуску цельнометаллического американского самолета «Вулти» вместо нашей «Чайки». Осваивали большое количество закупленного за границей оборудования - падающие молоты, прессы, специальные станки. Парторганизация завода насчитывала более тысячи человек. Теперь такая организация существовала бы на правах райкома, а стало быть, имела целую сеть первичных парторганизаций, где рассматривались бы прием в партию или персональные дела, другие вопросы, а партком только утверждал их решения. А у нас все решали на общем собрании. Хорошо, что поблизости находился вместительный Дворец спорта, так как на открытые партсобрания собиралось более двух тысяч человек.

Парторгом ЦК партии на заводе до меня был Сергей Иванович Агаджанов - хороший коммунист, замечательный организатор. Его брата, работавшего в Народном комиссариате путей сообщения, арестовали, из-за чего Сергей Иванович был отстранен от должности. Но на заводе он остался и продолжал работать в качестве начальника цеха. Когда я стал наркомом, то порекомендовал Сергея Ивановича на должность директора одного авиационного завода. В своей дальнейшей работе он меня не подвел.

Поскольку я был парторгом ЦК, райком рекомендовал общему партийному собранию избрать меня и секретарем парткома завода. Вместе со мной в партком вошли и другие коммунисты - рабочие и инженеры, которых на заводе хорошо знали, которым вполне доверяли.

Директором завода был в то время А. Ф. Сидора, в прошлом директор Харьковского тракторного завода. Человек грамотный, знающий производство. Однако самолеты он до этого не строил и потому чувствовал себя на новом поприще довольно неуверенно. Главный инженер завода Шекунов был, напротив, опытным самолетостроителем, инженером с большим стажем. Но в условиях перестройки завода на новую технологию и новую технику не проявлял необходимой решительности.

Разбираясь во всем, беседуя с руководителями служб - коммунистами и беспартийными, я видел, что темп перевода завода на новое производство очень низок, нет твердого, уверенного руководства. Понял, что поддержку нужно искать у партийного актива, кадровых рабочих, к ним прежде всего обращаться, вооружать их новыми задачами и планами. Коллектив завода заслуживал самой высокой похвалы. Многие работали на заводе очень подолгу, нередко целыми семьями - отец и сыновья. Рабочие были высокой квалификации. По схеме, нарисованной конструкторами, а иногда и без схем могли сделать сложные детали. Мастер медницкого цеха Курсков свои приемы демонстрировал на сцене заводского клуба. Это были люди, воспитанные на авиационных традициях. Если нужно было что-то сделать, особенно для армии, коллектив завода считал делом чести выполнить работу добротно и в срок.

Всевозможные трудности возникали каждый день, и многое нужно было решать парткому, мне как парторгу ЦК. Этим я и был занят, стараясь вникнуть во все глубоко, с пользой для завода. Вскоре меня избрали членом бюро райкома партии. Это, конечно, прибавило новые нагрузки.

В первое время я очень беспокоился, созывая общие партийные собрания, ставя на них вопросы партийной или хозяйственной работы. Времени на тот или иной вопрос отводилось мало. Короткое сообщение, выступит один - за, другой - против, максимум еще по одному человеку-и уже кричат: «Ясно, давайте решать». Думаешь, сумеют ли так быстро разобраться? Ведь я с тем или иным человеком сидел часами. Правильно ли решил? Ведь речь шла о важных делах, часто о судьбах коммунистов. И каждый раз с удивлением и радостью убеждался: правильно решают, несмотря на краткость обсуждения. Видимо, знание людей, партийная принципиальность и рабочее, классовое чутье безошибочно в абсолютном большинстве случаев подсказывали, как надо поступить. Неискренность, желание обойти острые углы люди сразу чувствовали и тут же реагировали. Пассивных на партийных собраниях, а тем более на активах не видел. Замечательный был коллектив.

В 1937 году впервые проводились выборы в Верховный Совет СССР. Все делалось в первый раз: выдвижение кандидатов, доверенных лиц, комплектование избирательных комиссий, подбор помещений и их оформление. Митинги проходили часто под открытым небом - настолько они были многочисленными. А когда собирались избиратели со всех участков, то шли на стадион. Подготовка митингов и их проведение требовали больших забот и хлопот. К этому добавлялся еженедельный инструктаж агитаторов, беседы с ними, а их - сотни... Но и с этим делом мы справились.

В январе 1938 года меня вызвали в ЦК ВКП(б). Секретарь ЦК Г. М. Маленков, ни о чем не расспрашивая, сразу сказал:

- Вы, наверное, слышали, что начальником Главного управления гражданского воздушного флота недавно назначен известный летчик Герой Советского Союза Молоков. ЦК партии хочет перевести вас на работу в это Управление его заместителем. Как вы на это смотрите?

Поблагодарив за доверие, я заметил, что переводить меня сейчас с завода было бы нецелесообразно. Завод очень важный, находится на этапе освоения нового оборудования, новой прогрессивной технологии и нового самолета. При недостаточно уверенном хозяйственном руководстве заводом очень велика роль партийной организации. Я работаю всего полгода, только успел узнать актив, познакомился с руководством предприятия. В начальной стадии находится ряд перестроек, и мой уход не будет понят. А дальше сказал, что мы намечаем сделать в ближайшее время.

Маленков, помедлив, ответил:

- Ну хорошо, я доложу об этом товарищу Сталину. Но вы все же познакомьтесь с Молоковым, сейчас я позвоню ему.

- На работу в это Управление,- продолжал я,- порекомендовал бы преподавателя Семенова из Военно-воздушной академии, которого знаю еще по комсомольской работе, или Белахова, слушателя последнего курса академии. Мне кажется, они подойдут для этого дела.

К слову сказать, обоих товарищей вскоре назначили на новую работу: И. Е. Семенова - заместителем к Молокову, а Л. Ю. Белахова - к О. Ю. Шмидту в Главсевморпуть.

При разговоре с Молоковым я познакомил его с ситуацией, которая сложилась на заводе.

Василий Семенович оживился:

- Я вас хорошо понимаю. Для меня самого назначение на пост, который я сейчас занимаю, совершенно неожиданно. Сидел в театре. Вызвали, поговорили. И вот я начальник Главного управления гражданского воздушного флота. С чего начать, еще толком не знаю. Я летчик, командир летного подразделения, и все.

Я попытался поддержать Молокова:

- Ну вот это и важно. Вы летчик и замечательный летчик, а остальное освоите. Желаю успеха.

На этом закончилось наше первое знакомство. Продолжилось оно уже в 1940 году, когда я был назначен наркомом авиационной промышленности.

На заводе я никому не сказал о вызове, тем более, что на другой день мне позвонил Г. М. Маленков и сказал, что Сталин согласился с моими соображениями.

А завод продолжал осваивать новое оборудование и новую технологию. Вместо ручной выколотки капотов моторов, коков винтов и других изделий стали применять автоматическую их обработку на падающих молотах. Многие детали изготовляли под прессом, дюралевые профили - на зиг-машинах. Отдельные детали, узлы переводили на сварку. В целом это был значительно более прогрессивный процесс, который по мере получения все большего количества нового оборудования внедрялся и на других заводах авиационной промышленности. И хотя американский самолет по ряду причин не пошел в серийное производство, освоение его сыграло очень существенную роль. На заводе произошла реконструкция. Были созданы цех нормалей, фюзеляжный, цех шасси и т. д. Улучшились обработка винтомоторной группы, организация работ по подготовке самолетов к облету, проведение самих облетов. Летчики-испытатели на заводе перестраивались на новый ритм. Это были люди с большим опытом и знанием летного дела, которыми до сих пор гордится авиационная промышленность. Владимир и Константин Коккинаки, А. И. Жуков, братья Давыдовы, В. А. Степанченок и другие считали себя частью заводского коллектива и вносили свою лепту в общее дело.

Моя жизнь входила в новую колею. Однако судьбе было угодно вмешаться вновь. В конце апреля 1938 года после окончания работы меня снова вызвали в ЦК.

- Центральный Комитет рекомендует вас первым секретарем Ярославского обкома партии,- сказали мне.- Сегодня вам нужно собрать партком и сдать дела, а завтра выехать в Ярославль. В понедельник утром там созывается пленум обкома.

Понял, что вопрос решен без меня.

- Когда же я соберу партком, ведь все разошлись с завода до понедельника?

- Партком соберите сегодня.

Так началась моя партийная работа такого масштаба, о котором я прежде и подумать не мог. На пленуме Ярославского обкома партии, рассказав о себе, я дал слово приложить все усилия, чтобы оправдать доверие ЦК и областной партийной организации. Меня избрали первым секретарем обкома и первым секретарем горкома партии. В то время первые секретари обкомов одновременно избирались и первыми секретарями горкомов.

В обкоме и горкоме работали в большинстве своем молодые, способные и преданные делу люди. Заведующим партийно-организационным отделом был А. Д. Крутецков, знающий человек, тесно связанный с партийным активом и массами. Идеологический участок возглавлял хорошо подготовленный пропагандист и организатор А. А. Пузин, впоследствии заведующий Отделом печати ЦК ВКП(б) и председатель Комитета по радиовещанию. Вторым секретарем горкома был В. Я. Горбань, замечательный организатор и принципиальный коммунист, инженер, выдвинутый на этот пост автозаводцами. Потом он работал секретарем ЦК Компартии Молдавии. Секретарем обкома комсомола был Ю. В. Андропов, получивший хорошую закалку в Ярославском обкоме.

Избрание меня на руководящую партийную работу совпало с выходом в марте 1938 года постановления ЦК ВКП(б) «О рассмотрении парторганизациями апелляций исключенных из ВКП(б)». Это постановление было принято в соответствии с решением состоявшегося в январе Пленума ЦК ВКП(б), обсудившего вопрос «Об ошибках парторганизаций при исключении коммунистов из партии, о формально-бюрократическом отношении к апелляциям исключенных из ВКП(б) и о мерах по устранению этих недостатков». Не секрет, что репрессии, прокатившиеся по стране в 1936 и 1937 годах, необоснованные аресты людей и исключение из партии товарищей, которых окружающие знали как честных и преданных работников, нанесли значительный вред нашему общему делу, вызвали растерянность не только у коммунистов, но и у беспартийных работников. Вопрос «кому же теперь верить?» был у многих если не на устах, то в мыслях. Поэтому упомянутое постановление имело исключительное значение. В постановлении указывалось, что необходимо смелее и быстрее восстанавливать в партии необоснованно исключенных коммунистов, осудить допускавшееся ранее огульное исключение коммунистов из партии, привлекать к строжайшей партийной ответственности клеветников и карьеристов, порочащих честных коммунистов.

В соответствии с этим указанием Центрального Комитета обком и горком партии стремились сделать все, чтобы помочь быстрее разобраться в этих делах, призывали коммунистов работать, не оглядываясь, с доверием к окружавшим их товарищам, руководствуясь только интересами партии и государства. Не знаю, как в других местах, но у нас это сыграло большую роль в оздоровлении обстановки в партийных организациях, активизации их работы. Восстановленные в партии коммунисты вновь вливались в партийные коллективы. Появилась уверенность в работе, поднялась ответственность за порученное дело.

В этой обстановке как-то особняком выделялся начальник областного управления НКВД Ершов. Он работал тут уже несколько лет и активно влиял на решение многих проблем в области. Нередко слышалось: «Майор сказал, майор приказал». Видели мы Ершова только на заседаниях бюро обкома, куда он приходил в каком-то видавшем виды черном пиджаке и косоворотке. В форме появлялся лишь на торжественных заседаниях. Когда он звонил мне и просил назначить время для доклада, я всегда приглашал в кабинет прокурора области. Почти на все предложения начальника управления НКВД у него, как правило, были возражения, причем, как я видел, вполне обоснованные. Высказывал он эти возражения твердо, без боязни, что намного облегчало решение тех или иных вопросов. Ершов не мог не видеть, на чьей я стороне.

Как-то мы готовились к городской партийной конференции. И вот появляется в моем кабинете Ершов без предварительного звонка и предлагает арестовать ряд работников горкома партии, начиная с заведующего организационным отделом. Оснований для этого я не видел. Все обвинения основывались на слухах или косвенных показаниях, прямых улик не было. Понял, что это желание Ершова продемонстрировать на конференции свою работу по «очищению» парторганизации от «врагов народа». Дело требовало самого принципиального решения.

Не дожидаясь поезда на Москву, сел в машину и поехал в ЦК. Через четыре часа быстрой езды, миновав знаменитые русские города Ростов Великий и Переяславль-Залесский, был на месте. Секретарь ЦК ВКП(б) Г. М. Маленков, к которому я обратился, принял меня немедленно, хотя был удивлен, что я приехал без предварительного звонка:

- Что случилось?

Объяснил, что готовим городскую партконференцию, хотим провести ее под знаком подъема работы парторганизации, доверия к руководителям, активу, а начальник УНКВД, являясь в области как бы вторым центром, прикрываясь тем, что он друг Берии, что они вместе работали в Закавказье, предлагает арестовать трех работников горкома партии без достаточных оснований. По моему мнению, это попытка опять повернуть дело так, как это случилось в недалеком прошлом, и саму конференцию направить по ложному руслу - снова к недоверию друг к другу. Считаю такие действия противоречащими решениям январского Пленума ЦК.

Выслушав меня, секретарь ЦК попросил:

- Расскажите подробнее, как вы думаете провести конференцию?

А перед расставанием заметил:

- Так и действуйте, а о начальнике УНКВД мы посоветуемся и решим.

Не заходя ни в один отдел ЦК, я вернулся в Ярославль.

В тот же день Ершова вызвали в Москву, и больше мы его не видели. Начальником управления НКВД к нам прислали замечательного партийного работника Губина, который все делал в самом тесном контакте с обкомом партии. В управлении НКВД с помощью обкома навели порядок.

Ярославская область тогда включала и нынешнюю Костромскую. Всего - 52 района. Разнообразной была промышленность: машиностроительный, автомобильный и шинный заводы, завод синтетического каучука и лакокрасок, текстильная фабрика «Красный Перекоп», льнокомбинат и другие предприятия. Многоотраслевым оказалось и сельское хозяйство, гордостью которого были знаменитая костромская порода крупного рогатого скота, а также широко известные тутаевские овцы. Много лесов, а значит, и большое лесное хозяйство. Чрезвычайно важной была добыча торфа. Теплоэлектростанции работали исключительно на торфе, снабжая энергией и предприятия соседней Ивановской области. С одним лишь торфом было столько мороки, столько беспокойства, что немного прозевай, не уследи, не помоги вовремя - и остановятся все заводы и фабрики, станет вся промышленность двух областей. Случались такие трудные месяцы, когда торфа добывали в обрез. Тогда работали совсем без резерва, как говорится, с колес. Одно это держало в постоянном напряжении.

А сколько других дел. Ведь секретаря обкома касается буквально все - работа заводов и фабрик, состояние сельского хозяйства, снабжение продовольствием городов, обеспечение людей жильем, работа бань, прачечных, театров, клубов и т. п. И везде свои особенности. Я хоть и провел детские годы в деревне под Москвой, но, например, такой культуры, как лен, и в глаза не видел. А наступает сев. Чем сеять, хватит ли семян, как с техникой? А люди? Проезжая деревнями, видел много заколоченных домов. Очень мало весил тогда трудодень, и люди шли в города, на лесоразработки, на добычу торфа.

В обкоме и горкоме партии, да и в большинстве райкомов работали в основном молодые, но способные коммунисты. Почти всем нам недоставало опыта, но, главное, мы стремились действовать коллективно и дружно. Это избавляло от лишних ошибок. По телефону обменивались мнениями по тем или иным делам с другими обкомами. В ЦК обращались редко. Когда возникали сложные вопросы, обычно советовались с каким-либо отделом, а с секретарями - в особых случаях, имея уже готовое предложение, потому что обязательно спросят: «А что вы предлагаете?» Чаще всего согласятся, а иногда скажут: «Мы посоветуемся и сообщим вам наше мнение».

Работа в области меня захватывала. Большие, важные, интересные дела. И много беспокойства, подчас и тревоги. Чувствуешь: там недоработал, там не проверил. Везде хочется побывать самому, увидеть все собственными глазами.

Поехал на торфяные разработки. В основном там трудились женщины. Наши безотказные русские женщины. Все делают с улыбкой, шуткой. Много не требуют - спецобувь для работы в болоте, поближе горячее питание да хорошее отношение. Как важно - хорошее отношение. Иногда это заменяло все остальное. Побывал на торфоразработках. Стало яснее, что делать дальше, чтобы этот участок был более обеспечен, меньше вызывал тревог.

Вернулся, узнаю: собирается Всесоюзное совещание по лесоразработкам. Вызывают на это совещание. Снова надо ехать в лес, смотреть на месте, «почему и отчего растет вверх береза». Выясняем нужды рабочих, думаем о том, как поднять производительность труда в этой отрасли. На совещании выступал большой энтузиаст лесохозяйства страны нарком лесной промышленности Н. М. Анцелович. Слушал я его с большим вниманием: ведь область наша лесная, а дела шли не очень хорошо.

Осенью - уборка урожая, хлебозаготовки. Как раз в это время стал плохо работать резиновый комбинат. Из Москвы приехал представитель. Походили с ним по цехам. Днем, в обеденный перерыв, созвали митинг, вечером - партактив. Вскоре на комбинат прибыл парторгом ЦК Н. С. Патоличев - замечательный организатор, знающий дело. Работа стала налаживаться, настроение у людей поднялось, хотя не все шло еще так, как хотелось бы.

Пришла зима - и опять свои трудности. И многое - снова впервые. Напряжение большое, но обреталась уверенность, а это - наполовину успех.

В середине зимы раздался звонок из Москвы:

- Приезжайте завтра докладывать на оргбюро ЦК о работе обкома.

- Как завтра? Надо же подготовиться? Голос в трубке:

- А разве вы не знаете, что делаете?

- Знаю.

- Ну вот об этом и доложите. А кроме того, у вас уже около месяца находится инспектор ЦК. Так что завтра ждем вас к десяти часам утра.

Трубку положили. Я не мог прийти в себя. Шутка сказать, доклад в ЦК. Да еще первый. И вот так - завтра. Никак не мог поначалу сообразить, с чего начать подготовку. Был час дня, поезд на Москву отходил в одиннадцать вечера. Вот и все время. Пригласил секретарей обкома и горкома, заведующих отделами. Сказал о вызове в Москву. Спросил, какие у них соображения. Заговорили все сразу. Когда шум поутих, сказал:

- Доклада написать не успеем. Это ясно. Тогда выделим наиболее важное.

Высказался сам. Стали добавлять: об этом нужно сказать, об этом. Потом я сообщил собравшимся, что уже около месяца у нас находится инспектор ЦК.

- Кто его видел?

Оказалось, видели многие, кое с кем он даже беседовал, был в районах. Все считали, что я о нем, безусловно, знаю. Только для меня это новость.

В Москву со мной поехало несколько товарищей. И вместе с нами - инспектор ЦК. Я спросил его:

- Почему не зашли ко мне? Ответ его был прост и лаконичен:

- Не было невыясненных вопросов.

В Москве с вокзала я позвонил в ЦК. Мне сказали, что за нами послана машина. Однако ее нигде не было видно. В то время с первыми секретарями обкомов постоянно находился сотрудник охраны, чекист. Его я и попросил сходить на вокзал и позвонить еще раз насчет машины:

- Иначе мы опоздаем.

- Могу пойти только с вами,- ответил он.

- Кому я нужен? - попытался я его успокоить. А он опять:

- Не могу, инструкция.

Как правило, это были очень хорошие товарищи и помощники в командировках. Все для тебя сделают, а вот отойти от тебя не могут.

Пишу об этой задержке с машиной потому, что, когда мы вошли в зал заседаний, председательствующий А. А. Андреев сказал:

- Ну вот и ярославцы приехали. Слово имеет товарищ Шахурин.

И добавил:

- Для доклада о работе обкома вам пятнадцать минут.

В это время я еще шел от входной двери удлиненного зала, по обе стороны которого стояли столы с вертящимися стульями, а впереди - длинный стол с большим закруглением. Там сидели члены Секретариата и Оргбюро - А. А. Андреев, А. А. Жданов, А. С. Щербаков и заведующие отделами ЦК ВКП(б). В зале я увидел Надежду Константиновну Крупскую и Розалию Самойловну Землячку. Когда подошел к трибуне, понял, что подготовленные в обкоме тезисы доклада ни к чему: по ним нужно говорить не меньше часа. Перестраиваться пришлось на ходу. Сначала получилось, как мне показалось, немного путано и сбивчиво, потом все более уверенно и увлеченно. Говорил о том, как работает Ярославская парторганизация, что нам удалось сделать, что не удалось и почему, что намечаем на будущее. Приученный еще со времени работы в академии к военной дисциплине, укладываюсь в отведенный срок.

Мне задали несколько вопросов, и, отвечая на один из них, я «поплыл».

Жданов спросил:

- Какая у вас номерность льна?

Я еще плохо ориентировался в льноводстве и стал искать помощи у секретарей обкома, но так и не понял, что они подсказывали. Ответил, что вспомнилось:

- Три с половиной. Щербаков сказал:

- Мало.

Жданов согласился с ним.

Начались выступления. Все положительно отзывались о нашей работе. Андреев предложил признать ее удовлетворительной. Такую оценку приняли. Мне кивают головой: можно идти. И я иду к столам, где сидят ярославцы, еще не очень хорошо соображая, что все самое важное - позади. Когда проходил мимо стола, где сидели Крупская и Землячка, Надежда Константиновна остановила меня:

- Товарищ Шахурин, большое спасибо вам за доклад.

Я, как и каждый в нашей стране, с большим уважением относившийся к Крупской, был как-то ошеломлен этой благодарностью и спросил совершенно искренне:

- За что же?

- Видите ли,- сказала Крупская,- обычно секретари обкомов говорят цифрами и процентами о работе промышленности и сельского хозяйства, а вы говорили о людях. Это очень хорошо и интересно. И партийно.

Отошел я от Надежды Константиновны с ощущением, будто получил большую награду.

В хорошем настроении мы пообедали и уже начали собираться в обратный путь, когда мне сказали, что меня ищут, нужно явиться к одному из работников ЦК. Зашел и слышу:

- Вас решили рекомендовать секретарем Горьковского обкома партии.

- Как же так, я еще так мало сделал в Ярославле, столько планов - и уезжать? Мне говорят:

- Горький - еще более сложная область. И дальше уже более категорично:

- Дайте по телефону указание собрать назавтра пленум Ярославского обкома. Отчитайтесь и вечером выезжайте в Горький. В Ярославль мы будем рекомендовать секретарем обкома Патоличева. Мы его знаем.

Зашел к товарищу, который занимался Горьковской областной парторганизацией. Попросил рассказать, как там идут дела, на что нужно обратить внимание. Мне ответили, что сейчас там работает первым секретарем неплохой товарищ, но у него нет нужной для такой индустриальной области инженерной подготовки. Партийная организация в области крепкая, сильная, с хорошими традициями. Нужно найти путь к сердцу актива, к кадровым рабочим. Смеясь, товарищ добавил:

- Если с сормовичами не посоветуешься, чайку вместе не попьешь, ничего не выйдет. Орешек это крепкий, не каждому по зубам.

На душе тревожно: еще мало опыта. Как все получится? Позвонил домой, сказал, что надо готовиться к переезду.

- В Ярославле,- говорю,- только Волга. Поедем теперь туда, где и Волга и Ока.

Горький произвел на меня сильное впечатление. Прежде всего бросалась в глаза огромная индустриальная мощь: Красное Сормово, автозавод, машиностроительный завод, станкостроительный и многое другое. Потом старина: у вокзала - бывшее здание Нижегородской ярмарки, выше - горьковский кремль и дом бывшего губернатора, оперный и драматический театры, университет, музеи, а также знаменитый сад-откос на спуске к Волге, где летом по вечерам всегда играла музыка. Ну и природа - величественное слияние Волги и Оки. Из окон обкома была видна так называемая стрелка.

Шел январь 1939 года. В марте предстоял XVIII съезд партии. Нужно разобраться с делами, познакомиться с людьми, провести районные, городские и областную партконференции. А трудностей предостаточно. Главное внимание, естественно, индустрии. Кроме самого Горького это Дзержинск с его химической промышленностью, а также Муром, Павлове, Выкса, где были сосредоточены металлургия и машиностроение. Был еще и необъятный кустарный промысел - от искусных павловских умельцев, делавших изумительные ножи с бесконечным количеством изящных предметов, до семеновских кустарей, изготавливавших миллионы деревянных ложек, солонок, ковшиков и т. п.

Там, где занимались кустарным промыслом, можно было видеть такую картину: почти у каждого дома сидел на каком-то обрубке дед и ножом вырезал из дерева ложку, солонку, ковш, а рядом с ним один-два внука - то ли помогали, то ли мешали, но в общем-то учились и когда-то будут учить своих внуков. К этим деревянным ложкам я все время относился с глубоким уважением, возможно, еще и потому, что лет до двадцати я ел только деревянной ложкой. Когда теперь видишь в некоторых столовых или кафе алюминиевые обрубки - ложки и вилки, которые не хочется брать не только в рот, но и в руки,- всегда вспоминаю те приятные на вид и на вкус семеновские ложки, раскрашенные в яркие, радующие глаз цвета. Их производство надо бы продолжить.

Самое важное - узнать людей. Прежде всего руководителей горкомов и райкомов. Понять, на что можно рассчитывать, каковы реальные и потенциальные возможности того или иного партийца. Судить нужно не только по беседе, не только по первому впечатлению о человеке, хотя это и важно, но и по тому, как делается дело, каков человек в работе. Не всегда можно сказать с уверенностью, узнав, как идут дела в районе или в городе, плох или хорош тот или иной руководитель. В руководителя необходимо вглядываться пристально, видеть его в целом как личность, помогать расти. Это было тем более важно, что много в те годы пришло к руководству новых, молодых людей. Правда, в Горьковской области среди секретарей райкомов немало было и с опытом в пять и даже десять лет партийной работы, но большинство все же составляла молодежь. Само собой, я тоже постоянно помнил, что люди смотрят и на меня, оценивают и тоже между собой говорят: посмотрим, мол, на что ты способен.

Готовясь к районным и городским партконференциям, много бывал на местах, познакомился и с руководством области, и состоянием дел. Пришло время и городской партконференции в Горьком. И надо же так случиться, что при выборе президиума произошла заминка. Когда я спросил, есть ли отводы выдвинутому составу, поднялся один из делегатов:

- Даю отвод председателю горисполкома.

Мотивировка: когда председатель горисполкома в свое время работал начальником цеха на заводе, в этом цехе случилась авария; вроде бы тогда ставили вопрос даже о привлечении его к судебной ответственности.

- Вот поэтому и предлагаю отвести эту кандидатуру.

Можно понять мое положение. За столом президиума я пока один, посоветоваться не с кем. Решил обратиться прямо в зал, спросил, кто еще хочет высказаться по этому поводу. Желающих не оказалось. Посмотрел на секретарей, на актив - молчат. Надо вроде переходить к голосованию. Но это значит согласиться с отводом. А тогда последует и многое другое. Товарищ наверняка не будет избран в горком, а стало быть, и председателем горисполкома.

А где же ты, секретарь обкома, где твоя ответственность за подбор кадров?

Попросил делегатов разрешения высказать свои соображения и начал с того, что меня удивило молчание тех, кто выдвигал в свое время товарища Ефимова на эту работу. Разве они не знали об аварии? Я всего два месяца в Горьковской парторганизации, но уже несколько раз встречался с председателем горисполкома, слушал его доклады о состоянии городского хозяйства, и у меня сложилось впечатление о товарище Ефимове как о принципиальном коммунисте, знающем инженере и умелом хозяйственнике.

-Поэтому,- закончил я,- считаю, что его можно избрать в президиум.

Ефимова избрали в президиум единогласно. А на областной конференции - делегатом XVIII съезда партии. Потом он много лет был на крупной партийной и хозяйственной работе.

Горьковская парторганизация была здоровой, такой и осталась. Коммунисты могли очень крепко покритиковать обком или горком, его работников или поддержать такую критику, но стоило в этой критике появиться элементам фальши, личных счетов, они немедленно отвергали все наносное, поддерживали руководителей. Об этом у меня сохранились светлые воспоминания, как и вообще о работе в Горьковской парторганизации. Коммунисты хорошо принимали того, кто честно говорил о трудностях, по-деловому ставил задачи.

Конференции в целом прошли хорошо. К съезду мы пришли с большим подъемом.

Несмотря на то что жил я почти рядом с обкомом, из дому уходил рано утром, возвращался поздно ночью. Обедал в обкомовской столовой не более 20-30 минут. Это был единственный за весь день перерыв. Так работали все. Когда становилось трудно, скажу честно, даже муторно, а так бывало частенько, ведь в большинстве случаев занимаешься такими делами, которые тормозят, выправляешь, где плохо, тогда я ехал на какой-нибудь завод, и это возвращало нужное настроение. Походишь по цехам, поговоришь с руководителями, рабочими и снова чувствуешь прилив сил, получаешь необходимую зарядку.

Пришло время, и горьковская делегация отправилась на XVIII съезд партии. На съезде кроме отчетного доклада Центрального Комитета рассматривался Третий пятилетний план развития народного хозяйства СССР на 1938-1942 годы и изменения в Уставе партии. Мне довелось выступить в обсуждении Отчетного доклада. Съезд наметил большие перспективы, высокие темпы роста во всех отраслях промышленности и в сельском хозяйстве. Для улучшения продовольственного снабжения было решено создать вокруг крупных городов, в том числе и вокруг Горького, картофельно-овощные и животноводческие базы, обеспечивающие полностью эти центры овощами, картофелем и в значительной степени молоком и мясом. Как это выручило жителей многих городов страны в годы войны!

В жизни партии съезд - большое событие. Это смотр рядов, подведение итогов достигнутому. Это и наметка на будущее: каким путем идти дальше, что делать в первую очередь, на чем сосредоточить основные усилия партии и народа. Для каждого коммуниста, тем более для делегатов съезда, наделенных особым доверием и ответственностью, это были дни и высокой торжественности.

Все делегаты из Горького были впервые избраны на партийный съезд, поэтому можно понять наше волнение. Осмысливание докладов, речей, подготовка собственных выступлений, взаимная информация об очередных, особенно трудных делах, вечерние встречи с некоторыми наркомами - все это занимало время полностью, без остатка. Меня избрали членом президиума съезда, а при выборах руководящих органов - членом Центрального Комитета партии. Это рождало чувство большой ответственности. Столько уже получил авансов, которые нужно оправдать.

А весна выдалась трудная, засушливая, без единого дождя. В южных районах области назрела угроза гибели озимых и яровых. Почти каждый день приходилось советоваться с областными и районными работниками, председателями колхозов. Особенно часто, помню, разговаривал с председателем колхоза «Алга» М. Саберовым, человеком талантливым, опытным, депутатом Верховного Совета РСФСР.: Саберов был татарин, и в колхозе, которым он руководил, большинство колхозников тоже были татары. Говорил он по-русски плохо, выучился русскому языку уже на выборной работе, но каждое его выступление на совещании или конференции все выслушивали с большим вниманием. В одной из последних бесед, которая состоялась в обкоме, Саберов сказал, что, если в ближайшие три дня не будет дождя в южных районах, придется все пересеивать. А где взять семена? Да и что даст пересев, если не будет дождя? Эти вопросы очень тревожили. В выходные дни все работники обкома партии и облисполкома отправлялись в разные районы. Выезжал, естественно, и я. Едешь, а за машиной огромное облако пыли - такая стояла сушь. Кое-где все же дожди прошли. Всходы немного повеселели. Однако частично пришлось и пересеивать. Трудная весна породила трудное лето. Осенью решили перевести часть скота на зимовку в северные лесные районы. Там с заготовкой сена обстояло лучше.

С началом навигации и сплавных работ потребовало к себе внимания Волжское пароходство, управление которого находилось в Горьком. Если, к примеру, для Балахнинского бумажного комбината не удалось бы перегнать древесину на зиму по реке, то потом по железной дороге ее нужно было бы подвозить по эшелону каждый день, а это накладно. Без особого шума великую работу осуществляла матушка-Волга. И эту ли одну? По реке тянулись баржи со стройматериалами, нефтью, промышленными изделиями и т. п. Главный вопрос для Волжского пароходства - погрузочно-разгрузочные работы, их механизация, чтобы пароходы и баржи не стояли под разгрузкой и погрузкой слишком подолгу.

Несмотря на то что руководящие работники на заводах были опытные, знающие дело, в основном коммунисты, все равно требовалась помощь райкомов, обкома. Многое подчас самому заводу трудно решить. Автозавод, например, подводили поставщики - и нужно вмешиваться. Литье, прокат, химические изделия, резина, электротехника и многое-многое другое требовалось этому гиганту, чтобы ритмично работал конвейер, ежедневно отгружалась продукция. Так что обкому приходилось быть всегда начеку. Иногда телефонный звонок секретарю другого обкома или телеграмма в парторганизацию завода-поставщика - и сделано многое. Так и по другим заводам. У каждого свои трудности. Многим предприятиям помогала и сама область, особенно мелким.

Повседневных забот требовали торговля, снабжение населения продуктами, работа столовых... С утра, бывало, заедешь на рынок, пройдешь в магазины или кого-нибудь пошлешь в рабочие районы посмотреть, чем торгуют. И рабочий день нередко я начинал со звонка к завторготделом, с повторявшегося вопроса: чем сегодня торгуют? Докладывают - тем, другим. Спрашиваю:

- Куда, в какие магазины?

А сам уже знаю, что не «добросили» или чего уже нет. Почему? Требую проверить и доложить, но уже не по телефону, а лично.

Вечером - обязательно час приема: просьбы, ходатайства. В общем, и дел много, и своеобразия в работе.

Старался откликаться и на другие вопросы. Комсомольцы предложили построить в Горьком детскую железную дорогу, соединявшую рабочий район Канавино с автозаводским районом. Предложение мы поддержали. Нашелся энтузиаст, который взялся возглавить это дело. Им оказался Иван Александрович Слепов, который уже участвовал в постройке детской железной дороги в другой области. Чем мотивировалась целесообразность этого дела? Во-первых, соединялись железнодорожным сообщением два важнейших района города, во-вторых, у ребят появилось очень важное и нужное занятие, они вовлекались в настоящее дело, в том числе имелось в виду, что тут пройдут подготовку и будущие кадры железнодорожников для Горьковской железной дороги.

Комсомольцы взяли на себя обязательство все работы по нивелировке пути и укладке рельсов провести за счет субботников. Железнодорожники, горячо поддержав начинание, взялись обучить ребят управлению дорогой и ее эксплуатации. Был создан общественный совет, куда вошли директора заводов, секретари парторганизаций, железнодорожники, комсомольцы. Молодежь выходила на постройку дороги не только в выходные дни, но и в будни после работы - благо летний день длинный. Приходили на субботники и взрослые - дело понравилось всем горьковчанам. Были построены станции «Родина», «Счастливая», «Маяковская» и «Пушкинская». Над созданием станций, а это, по существу, были целые Дворцы пионеров, шефствовали отдельные заводы. Каждый крупный завод или группа заводов старались, чтобы их станция была и нарядной, и хорошо оборудованной для кружковой работы, отдыха, развлечения ребят. Столько любви вкладывалось в это дело! Один завод оборудовал станцию дверьми с автоматическим управлением, фотоэлементами. Подходишь к дверям - они сами открываются. В то время это была новинка. Оформлялись станции каждая по-своему: «Родина» отражала величие нашей страны, «Счастливая» словно несла ребят в будущее, в оформлении и архитектуре станции «Пушкинская» преобладали русские народные сказки, станция «Маяковская» олицетворяла революционный пафос. Рабочие Красного Сормова, прежде всего молодежь, построили специальные паровозы и вагоны для поездов детской железной дороги. Все делалось без нажима, с каким-то особым энтузиазмом, без оплаты за труд.

Самая большая в стране в то время детская железная дорога была построена в короткий срок. Ее открытие состоялось в сентябре 1939 года. Мальчики и девочки, одетые в специальную форму, четко рапортовали о состоянии станций, клубов, движении поездов, кто из них поведет первый эшелон, кто будет главным кондуктором. Запомнился рапорт начальника станции Коли Чернова. В общем все было очень интересно, оставило впечатление радостного праздника. Не без гордости вспоминаю об этом, ибо в эту дорогу вложена и частица собственной души: мне пришлось быть председателем общественного совета, занимавшегося ее строительством.

В конце 1939 года Сормовский завод праздновал свое 90-летие. Сормово всегда занимало особое место в революционном движении, особенно в Горьком. Одним из мероприятий этого празднования был приезд к нам Московского Художественного театра. Этот театр был приглашен не только потому, что он являлся одним из самых лучших театров страны, но еще была и зацепка - знаменитый артист этого театра, народный артист СССР Николай Павлович Хмелев был сормовичем. Отец его работал на Сормовском заводе.

Приехал весь состав Художественного театра, его цвет и гордость. На вокзале состоялся митинг, было сказано много теплых и сердечных слов. На приеме, который был организован в честь артистов МХАТа, меня поразило, что Хмелев, подойдя к Тихомировой почти в начале вечера, вдруг сказал: «Ниночка, пойдем, нам пора». Я и стоявшие рядом со мной товарищи были не только удивлены, но и в какой-то мере обижены. Уйти в самом начале приема, где так тепло их встречали? И лишь потом я понял: это был один из незыблемых законов театра - накануне спектакля все должны жить спектаклем. Назавтра ставили «Царя Федора Иоанновича». Хмелев играл Федора Иоанновича, а Тихомирова - царицу. В спектакле «На дне» В. И. Качалов играл босиком, чего, как говорили, он давно не делал. Затем мхатовцы выступали в клубах. В очередях за билетами в театры и в клубы стояли всю ночь. Побывали артисты и на детской железной дороге. Показывали им все дети. Замечательные станции и дворцы привели наших гостей в восторг.

Вспоминая о своей работе в Горьком, хочу сказать еще вот о чем, не имеющем вроде бы прямого отношения к деятельности Горьковской парторганизации, но тем не менее все же связанном с жизнью области, города и авиацией. Известно, что Валерий Павлович Чкалов, один из самых знаменитых советских летчиков, считал себя горьковчанином. Вся родня его жила под Горьким, в селе Василеве, где он родился. Человек широкой русской души и отважного сердца, Чкалов любил свой народ и своих земляков, и они ему платили такой же искренней любовью. Нередко он приезжал в Горький - дорогие его сердцу места. Навещая родных, катал их на самолете. Охотился. Припоминается шутка, о которой мне рассказывали. Дело было зимой. Чкалова навели на зайца, как-то необычно замершего в стойке, как будто он готовился к прыжку. Чкалов вгорячах выстрелил, но, когда подошел к зайцу, увидел записку: «Что же ты стреляешь, я же давно убитый». Он сам любил шутку и не сердился, когда кто-либо подтрунивал над ним.

Валерий Павлович погиб при испытании самолета, а случилось это зимой 1938 года. Я, как и многие советские люди, сильно переживал его гибель. Помнится, после знаменитого перелета через Северный полюс в Америку в 1937 году В. П. Чкалов приехал отдыхать в Сочи в санаторий имени Фабрициуса. В это время в Сочи оказался и я - в другом санатории. И вот в один из вечеров Чкалов приехал к нам на ужин. У него почти за каждым столом были друзья, знакомые, и он, широкая русская натура, никого не хотел обойти. Казалось, после стольких тостов трудно его найти среди сидящих. Но в одиннадцатом часу вечера начались танцы. И среди танцующих я увидел Чкалова. Голова его была склонена чуть вправо, танцевал он легко. Танцы закончились на рассвете, и только тогда мы проводили Валерия Павловича в санаторий.

Когда я стал работать в Горьком, то обратил внимание на то, как дорожат здесь памятью о Чкалове. И в обкоме решили поставить памятник Чкалову. Выбрали одно из красивейших мест на откосе у Волги, около кремля. Создал памятник скульптор И. А. Менделевич, друг Чкалова.

Помню, съехались его друзья и соратники - Герои Советского Союза Г. Ф. Байдуков и А. В. Беляков, жена Ольга Эразмовна, сын Игорь и множество гостей из разных районов. Вместе с друзьями Чкалова мы поехали на его родину в Василево (теперь Чкаловск) на катере, мотор для которого - авиационный М-11 - подарил горьковчанам Валерий Павлович. Катер мчал нас стремительно, и создавалось впечатление полета. Такие скорости теперь не в диковинку. Суда на подводных крыльях прочно вошли в обиход. А в далеком 1939 году наш катер казался пределом совершенства. В Василеве собрались тысячи людей. На большой поляне состоялся митинг. Выступали соратники Чкалова, пионеры. В самый разгар праздника в небе появились самолеты-истребители. Они летели тройками, одно звено за другим, как бы демонстрируя, что Чкалов живет в сердцах летчиков, в этих самолетах.

Вышел настоящий праздник. После митинга мы пошли к дому Чкалова.

Дом стоял на самом откосе, над Волгой. Вдоль палисадника установили длинную скамью. Сев лицом к Волге, мы сфотографировались. В это время несколько мужчин заводили невод: рыбаки решили угостить друзей Чкалова свежей ухой из стерляди. Глядя на них, нельзя было не припомнить снимок: Чкалов в Василеве, засучив брюки, заводит невод.

Когда угощение было готово, все уселись за стол. Во главе его усадили мать Чкалова{3}.

Может быть, потому, что в тот день было сказано так много добрых слов о Валерии Павловиче, и оттого, как много он оставил хорошего в народе о себе, как верный его сын, лица матери и жены Ольги Эразмовны светились счастьем.

Под вечер, возвращаясь в Горький, мы чувствовали, что день этот запомнится надолго.

С конца ноября 1939 года по март 1940 года шла советско-финляндская война.

Вспоминается вечер 31 декабря 1939 года. Большинство работников обкома разошлись по домам готовиться к встрече Нового года. В восемь вечера раздался звонок из ЦК:

- Сейчас с вами будут говорить.

Подумалось, что из Москвы хотят поздравить обкомовских работников с наступающим Новым годом. Однако мне сказали:

- Зима, как вы знаете, в этом году очень суровая. Солдаты в Карелии мерзнут. Горьковская область может помочь. Подсчитайте, сколько десятков тысяч шапок-ушанок вы могли бы поставить, а также меховых рукавиц и полушубков. Доложите, в какие сроки можете это сделать.

- Когда нужны эти сведения?

- Сегодня до двенадцати ночи.

- Сегодня? - поразился я.- Да ведь для этого нужно вызвать многих людей: работников промкооперации, охотсоюза, торговли, швейников, представителей кожзаводов и так далее, они все разъехались встречать Новый год.

- Придется вызвать.

Это была как бы проверка мобилизационной готовности руководящих кадров. Кто собирал необходимых работников областных и городских организаций, кто созванивался с районами, где находились кожзаводы и меховой промысел.

Вызванные собрались быстро. И по времени вызова, и по тону разговора поняли, что надо сделать все, и максимально добросовестно. В три часа утра 1 января 1940 года мы доложили в ЦК последние сведения. Потом поздравили друг друга с Новым годом и поехали по домам.

Представить себе не мог, что через девять дней меня уже не будет в Горьком.

Дальше