Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

К Балтийскому морю

1

Наступило четвертое военное лето. Войска нашего фронта, располагая ограниченными силами, продолжали обороняться западнее Новосокольников на хорошо подготовленных в инженерном отношении рубежах. Противник на этом направлении особой активности не проявлял. Жизнь на передовой текла довольно однообразно. Обе стороны вели разведку да изредка обменивались артиллерийско-минометными налетами.

3-я ударная армия насчитывала в своем составе всего пять дивизий. Находясь в центре оперативного построения войск фронта, армия обороняла полосу протяженностью до 60 километров. Противник имел перед нами три пехотные дивизии. Однако общая численность всех наших соединений не превышала численности личного состава трех дивизий врага: силы сторон в полосе обороны армии были примерно равны.

Армией командовал генерал-лейтенант Василий Александрович Юшкевич, сменивший в начале апреля генерала Н. Е. Чибисова. Новый командарм отличался броской, благородной внешностью и подчеркнутой строгостью. Я бы даже сказал - резкостью в обращении с людьми. В штабе его боялись.

Членом Военного совета оставался Андрей Иванович Литвинов. У него сложились хорошие.отношения с генералом Юшкевичем, почти всегда и всюду они бывали вместе. Генерал Бейлин продолжал занимать пост начальника штаба. Среди личного состава штаба изменений почти не произошло. Только на должность начальника разведывательного отдела взамен полковника И. Я. Сухацкого в начале года был назначен подполковник Владимир Климентьевич Гвозд. С помощью подчиненных он быстро освоился со своими обязанностями, [134] хорошо изучил противостоявшую вражескую группировку.

Общая военная обстановка в тот период складывалась явно в нашу пользу. В конце июня начали наступление три Белорусских и 1-й Прибалтийский фронты, действовавшие южнее нас. Операция развивалась вполне успешно. 4 июля войска этих фронтов вышли на линию Десна, озеро Нарочь, Молодечно, западнее Минска. 1-й Прибалтийский фронт 9 июля пересек шоссе Даугавпилс - Каунас. Под Вильнюсом вели бои войска 3-го Белорусского фронта.

Немецкое командование, пытаясь спасти положение, спешно перебрасывало к Вильнюсу подкрепления, снимая части с других направлений. Девять дивизий для этой цели оно взяло из своих армий, стоявших против войск 2-го Прибалтийского фронта. Близилось время, когда и нам предстояло включиться в активные действия.

По замыслу Ставки войска 2-го Прибалтийского фронта должны были овладеть городами Резекне и Даугавпилс, а затем наступать на Ригу и вместе с 1-м Прибалтийским фронтом отрезать пути отхода всей прибалтийской группировке противника. Командующий войсками нашего фронта генерал Еременко решил нанести главный удар силами двух армий - 10-й гвардейской и 3-й ударной. На левом фланге должны были наступать войска 22-й и 4-й ударной армий.

Полученная нашим штабом директива фронта ставила лишь общие задачи, которые были сформулированы следующим образом: «Быть в готовности при обнаружении признаков отхода противника перейти немедленно в стремительное наступление»{2}.

3-я ударная нацеливалась на Идрицу, а затем на Себеж. Одновременно в директиве предлагалось подготовить и 30 июня представить на утверждение план предстоящих действий.

Генерал Юшкевич находился на лечении в Москве, поэтому обязанности командующего армией временно исполнял его заместитель генерал-майор Г. И. Шерстнев. Обменявшись мнениями с работниками штаба, он дал указания готовить два варианта решения на прорыв обороны противника. Выполняя это задание, я нанес на одну и ту же карту оба варианта и по каждому из них написал краткую [135] объяснительную записку. Эти документы были представлены командующему войсками фронта.

По первому варианту усилия армии сосредоточивались в северной части ее оборонительной полосы. Удар предлагалось наносить правым флангом в юго-западном направлении во взаимодействии с соседом справа - 10-й гвардейской армией. Однако условия местности на этом направлении из-за большого количества озер были весьма неблагоприятными.

По второму варианту мы наносили удар в центре оборонительной полосы, вдоль шоссе Пустошка - Опочка, навстречу наступавшим войскам 10-й гвардейской армии. В замысле этого варианта сказывался опыт Невельской операции, когда мы удачно использовали хорошие дороги на территории противника и достигли в короткий срок решающего успеха.

Но у второго варианта была своя слабость: удар по противнику наносился изолированно, в 40 километрах южнее полосы наступления 10-й гвардейской армии. А это при наших крайне ограниченных силах, при отсутствии резервов могло привести к быстрому затуханию всей намеченной операции. В штабе фронта учли это. Мы получили соответствующие указания. При дальнейшей разработке плана за основу был принят первый вариант.

1 июля генерал Шерстнев и я выехали в штаб фронта доложить подготовленный нами план предстоявших действий. Стояла хорошая сухая погода, мы быстро добрались до места. Однако командующий находился в войсках. Нас принял начальник штаба фронта генерал-лейтенант Л. М. Сандалов. Решение наше было одобрено.

По нашим подсчетам на перегруппировку войск требовалось от трех до пяти суток. Надо было со всего фронта армии собрать и незаметно для врага сосредоточить силы в районах, прилегавших к переднему краю, откуда будут нанесены удары. Требовалось время и для рекогносцировок, и для доведения задач до всех соединений и частей. Поэтому армия могла перейти в наступление не раньше 5 - 7 июля.

Перемещение войск в период подготовки операции производилось только по ночам. Однако ночи в июле короткие: после 3 часов утра движение частей, подразделений и даже отдельных машин прекращалось. Средний ночной переход пехоты, артиллерии и танков не превышал 25 - 30 километров.

Штаб армии период перегруппировки выслал на маршруты движения войск несколько контрольных групп во [136] главе с офицерами оперативного отдела. Они следили за точным выполнением частями установленных сроков сосредоточения, за строгим соблюдением мер маскировки.

Генерал В. А. Юшкевич, приехавший наконец из Москвы, заслушал доклад начальника штаба и взял бразды правления в свои руки. В день его возвращения из штаба фронта поступила вторая, более подробная и определенная директива. Наша армия в составе шести дивизий должна была, взаимодействуя с 10-й гвардейской армией, прорвать оборону противника на участке между озерами Каменное и Хвойно, разгромить идрицко-себежскую группировку и к концу первого дня наступления освободить город Себеж. В дальнейшем нам предстояло выйти на линию железной дороги Резекне - Даугавпилс. Справа 10-я гвардейская армия имела задачу наступать на Опочку. Левее переходила в наступление 22-я армия в общем направлении на Освею.

3-я ударная усиливалась танковой бригадой, двумя танковыми и двумя самоходно-артиллерийскими полками, пушечной бригадой, одним минометным и двумя гаубичными артиллерийскими полками, бригадой и двумя полками гвардейских минометов, полком противотанковой и полком зенитной артиллерии. В составе перечисленных частей насчитывалось 117 различных танков и самоходных установок, 123 орудия, 36 минометов и 72 установки гвардейских минометов. Численность каждой стрелковой дивизии была около 5000 человек.

Для наступления на фронте в 60 километров этих сил было явно недостаточно. Обеспеченность боеприпасами тоже оставляла желать лучшего. В общем, мы были не сильнее противостоявшего нам врага. Но в наших руках находилась инициатива. Мы могли создать некоторое превосходство на отдельных хоть и узких, но важных для нас участках, на тех направлениях, где дивизии сосредоточивали свои главные усилия. Однако такое превосходство позволяло рассчитывать лишь на достижение местного тактического успеха. Можно было прорвать оборону противника на глубину в несколько километров, после чего силы сторон уравнивались. Требовалось бы вновь сосредоточивать усилия каждой дивизии на небольшом участке для последующего общего удара армии. Такой вариант нас, естественно, не устраивал. Выход был один: смело сосредоточить основные силы на главном направлении, до предела оголив другие участки.

7 июля было представлено на утверждение в штаб фронта окончательное решение командующего 3-й ударной армией. Суть его заключалась в следующем: [137]

- главный удар нанести на правом фланге армии силами трех дивизий 93-го стрелкового корпуса под командованием генерал-майора П. П. Вахрамеева;

- в полосе наступления 93-го корпуса для развития успеха ввести армейскую подвижную группу в составе 207-й стрелковой дивизии, 29-й танковой бригады, 239-го танкового полка, 1539-го самоходного артиллерийского полка, 163-го гвардейского истребительно-противотанкового полка, 1622-го зенитно-артиллерийского полка и других частей усиления. Эти войска к исходу дня должны овладеть городом Себеж. Весь личный состав группы посадить на автомашины, которые были собраны из всех дивизий. Командиром группы назначался командир 207-й стрелковой дивизии полковник И. П. Микуля;

- 79-му стрелковому корпусу в составе двух дивизий наступать с небольшого плацдарма на западном берегу озера Ученое, нанося удар на участке 2 километра в юго-западном направлении. Корпусом командовал генерал-майор С. Н. Переверткин. Для развития успеха в корпусе была создана своя подвижная группа из одного усиленного стрелкового полка. Задача полка - к концу первого дня наступления освободить город Идрица;

- участок от озера Ученое до озера Васьково на левом фланге армии (протяженностью более 30 километров) оборонять группой полковника Исаева, в которую входили курсы младших лейтенантов, армейский запасный полк, два заградительных отряда и пулеметно-артиллерийский батальон.

На окончательное решение командарма в значительной степени повлияли особенности местности, которая в полосе предполагаемого наступления была сильно пересеченной, с большим количеством озер и лесов по переднему краю вражеской обороны. Это позволяло противнику обороняться малыми силами и одновременно затрудняло наши наступательные действия. К тому же отсутствие хороших дорог и обилие в ближайшей глубине вражеской обороны лесных массивов, рек и озер ограничивало использование танков и их маневрирование вдоль фронта для поддержки своей пехоты.

Боевой приказ командарм подписал в 23 часа 9 июля. И сразу закипела работа. В 3 часа утра следующего дня выписки из приказа были вручены офицерами связи командирам корпусов и командиру 207-й стрелковой дивизии. У меня уже был готов подробный план операции на глубину задачи первого дня наступления. [138]

Противник, находившийся перед армией, был известен вам до деталей. Мы заранее провели разведку боем. Да и вообще разведчики наши не бездействовали, систематически доставляли контрольных пленных.

Перед нами оборонялись 23-я и 329-я пехотные дивизии немцев и 15-я латышская пехотная дивизия СС. В ближайшем резерве противник имел до трех батальонов пехоты. Главная полоса вражеской обороны проходила по межозерным дефиле и по высотам. Она состояла из двух позиций, оборудованных траншеями полного профиля с открытыми площадками для пулеметов, с развитой системой ходов сообщения. В глубине обороны было подготовлено несколько промежуточных рубежей.

О возможных намерениях гитлеровцев говорилось в одном из боевых донесений, которое было представлено Военным советом армии в штаб фронта. В донесении сообщалось, что противник, предположительно, готовится к отходу с идрицкого направления на полоцкое, то есть туда, где в этот период вели успешное наступление войска 1-го Прибалтийского фронта.

Подготовка к предстоящим боям велась у нас полным ходом. Полки 207-й стрелковой дивизии, находившейся в резерве армии, вместе с частями усиления отрабатывали на полевых занятиях практические действия в составе подвижной группы. На одном из таких занятий присутствовал командарм с группой офицеров. Сопровождать его было поручено мне. Ехали в одной машине. Настроение у генерала Юшкевича после возвращения из Москвы было хорошее.

- Ну что, Семенов, скоро повоюем? - весело спросил он.

- Не знаю, товарищ командующий, - помедлив, ответил я. В последние дни мне пришлось выслушать несколько замечаний по работе отдела. Пустяковые по существу, они излагались в грубой форме. Меня не радовал такой, с позволения сказать, стиль. - Может, в ближайшее время мне придется уехать из армии...

- Откуда вы это взяли? - удивился генерал.

- Вы не раз высказывали неудовлетворение работой оперативного отдела. Возможно, уже подобрали себе более подходящего офицера...

- И не думайте об этом! Будем воевать вместе, - дружелюбно заключил генерал.

Этот случайный разговор не прошел даром. В дальнейшем Юшкевич проявлял больше сдержанности, тщательно [139] выбирал выражения. Наши взаимоотношения стали почти нормальными, хотя добрым словом он вообще никого не баловал.

Закончив сосредоточение войск, командиры корпусов провели утром вместе с командирами дивизий рекогносцировку участков прорыва. Затем аналогичная работа началась в дивизиях, полках и батальонах.

Генерал Юшкевич на своем наблюдательном пункте заслушал и утвердил окончательные решения генералов Вахрамеева и Переверткина. Член Военного совета Андрей Иванович Литвинов тут же вкратце познакомил генералов с партийно-политической работой, проводимой политотделом армии в войсках. Перед политорганами стояла задача обеспечить безусловное выполнение боевых приказов, поднять наступательный порыв солдат и офицеров. В беседах, лекциях и докладах, а также на политинформациях особое внимание уделялось сообщениям Совинформбюро о победах Красной Армии на фронтах

Отечественной войны. Мы должны были внести свой вклад в разгром врага.

Командный пункт армии переместился в деревню Хлыново, ближе к исходному положению войск, сосредоточенных на направлении главного удара. Наблюдательный пункт командарма был оборудован на безымянной высоте юго-западнее населенного пункта Монино, в двух километрах от линии соприкосновения с противником.

9 июля войска армии полностью закончили подготовку к операции. Однако боевые действия начались не совсем так, как намечалось по плану.

2

Учитывая, что противник в любой момент может отойти с занимаемых позиций, наши соединения и части непрерывно вели разведку. В течение ночи на 10 июля немцы усиленно обстреливали боевые порядки и тылы наших войск, выпустив более 2000 снарядов и мин. Утром огневая активность противника резко снизилась. Авиаразведка фронта обнаружила на рассвете большое движение вражеских обозов и артиллерии в западном направлении. По данным авиаразведки, из Кудиверя на Опочку прошло 500 повозок и 200 автомашин, из них 30 с орудиями на прицепе. Из Красного на Мякишево двигалось 300 повозок и столько же автомашин, многие из которых тоже имели орудия на прицепе. Из Опочки на Красногородское - 150 автомашин. Из Идрицы на Себеж - 200 автомашин. В Опочке летчики [140] видели пожары, а это один из явных признаков, что противник готовится к отходу.

Едва взошло солнце, выделенные роты 150-й и 171-й стрелковых дивизий, действуя в качестве разведывательных отрядов, ворвались в немецкие траншеи и после короткого рукопашного боя овладели важной в тактическом отношении высотой. При этом было уничтожено до 80 фашистов и 42 захвачено в плен.

В первой половине дня генерал армии Еременко находился у нас на наблюдательном пункте. По его распоряжению на всем фронте армии была проведена разведка боем. Противник встретил ее сильным огнем. В 16 часов мы дополнительно ввели в бой по одному батальону от 150-й и 171-й дивизий 79-го стрелкового корпуса и два батальона от 219-й дивизии 93-го стрелкового корпуса. Преодолев сопротивление врага, эти батальоны за час овладели четырьмя населенными пунктами, захватив при этом пленных из 15-й латышской пехотной дивизии СС и 23-й пехотной дивизии немцев. Пленные показали, что их части получили приказ начать отход в ночь на 11 июля. Наше неожиданное наступление спутало их планы, внесло неразбериху.

В небольшую брешь, пробитую в обороне противника батальоном 171-й дивизии, немедленно была брошена подвижная группа 79-го стрелкового корпуса. Эта группа, которую возглавил подполковник Бакулев, имела задачу овладеть Идрицей. Успех, наметившийся в 150-й стрелковой дивизии, был поддержан 991-м самоходно-артиллерийским полком.

Продолжая наращивать активные действия, все соединения первого эшелона провели небольшую артиллерийскую подготовку, атаковали позиции противника, заняли ряд населенных пунктов, а затем перешли к преследованию отходивших гитлеровцев.

В 20 часов по сигналу командарма в полосе действий 93-го стрелкового корпуса была введена в сражение подвижная группа армии - 207-я стрелковая дивизия с частями усиления. Двигаясь двумя колоннами, она на большой скорости прошла передний край обороны в районе Харитонове. Там были в это время командарм, командующий артиллерией армии и я.

Солнце близилось к закату, наступали сумерки. Мимо нас, поднимая облака пыли, проносились машины с пехотой, с пушками на прицепе. Чувство гордости наполняло тех, кто видел это стремительное, хорошо организованное движение вперед лавины людей и техники. [141]

К 24 часам подвижная группа достигла населенных пунктов Красное и Щукино, находившихся в 15 километрах от прежней линии фронта. Наступление войск не прекращалось всю ночь на всех направлениях.

Наш удар оказался настолько неожиданным для противника, что вначале немцы даже не успевали взрывать мосты и разрушать дороги. Лишь на следующие сутки, пытаясь закрепиться на промежуточных рубежах, используя для этого реки, болота и крупные населенные пункты, фашисты начали оказывать сопротивление. Вместе с тем они стали минировать и разрушать дороги, подрывать мосты и устраивать различные препятствия на путях движения советских войск.

Наши танки и пехота на автомашинах продолжали преследовать разрозненные части гитлеровцев. Наступательный порыв был так велик, что преследование нередко походило на форсированный марш. Когда фашисты пытались задержать продвижение наших частей, применялся смелый маневр в сочетании с огнем: врага обходили с флангов и с тыла. В этих скоротечных боях наши солдаты и офицеры показывали примеры мастерства, мужества и отваги. Планомерный отвод сил противника удалось сорвать.

11 июля части 23-й пехотной дивизии немцев и 15-й латышской пехотной дивизии СС беспорядочно отступали на запад. Вечером начали отходить со своих позиций арьергарды 329-й пехотной дивизии, оборонявшейся против левого фланга армии, где действовала группа полковника Исаева.

Плененные в этот день в районе Мутовозово командир роты пехотной дивизии и командир взвода той же роты сообщили:

9-й пехотный полк имел задачу с 23.30 10.7 начать отход на заранее подготовленную линию оборонительных позиций под условным наименованием «Рейер», проходящую по командным высотам от Опочки на Себеж и отстоящую от переднего края его обороны в 40 - 50 километрах. Однако в связи с неожиданным прорывом русских 9-й пехотный полк не смог отступить на Красное, как указывалось в приказе, и вынужден был отходить разрозненными ротами на Печурки и Забеги. Командир полка подполковник Триппель убит при отходе. По рассказам солдат, командир 68-го пехотного полка этой дивизии полковник Цингер также погиб.

У убитого командира 9-го пехотного полка наши разведчики нашли приказ командира 23-й пехотной дивизии, [142] подписанный 10 июля. В приказе тоже говорилось о предстоявшем отходе на линию «Рейер». Саперному батальону дивизии ставилась задача производить разрушения в предполье, уничтожая в первую очередь мосты. Запасному батальону предписывалось с утра 11 июля сжечь все населенные пункты и отдельные строения перед позициями «Рейер». Всем частям дивизии приказывалось: «...При своем отходе угонять из деревень мужское население, енот и лошадей. При невозможности угона скота уничтожать его. Гражданских лиц, встречаемых вне населенных пунктов, считать заподозренными в сношениях с партизанами и немедленно расстреливать»{3}.

К счастью, выполнение этого зверского приказа было сорвано успешными действиями наших войск.

Развивая стремительное наступление и нанося противнику удары с флангов и тыла, части 79-го стрелкового корпуса 12 июля освободили город Идрица и, не задерживаясь в нем, продолжали двигаться в западном направлении - на Себеж. У этого корпуса дела шли успешно. А на правом участке и на левом фланге армии враг оказывал сильное сопротивление, прикрывая отход своих главных сил. Во второй половине дня противник девять раз переходил в контратаки, используя для этого от батальона до полка.

Вечером на НП в районе населенного пункта Красное я написал по указанию генерала Юшкевича телеграммы, в которых ставились задачи корпусам на следующий день. 93-му стрелковому корпусу приказывалось форсировать реку Великая на участке Гужево, Шершни; в дальнейшем, наступая в западном направлении, форсировать реку Исса и освободить латвийский город Зилупе. Для 79-го стрелкового корпуса основной задачей на 13 июля являлось освобождение города Себеж; затем форсирование реки Исса и освобождение крупного населенного пункта на территории Латвии - Пасиене. Подвижная группа армии (207-я стрелковая дивизия) частью сил должна была содействовать 79-му корпусу в освобождении Себежа, а основными силами наступать на Зилупе.

Эти короткие телеграммы были подписаны командармом, членом Военного совета и без промедления переданы по радио адресатам.

В тот же вечер мы слушали сообщение Московского радио: передавался приказ Верховного Главнокомандующего. [143]

В приказе, в частности, говорилось: «Войска 2-го Прибалтийского фронта, перейдя в наступление из района северо-западнее и западнее Новосокольники, прорвали оборону немцев и за два дня наступательных боев продвинулись вперед до 35 километров, расширив прорыв до 150 километров по фронту. В ходе наступления войска овладели городом и крупным железнодорожным узлом Идрица...»

Эта часть сообщения непосредственно касалась нашей армии.

В ознаменование достигнутого успеха Москва салютовала войскам нашего фронта двадцатью артиллерийскими залпами. 150, 171 и 219-й стрелковым дивизиям, а также некоторым танковым и самоходным частям 3-й ударной было присвоено наименование Идрицких.

Группа офицеров, особо отличившихся в последних боях, была награждена орденом Красного Знамени. Среди них - командир саперной роты капитан Дмитрий Михайлович Каракулин, предотвративший взрыв железнодорожного моста через реку Великая.

Стремительно ворвавшись с группой саперов на мост, Каракулин перебил охрану, а часть гитлеровцев захватил в плен. Один из раненых немцев ползком подкрался к бикфордову шнуру, чтобы поджечь его. Но гитлеровца заметили наши бойцы.

Захватив мост в целости и сохранности, советские войска без задержки переправились через реку к городу Идрица.

В развернувшихся боях особенно проявилось умелое взаимодействие пехоты с артиллерией. Орудийный расчет гвардии старшего сержанта Монахова из 163-го гвардейского истребительно-противотанкового полка прямой наводкой уничтожил вражеский пулемет, расчистив тем самым путь пехоте. Пехотинцы старшего лейтенанта Чиколина из 598-го стрелкового полка тоже не остались в долгу: они протащили пушку сержанта Монахова на руках через болото.

К вечеру 13 июля войска армии на отдельных участках форсировали реку Великая к югу от Опочки и вышли к подготовленному немцами оборонительному рубежу, где встретили упорное сопротивление. Это и была линия «Рейер», на которую отходили полки 23-й и 329-й вражеских пехотных дивизий, усиленные полевой артиллерией и штурмовыми орудиями. Опираясь на заранее оборудованные позиции, гитлеровцы огнем и контратаками стремились задержать наступление наших передовых частей. [144]

Нам пришлось остановиться, провести дополнительную разведку, подтянуть артиллерию и полки вторых эшелонов. Но остановка была недолгой. 14 июля, прорвав вторую оборонительную полосу противника, соединения 3-й ударной армии продолжали развивать наступление.

Действия наших войск были настолько стремительны, что многие подразделения противника оказались отрезанными от основных сил. Гитлеровцы рассеялись по лесам, где их вылавливали и брали в плен связисты, саперы, химики, бойцы тыловых подразделений. В плен сдавались по своей инициативе целые группы немецких солдат, оказавшихся в тылу наших наступавших частей.

Интересный случай произошел 13 июля, когда во главе с двумя командирами рот сдалось сразу 174 немецких солдата. Дело было так. Понимая, что положение безвыходное, обер-лейтенант Гофман собрал разбежавшихся по лесу солдат разных подразделений и предложил им организованно сдаться. Те согласились. Оставив группу в лесу, Гофман вышел на дорогу, чтобы сообщить кому-либо из русских о своем намерении. Остановив проходившую машину, обер-лейтенант объяснил, что ему нужно. Затем построил своих солдат и в сопровождении наших бойцов повел их на сборный пункт.

Один из пленных унтер-офицеров заявил следующее:

«6 июля наш командир роты лейтенант Хандель сообщил солдатам, что получен совершенно секретный приказ Гитлера, в котором от солдат группы армий «Север» требуется удерживать занимаемые позиции до последней капли крови. Солдаты выслушали сообщение о приказе Гитлера с иронией: «Сколько раз можно говорить об одном и том же, зная, что все равно это бессмысленно?! Если русские начнут наступать, не поможет и наша последняя капля крови». Присутствовавший при этом солдат Мюллер проколол себе иглой палец и, выжав каплю крови, сказал: «Ну вот, свою каплю я отдал, теперь имею право сдаться в плен».

16 июля 379-я стрелковая дивизия, которой командовал полковник П. К. Болтручук, с помощью партизан обошла лесными дорогами левый фланг себежской группировки противника. Маневр был смелый и неожиданный. Исход борьбы за город был предрешен.

В 8 часов 30 минут дивизии 79-го стрелкового корпуса штурмом овладели городом и станцией Себеж - важным узлом шоссейных дорог, мощным укрепленным районом немцев на пути в Прибалтику. Это была значительная победа! [145]

Мы выбивали врага с последних метров древней русской земли. В войсках в эти дни царил особый подъем.

Группа бойцов 1255-го стрелкового полка, которым командовал подполковник А. И. Морозов, получила приказ перерезать пути отхода противника по дороге Опочка - Лудза. Пройдя в тыл врага, группа из 60 человек выбила гитлеровцев из деревни Янчево и заняла оборону. Немцы не заставили себя долго ждать. Вскоре на дороге появились их отступавшие подразделения.

Встреченные в своем тылу огнем советских бойцов, фашисты не на шутку перепугались. Еще не разобравшись, в чем дело, они быстро подтянули несколько подразделений общей численностью до 800 человек. Завязался неравный бой, который продолжался шесть часов.

Командир отделения младший сержант Алексей Алымов метко стрелял из станкового пулемета. Много уложил он фашистов, но и сам получил ранение, а пулемет его был разбит. Восемь осмелевших гитлеровцев бросились к советскому бойцу, надеясь взять его живым. Когда они приблизились на 10 - 15 метров, в них полетели гранаты. Трое фашистов упали замертво, а один, преодолев броском оставшееся расстояние, кинулся на Алымова.

Рукопашная схватка была короткой. Победителем оказался мужественный младший сержант.

Выхватив у немца автомат, Алымов уничтожил еще двух вражеских солдат. Остальные убежали. Только после этого Алымов почувствовал, что ранен вторично. Но больше всего его беспокоило то, что он оторвался от товарищей. «Надо во что бы то ни стало пробраться к ним», - решил Алымов. Преодолевая страшную боль, младший сержант пополз к холму, где находились бойцы его отделения. Тут его настигла третья вражеская пуля. Но Алымов все-таки продолжал ползти.

Достигнув цели и узнав, что офицер, возглавлявший группу, погиб, младший сержант Алымов, несмотря на три ранения, принял командование. Под покровом ночи он вывел людей в расположение своего полка. Задание было выполнено. Враг недосчитался нескольких сотен солдат и офицеров. Только от меткого огня Алексея Алымова он потерял более 50 человек.

За мужество и отвагу, проявленные в этом бою, Алексею Алымову было присвоено звание Героя Советского Союза...

Продолжая наступление, войска нашей армии 17 июля [146] выбили противника из ряда населенных пунктов и вышли к реке Зилупе. Немцы оказывали огневое сопротивление с западного берега. Впереди была Латвия!

Идрицко-Себежская операция закончилась. За семь дней войска армии прошли с боями около 100 километров. Ограниченность наших сил и противодействие неприятеля не позволили развить прорыв в оперативный и наступать более высокими темпами. Советским войскам приходилось преодолевать упорное сопротивление отходивших частей врага. Это вело к потерям личного состава и ослаблению дивизий. Некоторые наши соединения за неделю боев потеряли убитыми и ранеными до 1000 человек.

В ходе операции войска ощущали острый недостаток горючего. Армия начала подготовку к операции, имея небольшие запасы, которых хватило лишь на сосредоточение войск. А в период наступления горючего из тыла доставлялось слишком мало. При суточной потребности 80 тонн войска армии за первые два дня операции получили только половину того, что требовалось.

Не все оказалось гладко и в снабжении боеприпасами. В частности, недоставало снарядов для дивизионной артиллерии. Ощущались перебои и в доставке продовольствия. Мука в дивизии поступила с опозданием, накануне наступления. Создать запасы печеного хлеба в соединениях не успели. К тому же муки оказалось мало, для того чтобы полностью обеспечить все войска армии. Сухарей, которые могли бы заменить хлеб во время наступления, армия не получила.

Главная же беда заключалась в отставании дивизионных тылов, их обменных пунктов. Тыловой службе недоставало автотранспорта: значительная часть машин была взята в подвижные группы для перевозки войск. Из армейского транспорта для подвоза материальных средств было оставлено всего 50 грузовых автомобилей. Для этих же целей использовалось 75 автомобилей, выделенных фронтом.

С фронтовых баз снабжения требовалось ежедневно подавать в войска армии 600 тонн различных грузов. С такой задачей при растяжке коммуникаций до 150 километров наличным автотранспортом справиться было трудно. Поэтому с первых дней наступления нормальное снабжение войск армии было нарушено. А это в свою очередь не могло не отразиться на ходе всей операции. [147]

В ночь на 18 июля войска 3-й ударной армии форсировали небольшую речку Зилупе и вступили на территорию Латвии. Противник вел сильный артиллерийский и минометный огонь, стремясь остановить наши части. Особенно упорно оборонялись немцы в полосе 93-го стрелкового корпуса, который вышел к реке первым и с ходу начал переправляться.

Бои повсеместно достигли высокого накала. Трудно перечислить подвиги, совершенные тогда нашими бойцами, но один из них навсегда врезался в мою память. Когда я слышу песню «На безымянной высоте», невольно думаю о бойцах взвода старшего сержанта X. Р. Ахметгалина из 1-го батальона 375-го стрелкового полка 219-й стрелковой дивизии.

Возле деревни Сунуплява, неподалеку от волостного центра Рундены, немцы заранее подготовили промежуточный рубеж, проходивший по выгодно расположенным высотам. Наши бойцы были остановлены ливнем пуль. Однако роте, в которую входил взвод старшего сержанта Ахметгалина, все же удалось вплотную приблизиться к небольшой безымянной высоте за деревней. Стремительной атакой бойцы ворвались на высоту и начали закрепляться.

В это время противник предпринял сильную контратаку во фланг наступавшим подразделениям и заставил их отойти. Десять советских бойцов во главе со старшим сержантом Ахметгалиным, оставшиеся на высоте, оказались в окружении. Двое суток небольшая группа отважных солдат сражалась с превосходящими силами противника, отбивая его многочисленные атаки.

Мужественный сын башкирского народа старший сержант Хакимьян Рахимович Ахметгалин был смелым и опытным воином. Он не раз водил своих бойцов в атаку, бывал в рукопашных. Свидетельством его доблести и геройства были три правительственные награды. Гибель старшего сержанта на безымянной высоте острой болью отозвалась в душах бойцов: они поклялись насмерть стоять на занятом рубеже, отомстить врагу за своего командира.

Немцы обстреливали высоту из орудий и минометов. На нее сбрасывали смертоносный груз вражеские бомбардировщики. Но ничто не могло сломить стойкость бойцов, которых возглавлял теперь командир отделения сержант П. К. Сыроежкин, хотя защитников высоты становилось все меньше. Раненые, превозмогая боль, продолжали драться с [148] неослабевающим упорством. После трех ранений выбыл из строя младший сержант М. С. Чернов. Четвертая рана оказалась смертельной для рядового Ф. И. Ашмарова. Были убиты рядовые Я. С. Шакуров и Т. Тайгараев, тяжело ранен и засыпан землей при взрыве бомбы рядовой Урун Абдуллаев. Но безымянная высота держалась.

Иногда гитлеровцам удавалось подобраться на бросок ручной гранаты. Они кричали: «Рус, сдавайс!» Но отважные воины отвечали огнем автоматов, заставляя врага откатываться назад. Фашисты и не подозревали, что против них сражаются лишь четверо советских солдат.

Вновь на позицию храбрецов обрушился шквал минометного огня. За ним - очередная атака гитлеровцев. Погибли рядовые Чутак Уразов и Михаил Шкураков. Вражеская пуля сразила сержанта П. К. Сыроежкина. В живых остался только старший сержант В. А. Андронов. Заняв выгодную позицию, он готов был продолжать борьбу один. Но противник начал поспешно отходить под напором атакующего батальона.

Павших воинов похоронили на безымянной высоте. Прозвучал прощальный салют: бойцы отдавали последний долг своим товарищам по оружию.

Всем участникам боев на безымянной высоте Указом Президиума Верховного Совета СССР от 24 марта 1945 года было присвоено звание Героя Советского Союза. Этой высшей чести удостоились: старшие сержанты Хакимьян Рахимович Ахметгалин и Василий Антонович Андронов, сержант Петр Константинович Сыроежкин, младший сержант Матвей Степанович Чернов и рядовые Федор Иванович Ашмаров, Яков Савельевич Шакуров, Михаил Ермилович Шкураков, Чутак Уразов и Тукубай Тайгараев.

Звание Героя было присвоено и рядовому Урун Абдуллаеву. Он значился в числе погибших. Но о нем следует рассказать особо.

...Над безымянной высотой - в который уж раз - появились вражеские бомбардировщики. Урун ранило осколком бомбы, отбросило в сторону и засыпало землей. Он был похоронен заживо. Когда раненый выбрался на свет, гитлеровцы как раз предприняли очередную атаку. Им удалось приблизиться к позициям уцелевших бойцов. Фашисты достигли того места, где находился окровавленный Урун Абдуллаев. Он оказался в плену.

Через несколько дней Абдуллаев бежал из плена. Однако попал в другую наступавшую часть. Связь с однополчанами оборвалась. Солдат, получивший посмертно звание [149]

Героя Советского Союза, остался жив и продолжал сражаться с врагом. Но никто у нас не знал об этом.

На месте подвига поднялся обелиск, на мраморе которого среди имен павших сынов России, Украины, Киргизии, Узбекистана было начертано и имя каракалпака Урун Абдуллаева.

Минули годы. Солдат вернулся в родной колхоз. Он женился, построил дом, вырастил сад. Сын его пошел в школу. И лишь через семнадцать лет после подвига на безымянной высоте Урун Абдуллаеву вручили Золотую Звезду и орден Ленина.

4

Форсировав реку Зилупе, наши дивизии за сутки продвинулись более чем на десять километров. Следующие три дня были менее успешными. Противник упорным сопротивлением сдерживал наше наступление. Однако атаки не прекращались, и немцы хоть и понемногу, но отходили назад.

Наш передовой командный пункт переместился на территорию Латвии, в поселок Пасиене. В глаза бросались чистота и опрятность, с какой содержались жилые и хозяйственные постройки. Ни мне, ни моим товарищам не приходилось бывать в Прибалтике до войны. Естественно, что у нас появился особый интерес к местам, где предстояло теперь действовать.

Исторически Латвия сложилась из трех частей. Видвеме - это центральная и северо-восточная часть республики. Запад и юг именовались Курземе, а восточные районы - Латгалией. В различные периоды эти составные части республики находились под господством и влиянием различных государств, а затем долго сохраняли специфические особенности в экономике, языке, материальной и духовной культуре.

Развитие латгалов до XIV века шло под влиянием русской культуры. В XVII - XVIII веках Латгалия, ставшая частью Польши, испытывала воздействие латинской письменности и католицизма. После объединения Латвии в XVIII веке в составе Российской империи Латгалия, под названием Двинской провинции, была включена в Псковскую губернию. Позже она находилась в составе Белорусской, а с 1802 года - Витебской губернии. Поэтому не случайно, что почти каждый латгалец говорил по-русски. [150]

В буржуазной Латвии в период 1920 - 1940 годов Латгалия была самым отсталым районом. Она находилась на положении полуколонии у видземской и курземской буржуазии: население Латгалии, в основном малоземельные крестьяне и сельские ремесленники, рассматривалось как дешевая рабочая сила для кулаков и фабрикантов.

В то же время Латвия в целом являлась полуколонией иностранной буржуазии. Лишь после установления в 1940 году Советской власти латышский народ освободился от эксплуатации местной буржуазии и от ига иностранных империалистов.

А тогда, в июле 1944 года, войска 2-го Прибалтийского фронта вели бои за освобождение Латгалии от гитлеровских захватчиков. Местные жители встречали нас по-разному. Часть мужчин из богатых и зажиточных семей, сотрудничавших в период оккупации с немцами, ушла на запад. В этих семьях к нам относились сдержанно, а порой недружелюбно. В бедных же и середняцких семьях - а таких в Латгалии было большинство - советских солдат и офицеров встречали с радостью и благодарностью.

Жители освобожденных районов приносили в госпитали и медсанбаты молоко, сметану, яйца, ягоды для раненых. Когда им предлагали за эти продукты деньги, они говорили: «Три года немцам все отдавали бесплатно, а Красная Армия нас освободила. Денег от нее не возьмем!»

За время оккупации гитлеровцы выкачали из Латвии огромное количество продовольствия.

Обманным путем им удалось привлечь часть молодежи к службе в армии. Однако вскоре немцы были вынуждены пополнять латышские пехотные части СС в порядке мобилизации. Значительное число мобилизованных уклонялись от службы, дезертировали, скрывались в лесах, уходили к партизанам.

За связь с партизанами фашисты беспощадно расправлялись с населением. Жители деревни. Барсуки спрятали партизана, который убил латышского националиста. За это все население деревни было полностью уничтожено. И таких случаев нам рассказали немало.

С первых дней вступления наших войск на территорию Латвии огромная работа выпала на долю политорганов. Три года фашистская пропаганда отравляла сознание латышей ядом своих бредовых идей, распространяла невероятные небылицы о Красной Армии, о советских людях. Много потребовалось политработникам терпения и усилий, [151] чтобы душевным словом открыть местным жителям глаза на правду, завоевать в короткий срок их доверив и дружелюбие.

3-я ударная медленно продвигалась вперед. Немцы комбинировали, сочетая отвод своих сил с активной обороной на заранее оборудованных рубежах. Боевые действия развивались примерно по такой схеме. Прорвав наспех занятую противником линию обороны, войска армии в течение одного-двух дней преследовали потрепанные части гитлеровцев, отходившие на следующий рубеж в своем ближайшем тылу. Потом все начиналось снова: наши дивизии после короткой подготовки предпринимали атаки на вражеские позиции. Не имея достаточного количества танков и артиллерии, пехота не могла рассчитывать на быстрый успех.

Нередко отдельным полкам и дивизиям удавалось проникать в глубину боевых порядков противника, выходить ему во фланги и в тыл. В таких случаях частный успех незамедлительно развивался вводом дополнительных сил и, как правило, завершался окончательным прорывом вражеской обороны. Сохранившиеся подразделения немцев уходили на следующий рубеж.

Надо иметь в виду, что силы и средства нашей армии не увеличивались. Количество дивизий оставалось прежним, а ведь они каждый день несли потери. Средний темп наступления в этот период не превышал 5 километров в сутки. С каждым днем наступать было все труднее. Чтобы поддержать хотя бы минимально необходимую плотность войск на направлениях активных действий, штаб фронта постепенно сокращал ширину полосы наступления 3-й ударной. Если в начале операции она превышала 40 километров, то к концу июля составляла примерно 25 километров.

В этих условиях при прорыве оборонительных рубежей усилия наших корпусов обычно сосредоточивались на смежных флангах. 93-й стрелковый корпус генерала Вахрамеева продолжал действовать на правом, а 79-й стрелковый корпус генерала Переверткина - на левом фланге армии. Хорошо, что погода стояла редкостная для этих мест - солнечная и сухая.

К 26 июля войска 3-й ударной, наступая южнее Резекне, вышли на линию шоссе Резекне - Даугавпилс. Правее продвигалась 10-я гвардейская армия. В боях за освобождение Резекне вместе с дивизиями гвардейской армии участвовала [152] и наша правофланговая 391-я стрелковая дивизия полковника А. Д. Тимощенко.

В результате трехдневных упорных боев войска 3-й ударной выбили немцев с промежуточного рубежа и, уничтожая части прикрытия, стремительно пошли на запад. Только за 27 июля было освобождено 392 населенных пункта и захвачено много пленных из различных полков 23, 281 и 329-й пехотных дивизий врага. В тот же день город Резекне удалось полностью очистить от гитлеровцев.

5

Противник не собирался оставлять Прибалтику. Наоборот, все его действия подтверждали, что он намерен обороняться упорно и стойко. О том же говорили и пленные.

Перешедший на нашу сторону с группой солдат командир роты 13-го автобатальона заявил, что на линии Мадона, Крустпилс силами саперных частей и местного населения продолжительное время строится оборонительный рубеж. Туда отходили крупные вражеские соединения.

В руки наших разведчиков попал приказ по 329-й пехотной дивизии, в котором объявлялось обращение генерала Шернера к солдатам. Написанное в обычном для гитлеровцев высокопарном стиле, оно было рассчитано на дальнейший обман и одурачивание подчиненных. Вместе с тем в нем косвенно давалась и общая оценка положения немецкой группировки в Прибалтике. В обращении говорилось:

Солдаты Северной армейской группы!

Фюрер в тяжелый час передал мне командование Северной армейской группой. Одновременно он передал и полномочия использовать для защиты Прибалтики всевозможные силы и средства всех воинских частей, партийных и гражданских организаций.

Друзья! Враг стоит у ворот нашей родины. Это касается каждого, независимо от того, сражался ли он до сих пор на фронте или использовался в тылу. Вы можете быть уверены, что в ближайшее время я выловлю последних скрывающихся тыловиков и бездельников. Каждый метр земли, каждый охраняемый пост нужно защищать с горячим фанатизмом. Мы должны зубами вгрызаться в землю. Ни одно поле битвы, ни одна позиция не должны быть оставлены без особого приказа. Наша родина взирает на вас со страдальческим участием. Она знает, что вы, солдаты Северной группы, держите в своих руках судьбу войны. [153]

Нерушимая вера в нашего фюрера, которого бог так явно сохранил для нас, придает каждому в тяжелые часы силу и твердость для фанатического сопротивления. Все и вся для фронта! Мы будем бороться и победим! Хайль фюрер!

Генерал-полковник Шернер{4}.

Да, противник имел самые серьезные намерения и готовился сопротивляться до последней возможности. На легкие успехи мы не рассчитывали.

К концу июля войска армии, преодолевая сопротивление гитлеровцев на многочисленных рубежах и позициях, вышли в район Лубанских болот, находящихся в 40 километрах к западу от Резекне. Условия для действий войск усложнились до предела.Полоса наступления армии в районе болот была сужена до 17 километров: генерал Юшкевич поровну разделил ее между корпусами. Начинался новый этап борьбы.

Позади у нас остались трудные наступательные бои. В сложных природных условиях, при крайне ограниченных силах и недостатке боеприпасов войска 3-й ударной прошли с боями более 200 километров, освободив от фашистских захватчиков тысячи населенных пунктов.

Более двадцати дней длились бои. Все это время я находился с командующим армией генерал-лейтенантом В. А. Юшкевичем на передовом командном пункте, откуда осуществлялось управление войсками и почти ежедневно ставились или уточнялись задачи корпусам и дивизиям.

С основного командного пункта армии, где оставался генерал-майор В. Л. Бейлин, поддерживалась связь со штабами корпусов, со штабом тыла армии и с соседними армиями. Оттуда же обеспечивалась связь (в том числе и по ВЧ) со штабом фронта.

В июльских боях наиболее четко определился порядок перемещения командного пункта армии. Заключался он в следующем. Выделенная заранее группа офицеров штаба из трех-пяти человек, имевшая средства связи, двигалась за боевыми порядками наступавших соединений. По указанию командующего или начальника штаба армии эта группа выбирала и оборудовала какую-либо деревню или группу хуторов для размещения передового командного пункта. Когда оттуда устанавливалась связь с соединениями, командарм со своей оперативной группой переезжал на этот пункт. Управление [154] войсками армии во время переезда командарма осуществлялось с основного командного пункта, возглавляемого начальником штаба армии.

После переезда командующего на новый передовой командный пункт начальник штаба переезжал со всем штабом на прежний передовой командный пункт, и он, таким образом, превращался в основной командный пункт армии. В зависимости от обстановки порядок переезда мог быть и иным. Сначала переезжал на старый передовой командный пункт начальник штаба армии со штабом, а затем уезжал на новый передовой командный пункт командарм со своей группой.

В среднем командный пункт армии перемещался один раз в два дня на расстояние от 20 до 30 километров. Обычно передовой командный пункт был удален от войск на 5 - 10 километров, а основной - на 10 - 20 километров. Очень часто в условиях наступления связь с корпусами поддерживалась только по радио. Отсутствие проводной связи с войсками не задерживало смены пунктов управления.

На передовом командном пункте, как правило, находились командующий армией, член Военного совета, начальник оперативного отдела, начальник разведки, заместитель начальника связи, командующий артиллерией, начальник инженерных войск, два-три офицера-оператора, один-два офицера-разведчика, один офицер из отдела связи, несколько артиллеристов и офицеров из политического отдела. Все они не только обеспечивали управление войсками, но и выезжали с командармом в дивизии, выполняли различные задания.

На основном командном пункте находился остальной состав штаба армии и штабов родов войск и служб. Второй эшелон командного пункта армии, на котором размещались службы обеспечения во главе с начальником тыла армии, располагался в 5 - 8 километрах от основного командного пункта.

Такое эшелонирование пунктов управления армии и последовательное их перемещение практиковалось в дальнейшем до конца войны. Однако и при этом разумном порядке не обходилось без недостатков. Например, передовой командный пункт армии в тот период не имел связи ВЧ, командующий фронтом не мог лично разговаривать по телефону с командармом, что нельзя считать нормальным в условиях наступательных боев. По той же причине командарм, находясь на передовом командном пункте, не мог [155] вести переговоры по прямому проводу с командующими соседних армий.

В силу старой привычки многие генералы, в том числе и командармы, слабо использовали в то время радиосвязь. Телефон считался надежней, удобней. А между тем связисты сделали многое, чтобы радио работало безотказно и находилось всегда под рукой. Вообще, наши связисты заслуживали самых теплых слов.

Агриппина Яковлевна Лисиц и ее подчиненные долго вынашивали мечту создать подвижный узел связи. Такого в войсках еще не было. Но наши товарищи понимали: это поможет оперативней управлять соединениями, особенно во время наступления.

Выпросив у начальника штаба армии пять грузовиков, Лисиц со своими помощниками взялась за проектирование. Связисты не имели ни ватмана, ни чертежных принадлежностей. Габариты аппаратуры измеряли портняжным сантиметром. На одном грузовике решено было разместить аппараты Бодо, на втором - СТ-35, на третьем - телефонную станцию и т. д. В горячке не сразу заметили, что дверь на одной из машин запроектировали на левой стороне кузова.

В армейской мастерской и в полку связи не было ни станков, ни оборудования для задуманного дела. Что предпринять? Вспомнили: во фронте есть целый ремонтный поезд. Стоял он в Торопце, далеко от передовой.

Лисиц на самолете отправилась туда. Все вышло удачно: ремонтники даже обрадовались настоящей работе. Начальник поезда и главный инженер рассмотрели и обсудили проект, указали на ошибки.

Прошло немного времени, и грузовики, оснащенные аппаратурой, прибыли в штаб армии. Подвижный узел связи по тем временам получился первоклассным. Достоинств у него было много. В период наступления он быстро снимался с места. Прибыв в новый район, связисты за несколько минут развертывали узел и без промедления приступали к работе.

6

Начался август. Войска 3-й ударной, наступая в общем направлении на Марциену, вели тяжелые бои в Лубанской низменности, представлявшей собой огромный массив сплошных и почти непроходимых болот. В полосе боевых действий армии массив этот простирался более чем на 30 километров. [156] Несмотря на сухое лето, болота, прилегающие к озеру Лубана, не просыхали. Они являлись весьма значительным препятствием для войск и нашей и 10-й гвардейской армии. Хороших дорог здесь не было. По болотистым и лесистым тропам с трудом могла пройти только пехота с легким вооружением. Стоило сделать шаг в сторону, и человек оказывался по колено в трясине.

А вот для противника особенности местности оказались весьма подходящими: они позволяли создавать небольшими силами устойчивую оборону. Фашисты взрывали мосты и гати на дорогах, строили различные препятствия на путях возможного движения наших подразделений, минировали тесные просеки и броды через многочисленные речушки, заваливали деревьями межозерные дефиле. Среди болот оборонялась 329-я пехотная дивизия противника, усиленная различными частями.

Преодолеть Лубанские болота и разгромить неприятеля командарм решил силами 79-го и 93-го стрелковых корпусов. От каждой дивизии первого эшелона выделялся сильный передовой отряд. Эти отряды должны были ночью проникать в тыл врага и внезапными ударами уничтожать его оборонявшиеся подразделения.

Особая роль в осуществлении замысла отводилась соединениям 79-го стрелкового корпуса генерал-майора С. Н. Переверткина, которые, достигнув 28 июля Лубанской низменности, остановились перед самыми труднопреодолимыми болотами. Гитлеровцы считали, что советские войска здесь не продвинутся, и, исходя из этого, строили свою оборону. Их многочисленные огневые средства - пулеметы, орудия прямой наводки и вкопанные на дорогах танки - были обращены лишь в ту сторону, откуда ожидалось наступление советских войск.

Расчеты нашего командования оправдались. Дивизии 79-го корпуса успешно преодолели многочисленные болота. В этом была немалая заслуга 150-й стрелковой дивизии полковника В. М. Шатилова, которая первой вышла в тыл врага, нанесла ему внезапный, сокрушительный удар. Успех этой дивизии положительно сказался на действиях наступавших справа и слева частей 171-й и 207-й дивизий. Однако и на их долю выпало немало испытаний. Полковник И. Ф. Топоров, бывший начальник штаба 171-й стрелковой, вспоминает, что 2 августа перед соединением была поставлена задача выйти в темное время в тыл противника, захватить дорогу на дамбе, пересекающей болото Тейчу-Пурве, и не допустить отхода гитлеровских частей на запад. Выполнение [157] этого задания командир дивизии полковник А. И. Негода возложил на 380-й стрелковый полк, которым командовал подполковник Г. К. Житков. Вечером, едва стемнело, полк выступил в заданном направлении. Проводником являлся житель деревни Алексани Эши Н. М. Цвилиховский, знавший все окрестные дороги и тропы. С его помощью полк совершил трудный 20-километровый марш и к полудню вышел в район восточнее деревни Лепсалос недалеко от дамбы. На дороге наблюдалось оживленное движение вражеских войск.

По решению командира полка батальоны капитана М. А. Ивасика и старшего лейтенанта Л. А. Медведева скрытно заняли исходное положение, внезапно атаковали вражескую колонну, разгромили ее и овладели дамбой. При этом было уничтожено до 70 гитлеровцев и захвачены пленные. Подготовленную к взрыву дамбу фашисты разрушить не успели. Из 22 фугасов противник успел взорвать только четыре. Путь отступления врагу через Лубанскую низменность был прегражден.

Полк закрепился на занятом рубеже. Противник четырежды атаковал его подразделения силами от роты до батальона. Все атаки были отбиты. Но на этом бой не закончился. Вечером фашисты при поддержке артиллерии вновь перешли в наступление. Теперь они атаковали с трех направлений.

Наши воины продолжали героически сражаться, неся потери. Боеприпасы были на исходе. В критический момент, когда вражеские солдаты вклинились в боевые порядки части, подполковник Г. К. Житков ввел в бой свой резерв - связистов и личный состав штаба. И эта атака врага была отбита. 380-й стрелковый полк не дрогнул, выстоял, успешно выполнив боевую задачу.

Командир батальона капитан М. А. Ивасик, будучи дважды ранен, продолжал руководить боем, неоднократно вступал с гитлеровцами в рукопашную. Отважный комбат был удостоен высокого звания Героя Советского Союза. Но Указ Президиума Верховного Совета СССР поступил в дивизию, когда его уже не было в живых...

Преодолев большие болота Лиелайс и Тейчу, наши войска приблизились к довольно серьезной водной преграде - реке Айвиексте. Вытекая из озера Лубана, река пересекала полосу наступления армии в юго-западном направлении. Ширина ее не превышала 60 метров, однако глубина в наиболее доступных для форсирования участках доходила до [158]

трех метров, что полностью исключало преодоление Айвиексте вброд.

Передовые части 93-го стрелкового корпуса генерала Вахрамеева вышли к реке утром 6 августа и стремительным ударом овладели крупным населенным пунктом Лаудона, расположенным на юго-восточном берегу. После этого они сразу форсировали реку и до вечера вели упорный бой за расширение и удержание захваченного плацдарма. Немцы предприняли более десяти ожесточенных контратак, стремясь сбросить наши части в реку и восстановить утраченное положение. Их авиация непрерывно наносила массированные удары по боевым порядкам 379-й и 219-й стрелковых дивизий, которые наступали в первом эшелоне. Однако все контратаки гитлеровцев были отбиты и плацдарм остался в наших руках. А в ночь на 7 августа удалось форсировать Айвиексте и дивизиям 79-го стрелкового корпуса генерала Переверткина. Войска 10-й гвардейской армии генерала М. И. Казакова, действовавшие правее нас, преодолели этот водный рубеж еще 5 августа и продолжали наступать в направлении Мадоны. Наш левый сосед - 22-я армия вышла к Айвиексте восточнее станции Яункалснава, а на юге достигла устья небольшой реки Нерета.

В боях при форсировании Айвиексте особенно отличился командир отделения комсомолец сержант Константин Петрович Морозов из города Алапаевска, Свердловской области. Немцы на противоположном берегу занимали ряд господствующих высот, превращенных в опорные пункты. С высот хорошо просматривались подходы к реке, вся прилегающая местность находилась под огнем артиллерии, минометов и пулеметов противника.

Перед ротой, в которой служил Морозов, была поставлена задача форсировать на рассвете реку. Сержант разделся, связал ремнем свое обмундирование и незаметно переплыл Айвиексте. Выбрав удобную позицию, он огнем из автомата прикрыл переправу своих бойцов. Затем Морозов вместе с солдатами ворвался в немецкую траншею. Завязалась рукопашная. Несмотря на то, что сержант был дважды ранен, он все-таки уничтожил семь гитлеровцев. Выбивая гранатами немцев из траншей, Морозов получил еще два ранения, но, истекая кровью, продолжал сражаться.

Неожиданно сержант лицом к лицу столкнулся с немецким ефрейтором. Патроны и гранаты кончились, но Морозов не растерялся. Собрав последние силы, он нанес гитлеровцу несколько ударов малой лопатой, а потом схватил его за горло. Ефрейтор свалился. Но силы оставляли сержанта, [159] вместе с немцем упал и он. Боевые товарищи нашли Морозова мертвым, его руки сжимали горло фашистского бандита.

Стремясь не допустить выхода войск 3-й ударной армии на линию железной дороги Мадона - Марциена, немцы усилили на этом направлении свою группировку за счет отдельных частей. В общей сложности перед фронтом армии, в 30-километровой полосе, действовало в первой линии не менее трех дивизий противника.

Утром 10 августа наш передовой командный пункт передвинулся ближе к наступавшим соединениям и разместился в одном из хуторов в трех километрах от линии фронта. Связь с командирами корпусов и дивизий была устойчивая. Мы надеялись, что в течение дня наши части, как обычно, продвинутся немного вперед. Но атаки наших войск успеха не имели: полки везде топтались на месте.

Немецкая артиллерия начала обстреливать район нашего передового КП, связь с основным командным пунктом резко ухудшилась. В 14.00 с большим трудом дозвонился до меня начальник штаба армии генерал Бейлин. Он передал, что к нам вылетает на По-2 командующий фронтом Еременко. Я сообщил, что наш район находится под огнем противника, однако получил приказ встретить самолет командующего фронтом.

- Где Юшкевич? - первым делом спросил Еременко.

Я ответил, что командарм и член Военного совета уехали к Вахрамееву. Доложил о группировке противника, о положении и состоянии наших дивизий. Подчеркнул, что соотношение сил - не в нашу пользу. Численность личного состава в немецких дивизиях достигала 7000 человек, а в наших едва насчитывалось по 3000. Противник отражал наши атаки огнем, не жалея боеприпасов, мы же почти не имели снарядов и мин.

Но генерал Еременко не дослушал меня. Он возмущался, что наши части нисколько не продвинулись за день. Высказал ряд справедливых замечаний, которые, кстати, относились не только к моей работе.

- Вы разбросали силы по всей полосе наступления армии. У вас нет выраженного сосредоточения сил на главном направлении. Ваш штаб отстал и не имеет возможности поддерживать связь с войсками.

Я молчал - все это было в какой-то степени правильно. [160] Командующий фронтом переговорил по телефону с командирами корпусов. Нашими делами он остался явно недоволен. Садясь в самолет, сказал:

- Как только появятся Юшкевич и Литвинов, передайте, чтобы ехали на основной командный пункт армии. Я их там буду ждать.

Что произошло дальше - не знаю. На другой день мне было приказано возвратиться с группой офицеров на основной командный пункт армии. Когда я прибыл туда и пошел доложить генералу Бейлину о нашем возвращении, он, против обыкновения, сидел безразличный и подавленный. Таким я его еще не видел.

- Что с вами, Вениамин Львович?

- Командующий фронтом отстранил меня от должности за потерю управления войсками, - ответил он.

Недовольство командующего фронтом объяснялось, вероятно, тем, что наши соседи действовали гораздо успешнее. Пока мы медленно преодолевали Лубанские болота, войска 1-го Прибалтийского фронта заняли города Бауска и Елгава, а его 3-й гвардейский механизированный корпус под командованием генерала В. Т. Обухова, нанеся удар на Тукумс в обход Риги, достиг побережья Рижского залива.

По сравнению с такими событиями наши результаты выглядели весьма скромно. До Риги оставалось пройти еще около 150 километров. Генерал Еременко считал, что рижскую группировку противника нам придется громить совместно с 1-м Прибалтийским фронтом, и поэтому требовал не останавливаться, бить и гнать врага на запад, не давая ему снимать части с нашего фронта и перебрасывать их против 1-го Прибалтийского.

7

В середине августа войска 3-й ударной и 10-й гвардейской армий подошли к обширному гористому району, так называемой Средневидземской возвышенности, достигавшей высоты триста и более метров. Придавая важное значение этому участку, противник заранее готовил его к обороне. Через населенные пункты Гульбене, Эргли, Плявинас тянулся оборудованный рубеж «Мадона-линия», о которой мы много слышали от пленных. На этот рубеж отступили основные силы неприятеля, действовавшие против 10-й гвардейской и 3-й ударной армий.

Наше движение приостановилось. Используя паузу, войска приводили себя в порядок, подтягивали тылы. [161]

Генерал-лейтенант Юшкевич опять уехал лечиться. Во временное командование нашей армией вступил генерал-лейтенант М. Н. Герасимов - заместитель командующего 2-м Прибалтийским фронтом. Мне приходилось встречаться с Герасимовым после Великолукской операции: он неоднократно приезжал к нам по заданиям командующего Калининским фронтом. Михаил Николаевич Герасимов был весьма образованным и хорошо подготовленным генералом. Умел обходиться без крепких слов, умел учить, помогать, а не только кричать и требовать...

У нас в штабе в эти дни шла подготовка разгрома мадонской группировки противника. 13 августа была получена выписка из боевого приказа фронта, в которой определялась задача 3-й ударной. Наша армия должна была наступать в направлении города Эргли. Операцию намечалось начать 17 августа. Нам ставилась задача на следующий же день овладеть рубежом Цирсты, Эргли, Озолмуйжа.

Дополнительно в состав армии прибыл 100-й стрелковый корпус под командованием генерал-майора Д. В. Михайлова. Кроме того, в полосе наступления нашей армии вводился 5-й танковый корпус генерал-майора танковых войск М. Г. Сахно. 3-я ударная и 10-я гвардейская армии, совместно действовавшие на рижском направлении, выполняли главную задачу фронта.

На планирование и подготовку операции оставалось только три дня. Чтобы быстрее довести задачу до войск, штаб армии отправил командирам корпусов выкопировки из карты-решения командарма: суть этого решения заключалась в том, чтобы нанести фронтальный удар силами трех корпусов на сравнительно узком участке.

15 августа к нам прибыл новый начальник штаба армии - генерал-майор Михаил Фомич Букштынович, хорошо знакомый по многим предшествовавшим боям. Это был безусловно одаренный человек. Несправедливо оклеветанный перед войной, он затем был реабилитирован и отлично зарекомендовал себя на фронте. Букштынович быстро ознакомился с делами штаба и сразу включился в работу. Первое, что он сделал, - установил строгий контроль за подготовкой войск к наступлению. С этой целью во все корпуса и армейские части были высланы группы офицеров во главе с ответственными начальниками. Группу, поехавшую в 79-й стрелковый корпус, возглавил генерал Г. И. Шерстнев. В 93-й стрелковый корпус послали меня. В 100-й выехал сам генерал Букштынович. [162]

Офицеры групп обязаны были проверить в корпусах и дивизиях планирование боя, знание противостоящего противника, проведение рекогносцировок и организацию взаимодействия между пехотой, танками и артиллерией. Требовалось проконтролировать скрытное занятие артиллерией огневых позиций, смену войск и занятие пехотой исходного положения для наступления, соблюдение мер маскировки и многое другое. Несмотря на весьма ограниченное время, наступательная операция готовилась тщательно и всесторонне. Вечером перед наступлением командирам корпусов было отправлено с офицерами связи распоряжение: «Командарм приказал: атака пехоты (Ч) на 17.8.44 назначена в 9 часов 30 минут утра. Букштынович». И далее приписка: «Шифром не передавать, послать в пакете».

Оперативность, четкость и предусмотрительность - эти черты сразу же проявились в работе нашего нового начальника. Он внимательно прочитал список офицеров штаба, выделенных для поездки с генералом Герасимовым на наблюдательный пункт, и написал: «110-1. Список утверждаю. Выезд 5.00 17.8.44. С 6.00 начать проверку готовности связи и органов управления. В 7.00 прибудет на НП командарм. Букштынович. 16.8.44».

В этой краткой энергичной резолюции как в капле воды - стиль работы генерала Букштыновича. Буквально несколькими словами он определил время и поставил группе четкую задачу.

Было еще темно, когда мы прибыли на высоту, где саперы оборудовали наблюдательный пункт. Связь работала отлично. Как это часто бывает перед наступлением, стояла мертвая тишина, лишь изредка раздавалась короткая очередь пулемета или случайный винтовочный выстрел. Немцы периодически освещали ракетами подступы к своему переднему краю.

Рассвет постепенно раздвигал темный ночной полог, открывая покрытую лесом холмистую местность. Не верилось, что сейчас лопнет вдруг тишина и в этих мирных, дремлющих лесах начнется кровавый бой.

В 8 часов 55 минут загрохотали орудия. Леса и холмы затянуло дымом. После короткой, но сильной артиллерийской подготовки сразу пять наших дивизий атаковали позиции противника, с ходу форсировали реку Арона и начали развивать наступление в северо-западном направлении. Наибольший успех имели наши старые знакомые - 28-я [163]

стрелковая и 21-я гвардейская стрелковая дивизии, вновь прибывшие к нам в составе 100-го стрелкового корпуса.

В полдень, как и предусматривалось планом операции, был введен в сражение 5-й танковый корпус. Он без задержки устремился к поселку Эргли.

Немцы, не ожидавшие такого удара, поспешно откатывались на запад. Захваченный в плен командир отделения обер-ефрейтор Зеприк заявил: «Когда русские начали артподготовку, мы все побежали к реке. Огонь был настолько сильным, что едва ли кто уцелел из нашей роты. Когда русские перешли в атаку, я приказал своим солдатам поднять руки и всем отделением в составе семи человек сдаться в плен».

Фашистам крепко досталось в тот раз от нашей артиллерии, от наших бойцов. За день до боя командир роты старший лейтенант Ложечников получил награду - орден Александра Невского. При этом Ложечников дал слово, что его рота с честью выполнит поставленную задачу. Слово отважного офицера не разошлось с делом. Рота первой форсировала реку Арона, уничтожила более 30 гитлеровцев и захватила 12 пленных.

Храбро сражались гвардии рядовые Михаил Савенков, Иван Малиновский и Александр Уколов. Переправившись через реку, они ворвались в траншею гитлеровцев, уничтожили четырех немцев, семерых захватили в плен. В тот же день герои были награждены орденом Славы III степени.

Достигнув успеха в начале операции, мы стремились развить его. Войска двигались вперед с непрерывными кровопролитными боями. Утром 18 августа 150-я стрелковая дивизия овладела городом Марциена. Передовые части 5-го танкового корпуса прорвались в район Эргли, преодолев более 30 километров и выполнив свою задачу. Однако во второй половине дня противник нанес мощный контрудар пехотой и танками по левому флангу 79-го стрелкового корпуса. При отражении этого контрудара погиб полковник И. П. Микуля, энергичный и смелый командир 207-й стрелковой дивизии.

Когда об этом трагическом случае докладывал генерал Переверткин, я с генерал-лейтенантом Герасимовым находился на НП, Обстановка на участке корпуса продолжала оставаться напряженной. Семен Никифорович Переверткин просил скорее назначить нового командира дивизии. Я давно уже хотел перейти на командную должность и попросил командарма: [164]

- Пошлите меня.

- Нет, товарищ Семенов, - ответил он, - командира дивизии нам могут прислать завтра, а вот начальника оперативного отдела быстро не подберешь.

Отказ был вежливый, но твердый.

Через два дня отдел кадров фронта прислал нового командира 207-й дивизии - полковника А. В. Порхачева. А я так и остался на своей должности.

Немецкое командование ввело на участке нашего наступления три свежие пехотные дивизии. В течение десяти дней они непрерывно контратаковали наши войска, стремясь во что бы то ни стало задержать их продвижение. Только 22 августа фашисты предприняли против 3-й ударной более тридцати контратак. Немецкая авиация весь день бомбила боевые порядки 5-го танкового и 100-го стрелкового корпусов, имевших наибольший успех. Всего за сутки было произведено более 500 самолето-вылетов.

Вечером» того же дня гитлеровцы при поддержке танков, артиллерии и авиации предприняли одновременную контратаку силами нескольких полков. После ожесточенного боя они оттеснили на восточный берег реки Огре передовые подразделения и части 21-й гвардейской и 28-й стрелковой дивизий, находившихся на подступах к поселку Эргли.

В очень трудном положении оказались части 5-го танкового корпуса. Им пришлось с боем пробиваться из окружения.

Только после многодневных и упорных боев войска 3-й ударной армии вышли наконец в район Эргли и южнее его. Обе стороны понесли значительные потери. Положение стабилизировалось, на фронте наступило некоторое затишье.

Соседние с нами армии тоже перешли к обороне. В полосе 1-го Прибалтийского фронта противнику удалось оттеснить 3-й гвардейский механизированный корпус генерала Обухова от побережья к Елгаве. Бои там шли западнее Добело и около Шяуляя.

В батальонах нашей армии осталось мало людей, были израсходованы почти все боеприпасы. На наши просьбы штаб фронта отвечал: «Ничем помочь не можем. Москва все внимание сейчас уделяет фронтам, действующим на главных направлениях».

А между тем части противника усиленно пополнялись людьми, оружием, техникой и боеприпасами. Пленные из 553-го пехотного полка сообщили, что 24 августа в Ригу из Данцига прибыло три больших транспорта. На том транспорте, где следовали они, находилось 2000 солдат и танки. [165] На двух других транспортах были орудия, боеприпасы, автомашины и пехота. 27 августа маршевый батальон численностью 300 человек прибыл на подкрепление 553-го пехотного полка в район Эргли.

По другим данным нашей разведки, в этот же день из Риги на восток проследовало еще три маршевых батальона. Было ясно, что бои предстоят тяжелые.

8

Почти весь сентябрь 3-я ударная медленно продвигалась к Риге. Немцы бросали против нас свежие дивизии, в том числе 14-ю танковую. Однако остановить армию им не удалось.

К концу месяца части 79-го стрелкового корпуса вышли в районе станции Кайбала к реке Даугава и форсировали ее, использовав подручные средства и понтонный мост, наведенный саперами возле населенного пункта Яунелгава.

27 сентября 3-я ударная получила из штаба фронта приказ переправиться на юго-западный берег реки всеми силами, совершить марш в район южнее Елгавы и сменить оборонявшиеся там войска 51-й армии и 1-го Прибалтийского фронта. Одновременно на левый берег Даугавы переправлялись в районе Кокнесе войска 22-й армии.

Решением Ставки крупные силы советских войск сосредоточивались в районе Шяуляя, откуда им предстояло нанести удар на Клайпеду (Мемель) и выйти к Балтийскому морю на участке Паланга, Клайпеда, устье реки Неман. Это мыслилось для того, чтобы перерезать пути отхода прибалтийской группировки немцев в Восточную Пруссию.

Генерал Букштынович поручил мне подготовить план передвижения всех наших дивизий и частей усиления. Одновременно мой заместитель подполковник Тур разработал плановую таблицу марша и написал приказ на марш.

В первом эшелоне двигались дивизии 79-го стрелкового корпуса. Они должны были 1 октября сосредоточиться в районе Яунземьи, Брамберде, Стапатас. Во втором эшелоне, на сутки позже, следовали дивизии 100-го стрелкового корпуса.

Утром 29 сентября командующий армией и член Военного совета с небольшой группой офицеров выехали на автомашинах в штаб 51-й армии. Погода стояла сухая, дороги были хорошие. К вечеру мы оказались на месте. Пока генерал Юшкевич знакомился у генерала Крейзера с обстановкой, я встретился с начальником штаба армии генералом Я. С. Дашевским. Он коротко рассказал о своих войсках, [166] о группировке противника, затем дал мне заранее подготовленную для нас карту с положением войск и штабов 51-й армии. Наши разведчики, связисты и артиллеристы получили в соответствующих отделах штаба этой армии необходимые им сведения.

Смена войск происходила в течение двух ночей. Для контроля за перегруппировкой в полки и дивизии разъехались офицеры штаба и политического отдела армии. Я с заместителем начальника разведотдела подполковником Алешиным и артиллеристом майором Буцким отправился на окраину Елгавы, на командный пункт командира 207-й стрелковой дивизии полковника А. В. Порхачева. В недавних боях, при отражении войсками 51-й армии контрудара противника, город наполовину сгорел. Мы находились на пепелище. Осенняя ночь была темной и холодной. На переднем крае было неспокойно, то и дело вспыхивала пулеметная перестрелка. Опасаясь нашей разведки, немцы непрерывно освещали ракетами подступы к своим позициям.

По данным штаба 51-й армии, противник на этом направлении имел до четырех танковых и четырех пехотных дивизий: ту самую группировку, которая участвовала здесь в нанесении контрудара в конце сентября. В ее составе могло быть до 300 танков и свыше 800 орудий и минометов. Однако следовало учитывать, что часть этих соединений фашисты могли вывести в резерв или перебросить в другое место. Нашей разведке предстояло в первую очередь уточнить все это.

Основные силы 3-я ударная сосредоточивала на елгавском направлении. Сюда выдвинулись дивизии 79-го корпуса с четырьмя отдельными артиллерийскими полками. Корпус получил задачу не допустить прорыва пехоты и танков противника в южном и юго-восточном направлениях. 100-и стрелковый корпус с 39-й противотанковой артиллерийской бригадой оборонялся на левом фланге армии. Правее нас находилась 22-я армия; слева действовали войска 51-й армии.

Пока наши дивизии занимали отведенные им полосы, в штабе армии разработали план, в котором определялись начертание и последовательность инженерного оборудования позиций. Были предусмотрены варианты отражения ч возможного наступления противника, подготовка контратак и контрударов корпусов и дивизий, организация взаимодействия пехоты с артиллерией, создание противотанковой обороны на танкоопасных направлениях, организация устойчивого управления и материально-технического обеспечения.

Однако события в тот период развивались столь стремительно, [167] что многие пункты тщательно разработанного плана остались на бумаге.

5 октября 1-й Прибалтийский фронт нанес удар на клайпедском направлении, в результате которого более 30 немецких дивизий оказались отрезанными от Восточной Пруссии. В ходе наступательных боев были захвачены пленные 7-й танковой дивизии и танковой дивизии СС «Великая Германия», показавшие, что их части переброшены из района Добеле. До получения этих сведений мы предполагали, что указанные дивизии действуют перед войсками нашей армии. Снова потребовалось срочно выяснить, какой же противник находится перед нами. Во всяком случае, было ясно, что фашисты ослабили свою группировку перед 3-й ударной.

На рижском направлении 42-я и 10-я гвардейская армии нашего фронта совместно с войсками 3-го Прибалтийского фронта, который наступал с северо-востока, продолжали медленно продвигаться к столице Латвии. Немцы, боясь, что их отрежут восточнее Риги, в ночь на 6 октября начали постепенно отводить свои войска в западном направлении. Одновременно они усиленно готовились к эвакуации города. Еще вечером 4 октября нашей разведкой была перехвачена радиограмма следующего содержания: «Зимнее обмундирование получить не удалось, так как эвакуация Риги в полном разгаре. Что делать?»

Разведчики, находившиеся в тылу врага, видели сплошное движение обозов, войск и артиллерии по шоссе из Риги на Тукумс. В этом же направлении гнали большие гурты скота.

Воздушная разведка фронта 6 октября тоже сообщила, что противник отводит свои тылы. В донесении летчиков говорилось: «Из Риги через Слока на Тукумс прошло до 900 автомашин, 250 повозок и до батальона пехоты; от Риги на Джуксте прошло до 300 автомашин и 100 повозок; от Тукумса на северо-запад - до 400 автомашин». Характерно, что в обратном направлении в это время двигались лишь одиночные автомашины.

Все эти данные, взятые вместе, позволяли нам сделать вывод: в обороне долго не засидимся!

9

Можно назвать немало армий, в которых командующие в годы войны менялись редко или даже вообще не менялись. Генерал Чуйков, ставший впоследствии Маршалом Советского [168] Союза, провел свою армию от берегов Волги до самого фашистского логова. Естественно, что такие генералы знали командный состав и потенциальные возможности своих войск, у них сложились устойчивые взаимоотношения с подчиненными. Значительно меньше сказывался на управлении войсками фактор субъективности, значительно проще было работать штабу.

3-й ударной в этом отношении не повезло. В начале октября 1944 года у нас вновь сменился командующий. Вместо генерала В. А. Юшкевича прибыл генерал-лейтенант Н. П. Симоняк - Герой Советского Союза, отличившийся при обороне полуострова Ханко и при защите Ленинграда. Он возглавлял 30-й гвардейский стрелковый корпус, который участвовал в снятии блокады города Ленина.

Среднего роста, плечистый, крепкий, генерал Симонян одевался по-кавалерийски: носил синюю венгерку, отделанную серым мехом. Папаху сдвигал немного набок, что придавало ему этакий молодцеватый вид. Говорил генерал мало и кратко.

У нового командарма оказалось много таких особенностей и привычек, которые нельзя было не учитывать при работе с ним. Николай Павлович Симоняк любил, например, «чувствовать пульс боя», как он выражался. Он требовал, чтобы наблюдательный пункт для него оборудовали близко от переднего края - на уровне позиций 82-миллиметровых минометов. Это вызывало порой большие трудности: далеко не всегда в нужном районе оказывалась высота, с которой просматривался бы значительный участок местности.

Было принято, чтобы на НП вместе с командармом находился начальник оперативного отдела. Но Симоняк изменил этот порядок.

- Для вас, Семенов, достаточно работы в штабе, - сказал он. - А мне хватит хорошего офицера-оператора.

Генерал Букштынович попытался вежливо возразить командарму, но бесполезно.

Я выделил в группу командарма на наблюдательный пункт одного из опытнейших наших офицеров - подполковника Бориса Васильевича Вишнякова. Он начал войну на границе, дважды пробивался из окружения, прошел большую практическую школу и в обороне и в наступлении. Кроме того, Борис Васильевич отличался завидной уравновешенностью, вдумчивостью. Он сразу пришелся по душе новому командарму, и у них не возникало никаких трений.

У Симоняка наблюдалось ярко выраженное стремление чаще бывать в частях, непосредственно на передовой. Он [169] был человеком конкретных дел, любил руководить сам, без посредства различных инстанций. Часто выезжая в боевые порядки дивизий, он давал указания на местах.

Новый командарм не требовал комфорта: мог спать на досках и на соломе. Ел из общего котла, не брал в рот спиртного.

Ежедневно общаться, разговаривать с солдатами было его потребностью. Почти каждый вечер, поставив очередные задачи войскам, Симоняк уезжал в какое-нибудь подразделение. Иногда это была артиллерийская батарея, иногда - рота, располагавшаяся на отдых где-либо в сарае. Генерал попросту присаживался к огоньку, и как-то сразу завязывался разговор о солдатских нуждах, о международном положении, о поведении наших бойцов на вражеской земле - словом, обо всем понемногу. Было такое впечатление, что Симоняк в подобных беседах проверяет себя, черпает духовные силы. Ну и, разумеется, настроение солдат он знал превосходно.

Вместе с командармом к нам прибыл новый командующий артиллерией армии - генерал-майор И. И. Морозов. Они были старые друзья, воевали рука об руку, начиная с Ханко. Сработались прекрасно.

Во время боев в Прибалтике стиль работы нашего штаба претерпел некоторые изменения. И это естественно. Сказывалась не только перемена обстановки, сказывались и личные качества двух новых руководителей, генералов Симоняка и Букштыновича. Новый начальник штаба, например, потребовал, чтобы в оперативном отделе составлялся подробный план мероприятий по подготовке каждой операции. В плане указывались: порядок проведения рекогносцировок, задачи разведки, подготовка артиллерии к наступлению, подвоз и накопление боеприпасов, проведение работ по инженерному и химическому обеспечению операции в подготовительный период, боевая подготовка войск и меры по доукомплектованию частей и подразделений, подготовка пунктов управления и связи, перегруппировка войск и, наконец, занятие ими исходного положения для наступления. При наличии подробного плана начальники родов войск и служб, все начальники отделов штаба армии заранее знали свою долю участия в подготовке операции, уверенно и четко выполняли то, что от них требовалось.

Стоило мне позвонить заместителю начальника штаба артиллерии полковнику А. П. Максименко или его помощнику майору А. С. Буцкому, и они в любое время суток являлись в оперативный отдел, имея при себе все данные по [170] артиллерии, необходимые для планирования наступления и составления боевого приказа.

Начальник разведки армии подполковник В. К. Гвозд и его заместитель подполковник И. А. Алешин включались в подготовку той или иной операции одними из первых. Они давали сведения о группировке противника, разрабатывали план разведки в полосе армии и контролировали его выполнение.

Уверенно и четко работали наши связисты, которых возглавляли генерал-майор Н. П. Акимов и его заместители подполковник Н. С. Федотов, знакомый мне еще по 33-й стрелковой дивизии, и подполковник Н. Н. Руденков.

Можно с уверенностью сказать, что наш армейский штаб к этому времени достиг высот мастерства. Люди превосходно знали свое дело и отлично выполняли его. Взять хотя бы начальника топографической службы инженер-майора А. И. Агроскина. Обладая чувством высокой ответственности за порученное дело, он не нуждался в особых указаниях по своей службе, предвидел изменения обстановки, своевременно обеспечивал штабы и войска соответствующими топографическими картами, без которых немыслимы были боевые действия.

Инженерной службой армии руководил Герой Советского Союза генерал-майор инженерных войск Н. В. Крисанов, уделявший много внимания ведению инженерной разведки в тылу противника. Николай Васильевич отличался высокой культурой, аккуратностью, подтянутостью. Успешно помогал ему в работе немногочисленный, но хорошо подобранный штаб, который продолжительное время возглавлял деловой и уравновешенный подполковник Лавров. С ним приходилось мне согласовывать вопросы инженерного обеспечения, находившие затем отражение и в боевом приказе и в плане операции. Лавров, как и артиллеристы, был легок на подъем и являлся к нам в оперативный отдел без промедления.

Пожилой, много видевший на своем веку инженер-полковник Б. М. Марра возглавлял службу защиты от химического оружия. Его ценили за хорошие организаторские способности, за отличное знание своей специальности. Ближайшими его помощниками были инженер-подполковник Г. В. Остапчук и инженер-майор А. И. Буйкин, которые почти всегда находились в войсках.

Подготовкой справочных данных и соображений по материально-техническому и медицинскому обеспечению войск занимались офицеры из штаба тыла армии. Во главе этого штаба стояли подполковник В. И. Тарасенков и его заместитель [171] подполковник Я. Я. Перескоков. Обычно кто-нибудь из них приезжал в оперативный отдел, чтобы на месте решить все оперативные вопросы, имевшие отношение к тылу.

Как-то незаметно у меня сложились дружеские связи с начальником санитарной службы армии полковником А. Г. Резановым. Получив накануне операции указания от командарма и члена Военного совета, он заходил обычно к нам в отдел и просил разрешения побыть немного около меня. Я продолжал заниматься делами, а Резанов мог молча сидеть несколько часов, наблюдая, чем и как живет оперативный отдел. Видимо, это помогало ему ориентироваться в предстоящих событиях. Затем он по карте знакомил меня со своими соображениями об организации медицинского обеспечения операции, рассказывал, какое количество полевых госпиталей предполагает развернуть, исходя из ожидаемых потерь, сколько госпиталей будет в резерве. Закончив дела, начмед уезжал во второй эшелон управления армии, где располагались все службы тыла. Человек высокого роста и крепкого телосложения, он обладал большой физической силой: в молодости Резанов работал грузчиком в Новороссийском порту.

Значительную роль в улучшении управления войсками играли в ту пору штабы стрелковых корпусов. За прошедший год офицеры этих штабов освоились со своими обязанностями. Теперь боевые задачи дивизиям и частям усиления определялись и ставились в корпусном звене, а не в армейском, как прежде.

Штаб нашего 79-го стрелкового корпуса возглавлял энергичный полковник Александр Иванович Летунов, пользовавшийся большим авторитетом. У него были очень хорошие взаимоотношения с командиром корпуса генералом С. Н. Переверткиным, который видел в своем начальнике штаба верного и надежного помощника. Мне много раз в день приходилось разговаривать по телефону с Александром Ивановичем или с его заместителем - начальником оперативного отдела подполковником Ветренко. Их доклады, их сведения всегда были четкими и точными.

В 100-м стрелковом корпусе начальником штаба оставался полковник Юрий Захарович Новиков, очень активный и неутомимый в работе человек. Он, как правило, до деталей знал обстановку на своем участке фронта.

Многие офицеры, пробывшие долгое время в штабах, овладевшие практикой штабной работы в масштабе армии и показавшие себя с положительной стороны, выдвигались на самостоятельные ответственные должности. Один из лучших [172] офицеров оперативного отдела подполковник И. Ф. Топоров стал начальником штаба 171-й стрелковой дивизии. Через некоторое время на должность начальника оперативного отдела штаба 130-го Латышского стрелкового корпуса уехал наш ветеран подполковник Г. Г. Галимов. На их место приходили в отдел другие товарищи. Старшими помощниками были назначены подполковники Пластинкин и Звонцов.

В этот период мы представляли донесения начальнику штаба фронта пять раз в день - в 7.30, 10.00, 13.00, 16.00 и 19.30. Донесения писались от руки простым карандашом и передавались по телеграфу Бодо в полузакодированном виде. Кроме того, в 21 час представлялось итоговое донесение за истекший день на имя командующего фронтом, которое подписывалось Военным советом армии. Оно печаталось на машинке и также передавалось по Бодо. И в заключение, к 23 часам, составлялась на нескольких страницах подробная оперативная сводка за все войска армии, которая после подписи начальника штаба и начальника оперативного отдела тоже шла на телеграф. Дневные донесения обычно составлял, докладывал на подпись и передавал в штаб фронта майор Н. П. Брагинцев, а последние два документа, как наиболее ответственные, - подполковник Б. В. Вишняков. Однако после того как Вишняков был отправлен в группу командарма на наблюдательный пункт, вся информационная работа была поручена В. М. Звонцову. Помощниками у него в разное время были майор Н. П. Брагинцев и капитан В. И. Шушемоин.

Много полезного давали нашему коллективу политработники: заместитель начальника штаба армии по политической части полковник Герасим Кондратьевич Шашков и секретарь партийного бюро штаба подполковник Петр Яковлевич Таланов. Они приходили к нам в отдел обычно в свободное время, когда можно было не спеша поговорить с офицерами-операторами. Интересовались текущей обстановкой перед фронтом армии. Знакомили нас с политическими событиями в мире. Нередко приносили с собой свежие газеты. Помогали нашему парторгу В. М. Звонцову в проведении партийно-политической работы в отделе.

10

10 октября мы получили из штаба фронта боевой приказ, согласно которому войска 3-й ударной и 42-й армий должны были подготовиться к нанесению удара из района Добеле в общем направлении Салдус, Лиепая. [173]

Перед нами стояла задача прорвать оборону противника и наступать на Мазберге, Зебрас. В полосе наступления армии намечалось ввести в прорыв 10-й танковый корпус генерала Шапошникова: он должен был выйти в район Салдуса и захватить узел дорог. К началу наступления в состав 3-й ударной из резерва фронта прибывал 7-й стрелковый корпус под командованием генерал-майора В. А. Чистова. 42-я армия переходила в наступление левее нас.

На отработку всех документов по планированию наступательной операции штабу армии предоставлялось двое суток. Генерал Букштынович, получив указания командующего армией, вызвал меня и приказал подготовить план операции, карту-решение, боевой приказ и план мероприятий по подготовке войск к наступлению.

По решению генерал-лейтенанта Симоняка наша армия наносила удар на участке в три километра, имея в первом эшелоне лишь три дивизии: две от 79-го и одну от 100-го корпуса. Следовательно, каждая дивизия действовала на фронте в один километр. Объяснялось это тем, что наступательные возможности соединений в результате почти непрерывных трехмесячных боев были крайне ограничены. Численность каждой из наших дивизий составляла немногим более 3000 человек. Надеяться на значительный успех не приходилось. Но мы, как всегда, тщательно готовились к выполнению полученной задачи, сосредоточивали на участке прорыва все силы и средства армии.

Боевой приказ я доложил командарму днем 12 октября. Выписки из него командирам корпусов были отправлены с офицерами связи. План операции прилагался к карте-решению; он был разработан по принятой у нас схеме: в форме таблицы, в которой по этапам указывались задачи пехоты, артиллерии, танков, поддерживающей авиации, инженерных войск, а также определялась организация управления.

Согласно плану операции на подготовительный период отводилось пять суток, а на выполнение поставленной задачи - двое суток.

Общая обстановка на фронте складывалась в нашу пользу. Советские войска подошли с востока к рижскому оборонительному обводу. 13 октября 3-й Прибалтийский фронт штурмом овладел восточной частью города.

10-я гвардейская и 22-я армии нашего фронта, наступавшие на столицу Латвии с юга, медленно преодолевали заболоченную Рижско-Елгавскую низменность. Только к утру 15 октября соединения и части 10-й гвардейской армии и [174] 130-го Латышского стрелкового корпуса очистили от врага западную часть Риги - Задвинье.

Войска нашей армии перешли в наступление 16 октября в 10 часов утра. Ломая сопротивление противника, мы к вечеру прорвали его основную и промежуточную позиции.

В последующие дни наступление продолжалось, однако успехи были незначительные. Немцы сопротивлялись очень упорно. Снимая силы с других участков фронта, они почти ежедневно вводили на наше направление по одной пехотной дивизии. В полосе наступления армии кроме 122-й пехотной дивизии на пять дней боев появились части еще четырех соединений: 81, 24, 93 и 389-й пехотных дивизий.

В 6 часов утра 19 октября, стремясь восстановить утраченное положение, противник силами до двух дивизий при поддержке танков и самоходных орудий нанес по войскам нашей армии мощный контрудар. Развернулись тяжелые бои. Ценой больших потерь гитлеровцам удалось к вечеру потеснить наши части.

20 октября из второго эшелона армии были введены в сражение две дивизии 7-го стрелкового корпуса. Но и они, встреченные сильным огнем, не сумели добиться решительного перелома. На следующий день активные действия прекратились и обе стороны перешли к обороне.

На левом крыле 2-го Прибалтийского фронта образовалось равновесие сил. Продолжать здесь наступление не было смысла. В связи с этим генерал армии Еременко решил перегруппировать армии еще южнее, в район Вегеряй, и подготовить оттуда удар в северо-западном направлении - на Салдус.

Вечером 21 октября к нам поступила выписка из боевого приказа фронта: 100-й стрелковый корпус с полосой, занятой войсками нашей армии, передавался 22-й армии. В состав 3-й ударной из фронтового резерва поступал 14-й гвардейский стрелковый корпус.

Жаль было расставаться со своим 100-м корпусом, в котором находились наши лучшие коренные дивизии, провоевавшие в составе 3-й ударной более двух лет, участвовавшие в Великолукской и Невельской операциях. Несколько раньше, в августе, на дальних подступах к Риге, мы лишились своего 93-го корпуса, передав его в состав 42-й армии. Теперь из прежних корпусов у нас оставался лишь 79-й. Штабу армии, оперативному отделу снова надо было ознакомиться [175] с руководящим составом прибывавших дивизий, с их состоянием и обеспеченностью.

Передача целых корпусов из одной армии в другую сильно усложняла организацию управления войсками накануне наступления. К тому же на все это отводился весьма ограниченный срок. Но такая практика во 2-м Прибалтийском фронте имела широкое распространение.

Войскам нашей армии предстояло в течение двух ночей совершить марш и к утру 23 октября сосредоточиться в районе Вегеряй. Мы получили приказ прорвать 26 октября оборону немцев на участке Юргаши, Вегеряй. Затем, наступая в северо-западном направлении в обход Ауце с юга, во взаимодействии с 10-й гвардейской армией разгромить противостоявшего противника. Левее нас действовала 4-я ударная армия 1-го Прибалтийского фронта.

На полученной нами выписке из боевого приказа генерал Букштынович вывел своим четким косым почерком: «110-1 - разработать приказ и план операции согласно моим указаниям. План подготовительных мероприятий и план приема боевого участка от 10-й гвардейской армии. Весь материал доложить в 9.00 22.10.44».

Таким образом, на отработку документов по планированию наступательной операции армии нам, исполнителям, давалась только одна ночь. Это превышало пределы возможного. Как мы ни старались, к утру 22 октября были подготовлены лишь карта с нанесенным на нее решением командарма да боевой приказ. Он был подписан генералом Симоняком в тот момент, когда штаб уже снимался с места. Разработку плана операции и других документов мы закончили значительно позже.

Согласно боевому приказу армии на правом фланге наступал 7-й стрелковый корпус генерал-майора В. А. Чистова. В центре - 79-й стрелковый корпус, которым временно командовал генерал-майор Г. И. Шерстнев. На левом фланге армии оборонялся двумя дивизиями и одним укрепленным районом 14-й гвардейский стрелковый корпус генерал-майора П. А. Степаненко. В резерве армии оставалась 33-я стрелковая дивизия, в которой мне привелось начинать фронтовую службу осенью 1941 года.

7-й и 79-й стрелковые корпуса, сдав свои участки частям 100-го стрелкового корпуса, готовились к маршу. Им предстояло совершить вдоль фронта ночной 50-километровый переход по осенним дорогам. Такое же расстояние должен был пройти и 14-й гвардейский стрелковый корпус, стоявший в резерве фронта к северо-востоку от Добеле.

В 6 часов вечера 22 октября войска армии выступили на [176] юг и к утру 24 октября основными силами сосредоточились в указанном им районе. Передовые части тех дивизий, которым предстояло наступать в первом эшелоне, двигались форсированным маршем и прибыли на сутки раньше. Они сразу стали готовиться к смене оборонявшихся здесь частей и подразделений 155-го укрепленного района. Одновременно группы командиров дивизий и полков, заранее выехавшие в район сосредоточения, проводили рекогносцировку местности на направлении предстоявшего наступления.

Марш наших дивизий прошел в общем успешно. Однако были и осложнения. Немцы, отступая, усиленно минировали дороги, взрывали мосты и создавали различные заграждения. Как ни печально, но наши войска несли потери от мин, коварно замаскированных гитлеровцами. Гибли люди, подрывались танки, орудия, автомашины и повозки. Генерал-майор Григорий Иванович Шерстнев, временно исполнявший обязанности командира 79-го стрелкового корпуса, выехал на машине в штаб армии на совещание. Вместе с ним были командующий артиллерией корпуса полковник Н. Б. Лившиц, начальник оперативного отдела штаба корпуса подполковник П. Я. Ветренко и адъютант. На перекрестке дорог, километрах в десяти от линии фронта, машина наскочила на противотанковую мину. Все ехавшие в машине, в том числе и шофер, погибли.

Буквально через несколько минут на этом перекрестке появилась автомашина генерала армии Еременко. Командующий фронтом тоже ехал на совещание, которое было собрано по его распоряжению. Лишь случайность спасла командующего от гибели.

Уже темнело, когда генерал Еременко вошел в здание, отведенное для совещания. Наш командарм Симоняк подал команду «Смирно» и доложил:

- Товарищ командующий, прибыли все, за исключением командира семьдесят девятого стрелкового корпуса.

Андрей Иванович Еременко повернулся к собравшимся и произнес:

- Генерал Шерстнев не прибудет...

Как ни тяжела была скорбь о погибших товарищах, мы должны были продолжать работу. Командующий фронтом выслушал решения командиров двух корпусов, задал несколько вопросов артиллеристам и в заключение предоставил слово генералу Симоняку.

Ознакомившись с ходом подготовки войск к наступлению, генерал Еременко определил срок начала операции - 27 октября. [177]

Наша разведка установила, что противник, с целью выровнять линию фронта южнее города Вегеряй, отвел часть сил 81-й пехотной дивизии на заранее подготовленные позиции. Этот небольшой отход вызвал у нас некоторое изменение и уточнение боевых задач, как для пехоты, так и для артиллерии. Однако подготовка к операции продолжалась. Через два дня в командование 79-м корпусом вступил генерал-майор Переверткин, возвратившийся после лечения.

В назначенный срок войска армии при поддержке артиллерии и авиации перешли в наступление. Несмотря на трудные условия, нашим соединениям удалось к концу дня прорвать основной рубеж противника. Наиболее успешно действовала 150-я стрелковая дивизия полковника В. М. Шатилова. Немцы, цепляясь за каждую высоту и каждый населенный пункт, огнем и контратаками оказывали упорное сопротивление. Только в первый день они предприняли более десяти контратак силою до батальона пехоты при поддержке самоходных орудий.

В этой упорной борьбе многие бойцы, командиры и политработники наших частей проявили замечательное мужество и отвагу. Вот только один из примеров. Бойцы взвода старшего лейтенанта Александра Федоровича Бельцева из 469-го полка 150-й стрелковой дивизии находились на исходном рубеже для атаки. Люди были готовы к встрече с врагом. Вот подан сигнал. Вместе с командиром солдаты ринулись вперед. Следуя за разрывами своих снарядов, они через несколько минут ворвались в немецкие траншеи, завязали в них рукопашную схватку. Первого же фашиста Бельцев сразил огнем автомата. Примеру офицера следовали и бойцы. Каждый из них уничтожил по нескольку вражеских солдат. За полтора часа наступления взвод продвинулся на четыре километра, заняв три населенных пункта. Было убито более 30 гитлеровцев и 5 взято в плен.

До этого боя старший лейтенант Бельцев много раз ходил в атаки, истребил немало фашистов, четыре раза был ранен, дважды награжден. Бойцы отзывались о нем как о храбром и отважном командире, как о чутком парторге, умевшем и словом и делом воодушевить товарищей на боевые подвиги. За смелые и успешные действия отважный офицер был представлен к награде.

Как и в предшествующей операции, наибольшее продвижение войска армии имели в первый день наступления. Затем развернулись тяжелые и изнурительные бои, в ходе которых наши части лишь незначительно продвигались вперед. [178]

Противник снова почти каждый день усиливал свою группировку за счет переброски частей с других участков фронта. Если к началу наступления против 3-й ударной оборонялись три немецкие дивизии, то в последних числах октября их насчитывалось уже пять. Маневрировать силами немцы умели.

В условиях осенней распутицы, при низкой укомплектованности дивизий, при ограниченных средствах усиления, испытывая недостаток боеприпасов, нам трудно было добиться оперативного успеха. За пять дней упорных боев войска армии с трудом продвинулись на 30 километров и вышли на линию железной дороги Ауце - Лайжува.

В этих боях наши войска уничтожили 30 танков и самоходных орудий, 34 различных орудия, 40 минометов и 148 пулеметов. В числе трофеев удалось захватить 58 орудий, 25 минометов, 146 пулеметов. Только убитыми противник потерял до 7500 солдат и офицеров. Кроме того, 915 гитлеровцев было взято в плен. Эти цифры я привожу для того, чтобы было понятно, какие трудности приходилось преодолевать 3-й ударной армии.

Почти так же обстояли дела и на участке 10-й гвардейской армии, наносившей удар севернее нас, в обход Ауце справа.

3-я ударная продвигалась ежедневно хоть на 4 - 5 километров, а сосед все еще не мог прорвать оборону противника. Наш правый фланг растянулся, для его обеспечения пришлось задействовать две дивизии. Это лишало нас возможности наращивать удары. Генерал Симоняк послал подполковника Вишнякова к командующему 10-й гвардейской армией с предложением ввести в бой свой корпус из нашей полосы. Однако командарм-10 принял это предложение болезненно и высказался в том смысле, что Симоняк еще молод его учить. Это была ненужная амбиция, шедшая отнюдь не на пользу общему делу.

Все попытки сломить противника, расчленить его и уничтожить окончились неудачно. Армии нашего фронта вскоре выдохлись и остановились. Общая протяженность фронта постепенно сокращалась, что вело к увеличению плотности сил и средств противника.

Более тридцати вражеских дивизий продолжали отбиваться с упорством обреченных. Весь Курляндский полуостров немцы покрыли густой сетью оборонительных позиций, усиленных проволочными и минными заграждениями, долговременными огневыми точками. Не предпринимая активных действий, гитлеровское командование держало в северо-западной [179] части Латвии почти всю свою прежнюю группировку, находившуюся в Прибалтике. Эта группировка сковывала силы двух наших фронтов.

Об эвакуации из Курляндии вражеских войск не было никаких данных. Наоборот, по словам пленных, захваченных в последних боях, немцы продолжали получать морем пополнение из Германии. Так, пленные из разведывательного отряда 121-й пехотной дивизии показали, что в порт Лиепая под прикрытием боевых кораблей прибыло 15 октября на морских транспортах до 12 тыс. гитлеровских солдат и офицеров.

На 1-м Прибалтийском фронте был взят в плен немецкий офицер 32-го полка 24-й пехотной дивизии, который сообщил, что 25 октября группа армий «Север» ликвидирована, а вместо нее создана группа армий «Курляндия». В нее вошли 16-я и 18-я армии под командованием генерал-полковника Шернера. Группа получила задачу упорной обороной отвлечь силы русских от Восточной Пруссии. В то же время, по словам гитлеровца, у солдат Курляндской группы берется подписка о том, что они обязуются оборонять занимаемые позиции до последней капли крови.

И действительно, фашисты оборонялись словно фанатики. Они сдерживали наши части сильным огнем и яростными контратаками. Бои повсеместно доходили до рукопашных стычек.

1 ноября внезапной атакой противник был выбит из крупного населенного пункта Лайжува. Попытки вернуть этот пункт успехом не увенчались, хотя контратаки следовали одна за другой в течение всего дня. В конце концов враг на этом участке выбился из сил и затих. Но ослабли и мы.

Через несколько дней в состав 3-й ударной был включен 12-й гвардейский стрелковый корпус, получивший задачу наступать в центре оперативного построения армии. 14-й гвардейский стрелковый корпус, понесший наиболее тяжелые потери, был выведен во второй эшелон. Однако эта перегруппировка заметных изменений не принесла. Дивизии, как и прежде, вели тяжелые затяжные бои, медленно продвигаясь вперед.

Активность дивизий и корпусов во многом зависела от наличия боеприпасов, особенно снарядов. Как только их накапливалось более или менее достаточно, войска предпринимали нажим на противника и теснили его. Но не всегда спасало и наличие боеприпасов. Немцы в полосе нашей армии имели десять дивизионов артиллерии, а мы могли использовать [180]

для их подавления лишь одну пушечную бригаду. И если мы достигали все же успеха, то, как правило, дорогой ценой.

Значительную помощь нашим частям оказывала авиация. Летчики использовали каждый час ясной погоды, чтобы обрушить на головы фашистов бомбовый груз. Представитель авиации генерал-майор С. У. Рубанов - командир штурмовой дивизии - почти безотлучно находился на наблюдательном пункте нашего командарма. Отсюда он руководил боями истребителей, ставил задачи своим штурмовикам.

Чтобы летчики били врага без промаха, Рубанов попросил выделить ему батарею 76-миллиметровых орудий. Эта батарея заранее пристреливала намеченные цели. Во время боя, когда штурмовики пролетали над НП, генерал Рубанов по радио давал распоряжение своим орлам: «Бомбить цель номер... Внимание, показываю!»Батарея открывала огонь по цели дымовыми снарядами, и летчики легко находили нужный объект.

Вероятно, такой метод был успешным и крепко досаждал немцам. Вскоре противник принял контрмеры: он начал интенсивно обстреливать нашу батарею, едва она выпускала первые снаряды. И все-таки артиллеристы продолжали взаимодействовать с летчиками.

11

Прибалтийская осень давала знать о себе затяжными дождями. Не то что машины, даже пехота с трудом двигалась по разбитым, раскисшим дорогам. В промозглый, холодный день я, выполняя задание начальника штаба, выехал в свою родную 33-ю стрелковую дивизию, с которой расстался два года назад. Она воевала в составе других армий, мне так и не довелось бывать в ней. А теперь снова вернулась к нам.

Не стану скрывать, что испытывал большое волнение: ведь для меня 33-я стрелковая была самой близкой. Хотелось увидеть офицеров, с которыми осваивал суровую азбуку войны. Но, к сожалению, почти никого из них уже не осталось.

Дивизией командовал незнакомый мне генерал-майор В. И. Смирнов, находившийся в момент моего приезда на наблюдательном пункте. Меня встретил начальник штаба дивизии подполковник А. М. Сахно, который в 1942 году был еще старшим лейтенантом, помощником начальника оперативного отделения. Мы обнялись и расцеловались. [181]

Штаб размещался на хуторе, богатый хозяин которого бежал вместе с немцами. Сахно доложил обстановку. Дивизия наступала. Полки медленно продвигались вперед, преодолевая сопротивление врага. В дивизии ощущался недостаток боеприпасов для орудий и минометов. Обычное дело: так было во всех соединениях, а помочь мы в тот период ничем не могли.

Выкроив время, я попросил Алексея Матвеевича Сахно рассказать о наших общих знакомых. Многие из них за минувшие годы пали смертью храбрых. Некоторые были переведены из дивизии и продолжали воевать в других частях.

Отважный командир истребительного отряда майор Г. П. Григорьев, уже будучи заместителем командира 164-го стрелкового полка, погиб летом 1944 года при отражении массированной контратаки танков противника в боях за плацдарм на реке Великой. Отдал жизнь за Родину наш знаменитый разведчик А. А. Бабанин. После окончания Академии Генштаба, став подполковником, он вернулся в танковые войска, командовал 70-й механизированной бригадой в 9-м мехкорпусе. Под его руководством бригада успешно форсировала Днепр у села Зарубинцы и в составе 3-й гвардейской танковой армии проявила стойкость и упорство в боях на букринском плацдарме осенью 1943 года. Позже он вместе с бригадой участвовал в освобождении Киева.

В начале 1944 года Александр Афанасьевич был назначен заместителем командира 6-го гвардейского танкового корпуса. Из рассказов друзей Бабанина стало известно, что где-то в районе Проскурова, когда он ехал в штаб корпуса, его машина наскочила на противотанковую мину. Так оборвалась жизнь замечательного, бесстрашного человека.

Погиб в бою и смелый командир 73-го стрелкового полка подполковник Н. Д. Ивановский, который был при мне начальником оперативного отделения дивизии.

Мой однофамилец, неутомимый труженик майор А. Е. Семенов с должности начальника штаба дивизии был переведен на такую же должность в штаб стрелкового корпуса. Вырос по службе и переводчик Н. И. Гутченко, ставший начальником разведки в одном из стрелковых корпусов и получивший звание подполковника.

Не оказалось в дивизии и прославленного разведчика Бориса Аврамова. Весной 1943 года он уехал учиться в военную Академию имени М. В. Фрунзе. А затем, по слухам, которые ходили в то время, оставил учебу и ушел с небольшой группой добровольцев в партизанский отряд, действовавший [182] под Псковом, да там и погиб. Лишь спустя много лет я узнал, что Борис Михайлович жив, хотя прошел через тяжелые испытания. Он и после войны продолжал трудиться в Красногорске, под Москвой. В кругу друзей мы отмечали его пятидесятилетие.

После Аврамова командиром разведывательной роты стал лейтенант П. Г. Писанка. Он оказался, пожалуй, самым тонким и самым хитрым из наших дивизионных разведчиков. Ему довелось возглавлять роту тогда, когда проходить в тыл врага стало намного сложнее, чем прежде, так как противник перекрыл все пути. В этих условиях Писанка вел себя весьма осмотрительно, долго изучал объекты разведки, зато действовал наверняка, очень дорожил людьми и тяжело переживал потерю товарищей. Под стать ему был и заместитель командира роты по политической части Михаил Васильевич Сычев. Ротный и его замполит удачно дополняли друг друга. А позднее стало известно, что войну Павел Григорьевич закончил начальником разведки 33-й дивизии. Затем уехал на Украину, работал секретарем райкома партии в Умани.

В те далекие дни еще продолжали служить в 33-й командир медсанбата майор Н. М. Иваницкий, начальник санитарной службы полковник И. С. Горелик, заместитель командира дивизии по тылу полковник интендантской службы Г. А. Шевелев. Но увидеть их не пришлось: меня подгоняло время.

В штабе дивизии разговорился с двумя знакомыми солдатами из охраны, которые раньше служили во взводе Ахматбека Суюмбаева, и мы вместе порадовались встрече. Узнал, что Суюмбаев стал старшим лейтенантом, принял учебную роту дивизии и успешно командовал ею. Весьма положительно отозвался о Суюмбаеве и Алексей Матвеевич Сахно, что искренне обрадовало меня. По моей просьбе разыскали старшину Андрея Витько. Грудь его украшали два ордена Красной Звезды и медаль «За боевые заслуги». Мы по-братски обнялись. Витько продолжал надежно обеспечивать командование дивизии радиосвязью. От него услышал, что наш общий знакомый радист из 73-го стрелкового полка Михаил Матянин стал старшим сержантом, вступил в партию и командует радиовзводом.

Эти встречи разбередили сердце. Было радостно, что навестил родное соединение, и в то же время грустно. Грустно, что никогда не возвратятся пролетевшие дни и никогда больше не увижу дорогих друзей, сложивших голову на полях сражений... [183]

Дальше