Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Глава восьмая.

Закаленные в огне

Спешу в свой штаб. Здесь погром. Хотя ни один снаряд в здание не попал, но взрывы были поблизости. Из рам выбиты все стекла.

Чтобы создать впечатление, что мы намерены и дальше здесь оставаться, снова обживаем покинутый дом. Партизаны откуда-то приволокли застекленные рамы. Правда, они оказались намного шире и длиннее оконных проемов, но наших мастеров это не смутило - просто прибили гвоздями новые рамы изнутри к бревенчатым стенам.

Штаб снова ожил. Перечитываю свои записи, сделанные в Москве. С волнением готовлюсь к беседе с товарищами. Сегодня сюда съедутся командиры, комиссары, начальники штабов, секретари партийных организаций отрядов. Послушаю о том, как они тут воевали, расскажу все, что видел и слышал в столице.

В самой большой комнате, где должен проходить наш сбор, Илья Иванович Бородачев укрепляет на стене привезенную мной из Москвы новую военную карту.

Вчера, как только я приехал с аэродрома, у нас с Бородачевым состоялся не совсем приятный разговор. Еще по пути мне стало известно, что во время боя штаб объединения отошел на двадцать километров, в деревню Ильинское.

У Бородачева один довод: он не имел права рисковать штабом. Никак Илья Иванович не привыкнет к нашим условиям. Все мерит на армейскую мерку. Штаб должен располагаться там, откуда он может надежно и сравнительно безопасно руководить войсками. А нас сама обстановка вынуждает держать штаб ближе к отрядам. Приходится учитывать и несовершенную связь только конные и пешие посыльные - и то, что мы вынуждены без конца маневрировать силами. Нужно учитывать и моральную сторону - партизаны увереннее чувствуют себя, когда знают, что штаб поблизости.

В конце концов начальник штаба признал свою ошибку. Но я видел, как огорчило его мое недовольство. Для дисциплинированного, честного солдата долг превыше всего. А тут вдруг он поступил не так, как от него требовалось. Он и сейчас еще переживает свой промах. И мне по-человечески жалко его.

В комнату входят Богатырь, Рева и другие командиры и политработники. Не заметив меня, они сразу устремляются к карте. Рева горящим взглядом окидывает синюю полоску Днепра. Днепр и на карте широк. Множество больших и малых рек впадает в него. И местами карта выглядит кружевом из голубых ниток. Я понимаю, почему Реву так приворожил Днепр. Не только потому, что это его родная река - он родился в Днепропетровске,- но еще и потому, что Павел, единственный пока в соединении человек, уже знающий, где мы будем форсировать эту могучую украинскую реку.

Не отрывая взгляда от карты, Павел садится на край стола, вынимает из кармана кисет и не спеша, в глубоком раздумье набивает свою заветную трубку.

Павел выглядит щеголем. На нем костюм из английской шерсти и новые хромовые сапоги. Это мой подарок, который я привез из Москвы. Я счастлив, что обновка доставила ему радость.

Друзья увлеклись картой. Слышу недоуменные возгласы:

- Почему нет на карте Брянских лесов?

- Братцы, тут нет даже тех районов, в которых действуют наши отряды. Что бы это могло означать?

- Для чего нам такая карта?

- Чего ты пристал - почему да почему? Потому, что свои районы ты и без карты обязан знать досконально.

Эту ворчливую разноголосицу перекрывает звучный баритон Ивана Филипповича Федорова - командира Серединобудского партизанского отряда:

- Ох и места же тут! Вот сюда бы, в Морочанский район, хлопцы, добраться. Тут можно без всякой тревоги перезимовать, хоть сто отрядов приводи.

Беру это на заметку. Надо после поговорить с Иваном Филипповичем. Вспоминаю, что до войны он долго работал в тех краях.

- Ты лучше покажи, где тут раки зимуют, - перебивает Федорова командир отряда Иванов. - Но ты мне объясни, для чего тут эту карту повесили? Может, мы туда и потопаем?

- Осторожно, Леня, - смеется Красняк, комиссар Ямпольского отряда, - смотри, мозоли натрешь. Не забывай, до Волыни тысяча с лишним километров. И еще не забывай, что на пути лежит Днепр-батюшка.

Николай Васильевич Таратуто и вовсе этой мысли не допускает:

- По вражеским тылам на Волынь?.. Не говорите громко, а то Суворов в гробу неспокойно себя почувствует:

- А ну, хлопцы, - соскакивает со стола Рева, - поперед батька давайте в пекло не спешить.

- А нам не страшно, Павел Федорович, - парирует Новиков, - мы ведь совсем недавно с вами вместе в этом пекле побывали. Разве только наш штаб снова аж до Ильинского маханет:

Хорошо, что Бородачева в это время не было в комнате. Как бы его резанули такие слова:

А Рева заявляет совсем уж безапелляционно:

- О Бородачеве вопрос, можно сказать, уже решен. Вот я буду докладывать командиру о наших так называемых оборонительных боях и: будь здоров!.. Я опешил. Это уж слишком! Кто дал право командиру отряда решать судьбу начальника штаба объединения? Да, я люблю Павла. Он знает об этом. Неужели он посмел злоупотреблять моим доверием и дружбой?..

Чтобы не сорваться и сразу не наговорить грубостей, поднимаюсь и ухожу в соседнюю комнату. Здесь застаю Бородачева, Куманька и секретаря подпольною комитета партии Червонного района Гончарова.

- Давайте начинать. Кажется, все собрались, - говорю как можно спокойнее. - Полагаю, что необходимо прежде всего выслушать доклад начальника штаба об итогах боев.

Бородачев растерян. Но я протягиваю ему карту, которую, знаю, он тщательно подготовил к совещанию.

- Идемте.

Не могу я сейчас поручать доклад Реве. Пусть он и оставался за меня, пока я был в отъезде, самовольства прощать ему нельзя. Рева и раньше недооценивал, а в ряде случаев просто игнорировал штаб соединения. Раньше ему сходило это с рук. Теперь надо на него как следует воздействовать, чтобы сохранить Бородачева на посту начальника штаба. Не можем мы разбрасываться такими людьми. Тем более сейчас, когда штабу предстоит огромная работа в связи с подготовкой рейда. Я обязан не только поддержать, но и поднять авторитет штаба и его руководителя:

Когда я предоставил слово Бородачеву, в зале послышался ропот, а Рева даже привстал и попытался что-то сказать. Но я жестом сажаю его на место.

С первыми словами Бородачева в комнате воцаряется тишина. Всматриваюсь в усталые, похудевшие лица товарищей. Я счастлив от одной мысли, что после всего, что здесь произошло без меня, снова вижу этих дорогих мне людей живыми и невредимыми.

Бородачев винтовочным шомполом, заменившим указку, водит по карте. Враг повел наступление на партизан Сумской и Орловской областей одновременно, использовав главным образом войска, следовавшие из Германии на фронт.

31 августа завязались упорные бои. Вражескую пехоту поддерживали артиллерия, танки, авиация. Первый удар приняли отряды объединения Емлютина. Дрались они стойко, но вынуждены были постепенно отойти в глубь леса.

Нашим отрядам отходить было поздно, да и некуда, и они начали оборонительный бой. Бородачев хотя и скупо, но с искренним восхищением говорит о стойкости партизан, об инициативе командиров, и особенно восторженно он отзывается об обороне Ново-Васильевска отрядом под командованием Павла Ревы. Партизаны отлично использовали особенности местности:

Слежу за Ревой. Выражение его лица беспрестанно меняется: то презрительное равнодушие ("Ну что еще выложит этот штабник?"), то живейший интерес, то обида, то озорная радость.

А шомпол-указка все бегает по карте. И я представляю себе этот страшный бой. Три дня продолжались вражеские атаки.

В официальном документе от 20 сентября 1942 года командир фашистской дивизии писал:

"Первой особенностью малой войны является то, что она ведется в лесах, в темноте, с очень маневренным противником, который способен нападать на нас с боков и с тыла. Только потому мы не имеем успеха, что методы малой войны используются противником с большим мастерством, в результате чего мы потеряли 800 героев убитыми".

Наступление гитлеровцев на Брянский лес снова закончилось неудачей. Партизанский край был и оставался советским.

Бородачев признался: он не был уверен, что партизаны смогут выдержать такой натиск. Казалось, все живое будет раздавлено одновременным ударом с земли и с воздуха.

Но наши люди дрались отважно, с разумным хладнокровием и расчетом, и они выстояли.

Чем больше я слушал начальника штаба, тем сильнее мной овладевало чувство благодарности к моим боевым друзьям - Реве, Богатырю, ко всем участникам этих ожесточенных схваток.

После Бородачева выступил Иванов. Ему было нелегко говорить: его отряд вместе со штабом почти без боя откатился до самого Ильинского.

Взявший после него слово Федоров крепко упрекает Иванова, а заодно и Гнибеду, который тоже отошел со своего рубежа.

- По-моему, отход отрядов Гнибеды и Иванова увлек за собою штаб. К тому же связь работала плохо. Если бы наш штаб работал лучше, то можно было бы уничтожить здесь столько гитлеровцев, что и не сосчитать. Они же в лесу ни черта не ориентируются.

Рева ерзает на стуле. Спрашиваю его:

- Вы собираетесь выступить?

Павел, конечно, начал со штаба.

- Представьте себе, сидит где-то за двадцать километров, своего войска не бачит, а называется, що вин тым войском управляв.

- На то существует связь и все прочее:

- Связь?.. Нема телефонов, нема и всего прочего! Здесь Бородачев правильно говорил: добре воевали мои хлопцы. Но если бы он поближе был, мог бы не только похвалить их, но и для других кое-что полезное сказать. Видите эту лощину? Мы ее расчистили от кустарников и очерета так, что она стала голая, як мое колено. Зашли гитлеровцы в эту лощину, мы их своими станкачами приложили к земле. А когда они окопались, мы открыли запруду на реке Знобовке, вот тут. Как они лежали вниз мордами, так вода их и накрыла. Попробовали они шевельнуться, так наши сорок пять пулеметов снова заставили их воду хлебать. Ни один не ушел. А послушаешь нашего начштаба, получается, будто мы били врага в самом Ново-Васильевске. То, что в этой деревне разорвалось более двух тысяч одних снарядов, об этом начштаба не говорит ни слова, а под этим страшным огнем сидели наши пулеметчики. Сидели и не дрогнули, никто не побежал:

Еще хочу сказать вот что: если бы отряды Иванова и Гнибеды не поторопились в лес, а, наоборот, оккупантов туда загнали, то мы могли бы взять райцентр Знобь-Новгородский. Из леса бы мы их не выпустили: А в райцентре трофеи на славу, главное, боеприпасы:

Выступления Ревы и других командиров на этом совещании были хорошим уроком для нашего штаба и его начальника Бородачева. И мысль Ревы очень интересная: если противник напал, то частью сил отбивай его, пусть он втянется в бой, а главные силы штаб должен в это время вывести в тыл противника с задачей захвата районных центров и железнодорожных станций, так как совершенно очевидно, что фашисты не смогут одновременно вести бои в лесах и защищать населенные пункты.

Слушая Реву, я не мог не порадоваться его командирскому росту. Молодец, хорошо усвоил основы партизанской тактики!

Поблагодарив товарищей за успешно проведенный бой и за то, что провели они его без серьезных потерь, рассказываю им о поездке в Москву, о встречах в Кремле.

Когда речь зашла о походе на Правобережье Днепра, все притихли.

- А что, подпольные райкомы партии остаются или тоже идут в рейд? - спросил секретарь Хильчанского райкома партии Горинов.

- Остаются.

- Тогда мы будем просить, чтобы отряд Таратуто остался в нашем распоряжении.

Требование секретаря Середино-Будского райкома партии Сеня скромнее. Он просит оставить хотя бы часть отряда Федорова вместе с комиссаром Кизей. Я понимаю, почему Сеню так дорог Кизя. До войны Лука Егорович Кизя работал здесь учителем. Этот вдумчивый и поистине интеллигентный человек пользуется в районе большим авторитетом. Он хорошо работал в подполье. Сейчас он любимец партизан.

В другое время, очевидно, я стал бы подробно объяснять товарищам, почему мы не можем уважить их просьбу. Сейчас нужды в этом не было. Вместо ответа на поставленные вопросы я зачитываю документ, утвержденный Центральным штабом партизанского движения. В нем указывается, что с нынешнего дня мы уже не группа объединенных партизанских отрядов, а соединение и именоваться будем воинская часть 4404. У нас будет три батальона:

седьмой - в него войдут отряды Иванова и Таратуто (командир - Иванов, заместитель его - Таратуто);

восьмой - отряды Ревы и Боровика (командир - Рева, заместитель - Боровик);

девятый - отряды Федорова и, Гнибеды (командир - Федоров, заместитель - Гнибеда),

Харьковский отряд переформировывается в саперную роту, обеспечивающую переправу через реки во время рейда. Командир роты - Шитов.

Артиллерийская и минометная группы преобразуются в артдивизион.

Штабу соединения поручается сформировать в свое подчинение взвод конных разведчиков и взвод конных автоматчиков - диверсантов.

Права и обязанности всего личного состава части определяются воинскими законами применительно к условиям военного времени.

Зачитываю последние строки:

- "Этот приказ вступает в силу с момента его объявления и обсуждению не подлежит".

- Всем понятно? - спрашиваю.

- Понятно, - нестройно отзываются товарищи.

- Значит, остается только выполнять приказ.

С партизанского аэродрома приехал мой заместитель по снабжению Федор Сергеевич Коротченко. Возбужденный, сияющий.

- Грузы прибывают!

Было отчего радоваться. Первые грузы с Большой земли! До сих пор нашими основными "поставщиками" были вражеские войска и оккупационные власти, у которых мы не без крови и потерь добывали все необходимое для жизни и боев. А теперь почти каждую ночь родная земля шлет нам свою помощь.

Записываю в свой блокнот, чего и сколько привезли самолеты. Коротченко возмущается, что на аэродроме полный беспорядок. Каждое соединение старается заполучить побольше.

- Комендатура аэродрома одна не справится. Нужно послать туда постоянную оперативную группу.

Соглашаюсь с ним, разумеется, на аэродроме необходим твердый порядок, каждый самолет должны встречать ответственные люди. Растолковывать это такому хозяйственному человеку, как Коротченко, нет нужды.

- Действуй, Федор.

Без похвальбы скажу, порядок мы навели. Грузы, поступавшие на нашу посадочную площадку, мы старались сдавать как можно точнее по назначению. Но вероятно, как это нередко бывает в деле снабжения, кто-то что-то все же иногда прихватывал лишнее. И кое-кто обижался: прикарманивает Сабуров наши грузы, пользуется тем, что они прибывают к нему на аэродром.

Не хочу оправдываться. Товарищи должны знать, как жаждали наши хлопцы получить новое оружие, боеприпасы. Может, кто и схитрил. В принципе это недопустимое явление, но отклонения, вероятно, были. Наверняка такое случалось бы, окажись аэродром в расположении любого другого соединения. Новое боевое оружие было мечтой каждого партизана. Уж очень велико было желание партизан получше вооружиться, чтобы сделать в борьбе с врагом сегодня больше, чем вчера, а завтра больше, чем сегодня.

Уж если речь зашла о грузах с Большой земли, не могу не сказать доброго слова о наших крылатых друзьях, отважных летчиках, заслуживших горячую любовь и признательность всех, кто сражался во вражеском тылу.

Летать к партизанам не каждому летчику было под силу. Дело трудное, рискованное. Перелететь фронт, разыскать посадочную площадку в глухом лесу, приземлиться на нее, в ту же ночь вылететь обратно. И все это без прикрытия истребителей, без гарантии, что внизу тебя ждут именно партизаны, а не гитлеровцы:

Поэтому авиационное начальство неохотно посылало самолеты к партизанам. Так было, пока это дело не перешло в руки полковника В. С. Гризодубовой.

Имя Героя Советского Союза Валентины Степановны Гризодубовой известно не только в нашей стране, но и далеко за ее пределами. Она дочь одного из первых русских воздухоплавателей - Степана Васильевича Гризодубова. В 1938 году весь мир облетела сенсационная новость: три женщины - Валентина Гризодубова, Марина Раскова и Полина Осипенко - совершили беспосадочный перелет по маршруту Москва - Дальний Восток. Экипаж самолета "Родина" под командованием Гризодубовой установил абсолютный международный рекорд дальности полета.

Война застала Валентину Степановну на должности начальника Управления международных воздушных линий Аэрофлота. Прославленной летчице поручается комплектование авиаполка дальнего действия. Услышав об этом, к ней потянулись все, кто знали ее. Рядовыми летчиками в полк пришли начальник Московского управления Аэрофлота Запыленов, начальник Западно-Сибирского управления Аэрофлота Чернопятов, известный полярный летчик Масленников и многие другие опытные авиаторы. Инженерами полка стали Николай Иосифович Матросов и Николай Иванович Милованов, летавшие еще с отцом Гризодубовой.

В первое время на весь полк было три кадровых офицера: начальник штаба полка майор Александр Верхозин, военком батальонный комиссар Николай Тюренков и командир эскадрильи майор Иванов.

Еще не успев полностью укомплектоваться, полк приступает к выполнению боевых заданий, выбрасывает в тыл врага парашютистов и специальные грузы, участвует в бомбардировках противника.

О Валентине Степановне Гризодубовой написано много. Мне особенно запомнился случай, описанный летчиком-испытателем М. Галлаем в его книге "Испытано в небе", о том, как Гризодубова спасла пять человек в аварийной, готовой взорваться машине. Мимоходом автор замечает:

"Гризодубова не боялась сложных ситуаций в воздухе, не боялась опасных боевых вылетов за сотни километров в глубь занятой противником территории, не боялась ни одной из многочисленных трудностей жизни на войне, не боялась - и не боится по сей день - и: гнева начальства (вид смелости, встречающийся в жизни едва ли не реже всех предыдущих, вместе взятых). При этом свою точку зрения Валентина Степановна доводит до сведения собеседников любого ранга, неизменно заботясь прежде всего об убедительности и лишь после этого - о светскости формулировок".

Думаю, именно совокупности этих черт ее характера мы и обязаны тем, что на наши примитивные партизанские аэродромы стали садиться тяжело груженные воздушные корабли. На первом из них прилетела сама командир полка Валентина Гризодубова. Она воочию убедилась, как много значит для людей, сражающихся во вражеском тылу, уже само появление краснозвездного самолета, сколько надежд и светлых чувств рождает в людях этот крылатый посланец с Большой земли. Растущие масштабы наших боевых операций требовали все больше оружия и боеприпасов. Вместе с тем была острая нужда вывезти в госпитали за линию фронта раненых партизан, больных жителей и детей.

Приняв близко к сердцу все наши партизанские нужды и заботы, Гризодубова, возвратившись в Москву, с присущей ей настойчивостью добилась, чтобы между нами и Большой землей был наведен настоящий воздушный мост. Грузы к нам потекли потоком.

Пусть другие товарищи, летавшие к нам, простят меня за то, что я больше всего рассказываю о полке Гризодубовой. Просто с людьми этого полка мы встречались чаще и кровно с ними подружились. С чувством огромной признательности вспоминаем мы летчиков, спасших жизнь многим сотням людей и доставивших нам тысячи тонн самых разнообразных грузов-оружия, боеприпасов, медикаментов, листовок.

Случайно встретясь с Борисом Григорьевичем Лунцом, человеком простым и малоприметным, вы вряд ли подумаете, что перед вами Герой Советского Союза, летчик, за плечами которого четыреста три боевых вылета, из них девяносто шесть днем на бомбежку вражеских объектов и шестьдесят полетов с посадкой в тылу противника. К тому же он всегда удивительно ловко уходит от разговоров о своих боевых делах. Ограничивается словами: "Летали хорошо, садились у партизан хорошо, ничего особенного не происходило. Просто работали:"

Но я помню одну его посадку. Мы очень волновались, когда услышали далекий шум моторов. Вот уже показался самолет. И вдруг мы увидели три высоких сосны, которых не замечали раньше. Почему мы их не убрали! А сейчас они оказались на пути самолета, вот-вот он в них врежется. Но пилот в последний момент обошел препятствие и благополучно посадил самолет.

Партизаны окружили летчика, обнимали его, каждому хотелось сказать ему что-то хорошее. Забросали его вопросами: как летел? не обстреляли ли? Лунц, смущенный всеобщим вниманием, отвечал, как всегда, лаконично:

- Летать - дело нехитрое. Обстрелов бояться - через линию фронта летать не надо. Только уж вы, пожалуйста, если можно, уберите эти три дерева. Другой раз они и помешать могут:

В общем выходило, что, кроме наших трех сосен, на пути к партизанам других преград он не заметил.

В обратный рейс Лунц захватил раненых, в том числе двух своих однополчан: бортрадиста Талалаева и бортмеханика Коржакова. Их самолет был подбит над занятой врагом территорией. Командир корабля Попович погиб. А Талалаев и Коржаков, выбравшись из-под обломков самолета, сумели добраться до нашего аэродрома.

Десятки раз мы видели на своих посадочных площадках Бориса Лунца. И всегда у него "полет проходил нормально и погода благоприятствовала".

- Ну, а как вел себя противник?-спрашиваю Бориса.

- Это другое дело. Он, знаете, конечно, стрелял. Но на то он и противник:

Подружились мы со штурманом Алексеем Парфеновичем Булановым.

Как-то он рассказал нам об одном своем полете.

Экипаж в составе командира Васильченко, штурмана Буланова, бортмеханика Зозули и бортрадиста Иляскина направился к партизанам. Посадочная площадка была очень мала и, как стенами, со всех сторон обрамлялась высоким лесом. Большие самолеты здесь еще не садились. Подлетают наши друзья. Но что это? Вместо условленных четырех костров на земле полыхают восемь ярких факелов, и все они движутся.

Пилот набирает высоту, штурман проверяет ориентиры. Все верно. Снова повторяют заход. Картина та же самая. Идет время, расходуется драгоценное горючее. Что делать? Неподалеку увидели наконец другую опушку с условленными огнями. Решили садиться, но если окажется, что аэродром в руках врага, - отстреливаться и попытаться тут же взлететь.

Все, кроме командира корабля и бортмеханика, встали за пулеметы. Самолет коснулся земли, пробежал по опушке и остановился. И тут в наступившей тишине до слуха летчика долетели нерусские слова. Летчик собирался уже дать газ, когда к самолету приблизились два человека в кожаных пальто. У выходного люка встали еще трое. Дальше медлить нельзя. Быстро распахнув дверь, Буланов громко спросил:

- Кто здесь командир отряда?

- Кордович.

Значит, все в порядке.

Но тут к самолету бросился невысокий человек и быстро заговорил на непонятном языке. Буланов инстинктивно схватился за пистолет. И хорошо, что только схватился: Через минуту все прояснилось. Оказалось, что на сторону партизан перебежал француз и это он, бурно выражая свой восторг, чуть было не ввел летчиков в заблуждение. Выяснилось и другое. Немцы, услышав приближение самолета, но не зная порядка подачи сигналов, устроили "факельный перепляс", чтобы сбить летчиков с толку. Да, справедливо говорилось, что полеты к партизанам - всегда задача со многими неизвестными.

Я знаю, что Алексей Буланов в одном из полетов был сбит. Осторожно напоминаю ему об этом.

- Было дело: Моя жена Августа успела даже похоронную получить: - Буланов ненадолго задумался, но тут же добавил: - У меня-то еще ничего, а вот у Коли Слепова похуже получилось:

Совсем недавно боевые друзья отмечали пятидесятилетие со дня рождения Алексея Парфеновича Буланова. Я смотрел на этого подвижного, веселого человека. По-прежнему здоров и крепок, как дубок, Алеша Буланов и по-прежнему радует друзей своим замечательным голосом. В общем,

И поется ему и летается,

Пусть же песня его продолжается:

Продолжается летная песня и у пилота Николая Слепова, о котором Буланов сказал: "У него похуже получилось:"

Коля Слепов. Николай Игнатьевич Слепов: Все партизаны Ковпака, Наумова, Федорова, нашего соединения помнят этого бесстрашного летчика, умевшего довести и посадить самолет куда угодно и в такую погоду, какую даже погодой не назовешь.

Сколько раз без всякого прикрытия шел его самолет над занятой врагом землей, отыскивая еле заметные, затерявшиеся в лесах партизанские площадки. А ведь гитлеровцы тоже не дремали.

Николай Слепов рассказал мне однажды:

- Шли мы двумя экипажами к Сидору Артемьевичу Ковпаку. Вторым был самолет Бориса Лунца, Вот уже и костры показались. И вдруг бортрадист докладывает: "Товарищ командир, нас вызывает самолет Лунца. Что делать: отвечать?" Дело в том, что у нас было правило: перелетев линию фронта, мы всякую связь прекращали, чтобы враг нас не обнаружил.

Но раз Лунц вызывает, значит, что-то очень важное. Связываемся. Борис сообщает: "По курсу видны костры. По количеству огней и их конфигурации они полностью соответствуют тем, какие должны выложить партизаны. Но не садись. Это немцы!"

Действительно, партизанский аэродром оказался дальше. Мы благополучно приземлились у Ковпака и пожаловались ему, что вот какая чуть не случилась петрушка - могли сесть в гости к немцам.

Ковпак нахмурился, сердито покрутил головой, а потом успокоил:

- То, хлопцы, бывает: Мы ж для фашистов беспокойные соседи, вот они от такой беды что-то придумывают, надо ж им как-то спасаться: Но вы отдыхайте себе спокойно: Я пошлю туда своих молодцов. На обратном пути гитлеряки уже вам светить не посмеют, не до того им будет.

- Между прочим, - улыбается Слепов, - Ковпак слово сдержал. Когда мы летели домой, никаких костров на нашем пути уже не было: Но наш Боря Лунц молодчина! Не побоялся демаскировать свой самолет, пошел на связь со мной, чтобы предупредить об опасности. Кто знает, чем бы кончился тот рейс, если бы не он:

Случилось так, что уже в конце войны Слепов был сбит, попал в плен. Чудом остался в живых: спас советский врач, сделавший ему, вполне здоровому человеку, операцию и сообщивший коменданту лагеря о том, что этот летчик безнадежен. После долгих мытарств Слепов вернулся к своим и снова стал летать.

И сейчас многие пассажиры Аэрофлота могут увидеть Николая Слепова за штурвалом самолета. Они вручают свою жизнь в очень надежные руки одного из лучших пилотов гражданской авиации, бывшего партизанского летчика Николая Слепова, с которым и по сей день нас связывает самая горячая дружба.

Полной противоположностью худощавому, рослому Слепову выглядит коренастый крепыш Виталий Иванович Масленников. До войны он был одним из лучших полярных летчиков. Опыт работы в полярной авиации пригодился ему в полетах к партизанам. Не было случая, чтобы он не достиг заданной цели. Вероятно, партизаны соединения Михаила Ивановича Дуки не забыли, как летчик Масленников отыскал их, когда бригада попала во вражеское кольцо. Несколько часов бороздил ночное небо самолет, пока не обнаружил ведущих бой партизан. Мешки с боеприпасами и батареями для рации были сброшены как нельзя более своевременно.

Виталий Масленников позже командовал полком ночных бомбардировщиков.

Драматично сложилась судьба Николая Антоновича Лужина. Он был авиационным штурманом, побывал уже в ста пятидесяти боевых полетах, когда над железнодорожным узлом Быхов его бомбардировщик был сбит вражескими истребителями. Командир корабля Григорьев, второй пилот Варывдин, штурман Лужин, бортмеханик Павлушев, стрелок-радист Авдеев и бортстрелок Хабибарахманов выбросились с парашютами.

Раненный и обожженный, Николай Лужин пришел в себя уже на земле. Приземлился неудачно - вблизи немецкой заставы. Сразу же поднялась неистовая стрельба, но Лужину удалось уползти и спрятаться в перелеске. Здесь его, совершенно беспомощного, нашел какойто старик - местный житель, перенес подальше в лес. Сюда же он чуть позже привел Авдеева.

Похоронив товарищей, друзья попытались перейти линию фронта. Не удалось. И тогда они решают организовать партизанский отряд. Вскоре отряд под командованием Николая Лужина и комиссара бывшего стрелкарадиста Авдеева уже насчитывал тридцать человек.

Отряд летчиков, как наши люди называли эту боевую группу, более пяти месяцев действовал во вражеском тылу, устраивал засады на дорогах, уничтожал связь, вел разведку. Герои-летчики сумели и на земле найти свое место в боевом строю.

Штурман ВВС и бывший партизанский командир Николай Лужин ныне заслуженный штурман-испытатель СССР.

Я бы еще много мог рассказать о летчиках, приносивших к нам на крыльях своих самолетов материнскую любовь и заботу Отчизны. Но уверен, что об этом лучше и полнее расскажут в своих воспоминаниях сами летчики. Все партизаны с нетерпением ждут такую книгу.

:В феврале 1966 года нас пригласили в московскую школу ? 491. Комсомольцы и пионеры создали здесь музей боевой славы 101-го авиационного полка дальнего действия.

Входим в празднично убранное здание. Всюду красные флаги, красные галстуки, красные транспаранты:

Медленно иду по коридору и читаю свежие надписи на дверях классов:

"Отряд имени Героя Советского Союза Бориса Лунца".

"Отряд имени Героя Советского Союза Виталия Масленникова".

"Отряд имени Героя Советского Союза Алексея Буланова".

"Отряд имени заслуженного штурмана-испытателя СССР Николая Лужина".

Гремит оркестр. Всюду взволнованные лица. Волнуются дети. Волнуются те, чьи имена любовно выведены на маленьких табличках: "Отряд имени:"

Я знал и видел этих людей тогда, когда они на израненных самолетах дотягивали до партизанских площадок, когда, сомкнув строй, хоронили своих товарищей, когда вместе с нами отбивали атаки фашистских войск. Эти люди поистине железной воли умели сжать свои нервы в кулак, глубоко упрятать свою боль, чтобы сохранить одно непреодолимое стремление: отомстить ненавистному врагу!.. Они смотрели смерти в глаза и ни разу не дрогнули перед ней. А сейчас в глазах этих несгибаемых людей поблескивают слезы:

Мои поседевшие боевые друзья: Они прошли огромную школу борьбы. За их плечами тяжелые испытания, кровопролитные бои. Они и сегодня в едином строю с новым поколением советских людей.

И как символ неувядаемости героических традиций в притихшем зале боевой славы прозвучали слова Валентины Степановны Гризодубовой:

- Пионеры! К борьбе за дело партии Ленина - будьте готовы!

Над залом, над школой, казалось, над всей землей пронеслось звонкое, молодое:

- Всегда готовы!

В Ново-Васильевске во всех домах, где уцелели русские печи, выпекали хлеб, сушили сухари. В десяти кузницах от зари до зари подковывали лошадей, ремонтировали пулеметные тачанки и обозные телеги. Тачанки и телеги проверялись под тяжелой кладью по бездорожью, и, если выявлялся хоть малейший скрип, все начиналось сначала.

Партизаны саперной части готовили надежные канаты из конопли и тросы из проволоки, распиливали на доски толстые колоды, сбивали щиты - все это пригодится при переправах через реки.

Надо было заготовить большой запас гвоздей, скобы разных размеров, цепи. И откуда только не доставалось железо для этих надобностей. Лазили даже на дно полноводной Десны, куда при отступлении сбрасывалось много разного добра, в том числе и кровельное железо. Ходили по ночам спиливать телефонные столбы, снимали с них толстую проволоку и делали из нее гвозди.

Саперы хорошо понимали свою задачу. Им предстояло переправить через Десну, Днепр, Припять не одну тысячу людей, несколько сот повозок, кавалерию, артиллерию. При этом никто из нас не мог сказать, сколько же времени отпустит нам враг на эти сложнейшие операции.

Большая ответственность ложилась на наших снабженцев. Им надлежало поднять огромное хозяйство: необходимый запас патронов, мин, снарядов, взрывчатки, продуктов питания, медикаментов, фуража. А наш штаб беспощадно резал все заявки хозяйственников, касающиеся количества подвод. У штаба был прямой и точный расчет: каждая повозка в походе занимает пять - семь метров. Следовательно, тысяча повозок растягивает обоз на пять - семь километров.

Дел невпроворот. И все их нужно было утрясти до выхода в рейд. Много думали над тем, как лучше вывести соединение из тех мест, где мы сейчас базировались. Ведь мы продолжали оставаться во вражеском кольце, три полка оккупационных войск блокировали нас со всех сторон. Мы с Ревой, взяв две роты партизан, переправились через реку Знобовку. Решили проверить, может, здесь, среди болот, нам удастся проскочить незамеченными. Направление это соблазняло : неподалеку Хильчанский район, пошли бы лесами, минуя населенные пункты.

Немцы оказались там, где мы меньше всего их ожидали, - среди болот. Наше появление вызвало такой огонь, будто у гитлеровцев там какой-то неиссякаемый родник боеприпасов.

Оттягиваем роты в лес. Наказываем командирам потихоньку тормошить немцев, чтобы они постреляли побольше и тем самым раскрыли свою огневую систему, а сами направились в Ново-Васильевск. Долго до нас доносились злобная трескотня пулеметов, уханье мин и снарядов, лязг гусениц танков, которые еще при нас начали утюжить лежащие между болотами поля с неубранной пшеницей.

Мы не опасались, что враг решится пойти в лес - побоится партизанских засад и мин. И действительно, немцы ограничились яростной стрельбой. Наши же отвечали одиночными выстрелами: партизаны просто давали знать противнику, что они на месте и никуда отходить не собираются.

Мы с Павлом прислушивались к перестрелке и не спеша ехали по берегу Знобовки. Был теплый вечер. На лугу еще порхали бабочки, не стихал птичий гомон. Мы то и дело ныряли в блестящие сети кружевной паутины - бабье лето было в разгаре. Над Ново-Васильевском все еще дымили трубы: жители не теряют времени, работают в две смены, пошла вторая выпечка:

Больше часа наши кони шагают рядом. Я все жду, когда заговорит Павел. Вернется ли к своей обиде за то совещание, на котором я его немного прижал. Но он молчал, молчал всю дорогу и только перед самой деревней заговорил, но совсем о другом.

- Бачишь, як ти гады огрызаются. Ну и черт с ними: - Он комментировал далекую перестрелку там, где оставались наши две роты. - Ну и хай режут той аппендицит. Мы же туда теперь больше не пойдем. Пожалуй, нам будет лучше идти через Белоусовку.

Я еле сдержал улыбку. Только вчера вечером Рева с жаром требовал, чтобы я отказался от Белоусовки как исходного пункта нашего рейда. Он считал, что лучший выход из кольца через полосу леса, протянувшегося между Десной и болотами, которую он образно назвал аппендицитом.

Сейчас, когда на этом "аппендиксе" мы натолкнулись на противника, Рева изменил свое прежнее мнение и стал ратовать уже за Белоусовку.

Вброд преодолеваем Знобовку. Взбираемся на бугор, на котором раскинулась деревня. У кузницы мне показали мою штабную кибитку с доской для карты, со всем необходимым для рейда, даже с постелью. Но мы не успеваем ее осмотреть: послышался свист снаряда. На площади грохочут взрывы.

Людей с улицы как ветром сдуло, только по-прежнему дымили трубы, и нетрудно было догадаться, что этот дым и служит ориентиром для вражеской дальнобойной артиллерии. Придется выпечкой хлеба заниматься только ночью.

Я отправился в свой штаб на 107-й километр. На пути повстречались наши артиллеристы. Они ехали на повозках. Здесь же был и Юзеф Майер. Он доложил, что пришлось откопать злополучные химические снаряды, захваченные нами в Ямполе. За последние три месяца Майер задержал четырех диверсантов, которых посылало гестапо взорвать этот склад. Сейчас на снаряды надели специальные колпаки-предохранители. Все ящики с опасным грузом замаскировали фуражом. К подводам выделена особая охрана, которую возглавил сам Майер.

Надо сказать, что враг не прекращал попыток уничтожить химические снаряды. Они и нам доставляли уйму хлопот: малейшая оплошность могла привести к непоправимым последствиям. Приехав в штаб, я приказал Бородачеву передать химические снаряды под охрану комендантского взвода, чтобы на время рейда высвободить Юзефа Майера от этой заботы. Бородачев ответил "будет исполнено", но на лице его отразилось недовольство: проклятые снаряды и ему надоели порядком. Но через минуту он повеселел и порадовал меня:

- Можете поздравить штаб с досрочной разработкой маршрута протяженностью в тысячу километров!

Расстилаем карту прямо на полу комнаты, иначе ее нигде не разместить - свыше пяти метров длиной!

Рейд через пять оккупированных врагом областей мы разбиваем на тридцать ночных переходов. Долго-долго разглядываю карту. Жирная красная линия маршрута тянется на запад, петляя по полям, болотам, лесам, пересекает реки и горы, шоссейные и железные дороги.

Параллельно с красной линией слева и справа тянутся две фиолетовые линии - наши запасные маршруты. А еще несколько левее, примерно в двадцати - тридцати километрах от нас, другая красная линия - поэтому пути пойдет соединение Сидора Артемьевича Ковпака.

Тысячи условных значков уточняют обстановку похода. Все это я должен запомнить, чтобы своевременно и в нужном месте выставить заставы и маяки, разослать минеров, разведку, предусмотреть привалы, дневки.

Все отчетливее передо мной вырисовывается каждый километр трудного и опасного пути. Города и прочие населенные пункты. Пока это лишь кружочки на карте. А там вражеские гарнизоны, с которыми придется вести бои:

А реки? Это же не только водные препятствия. Их придется форсировать под огнем и удерживать, пока не прибудет вся колонна.

Железные и шоссейные дороги? Это же не просто нитки на карте. По ним идут поезда, машины. И нам предстоит каждый раз на несколько часов останавливать с обеих сторон движение поездов и автомашин, чтобы колонна могла проскочить через дорогу. Бородачев кладет передо мной маршрутные листы. Их, по количеству суток, тридцать. Соответствующий маршрутный лист будет вручаться командирам отрядов перед самым выступлением в очередной переход.

Может быть, потому, что начало пути всегда кажется особенно трудным, я долго изучаю маршрутный лист ? 1.

Первой на нашем пути будет деревня Стегайловка. До нее четыре километра. Это расстояние мы должны покрыть за пятьдесят минут.

До деревни Жихов - четырнадцать километров, время перехода - два часа двадцать минут.

Затем деревня Дубликовка - десять километров, время перехода -два часа.

Деревня Шатрищи - восемь километров, время перехода - один час сорок минут.

Деревня Антоновка - шесть километров, время перехода - один час десять минут.

Таким образом, за первую ночь похода мы должны преодолеть сорок два километра.

В примечании к маршрутному листу читаю: на каждый привал отпускается десять минут. Время и место привала будут объявляться приказом штаба с учетом обстановки. В необходимых случаях штаб этот вопрос согласовывает с командиром.

Я рассмотрел все тридцать маршрутных листов. Переходы намечаются и в двадцать пять километров, и в сорок. Большинство в тридцать километров. Только один будет в пятьдесят два километра. Ничего не поделаешь: около города или в болотах дневать не будешь.

Договорились с Бородачевым, чтобы на каждом маршрутном листе имелись дополнительные указания: если головной отряд ввязывается в бой, чтобы не задерживать движение, ответственные офицеры выводят колонну на запасный маршрут. Точно так же, если арьергардным частям придется сдерживать врага, колонна выводится на запасный маршрут.

Договариваемся и о том, кто будет прикрывать дорогу с обеих сторон, кто выставляет маяки на перекрестках, развилках и поворотах пути.

Многое нужно предусмотреть заранее. Ничто не должно быть забыто или упущено. Какая бы неожиданно острая ни сложилась в пути ситуация, она не должна застать нас врасплох.

Сидим, думаем. Уже загорелись керосиновые лампы. Слышно, как в штабе постукивает пишущая машинка.

Не знаю, сколько времени мы просидели бы с Ильей Ивановичем, если бы не появился мой помощник по разведке Хроленко с какой-то девушкой.

Хроленко до войны был начальником отдела госбезопасности по Хильчанскому району. По характеру он не принадлежал к числу людей застенчивых и никак не мог привыкнуть к воинской субординации. Если Хроленко предстояло что-нибудь решить, да еще при этом срочное, кто бы ни сидел у командира, он все равно прорвется, не спрашивая на то разрешения и не принося никаких извинений. Вот и сейчас он гулко распахнул дверь, не говоря ни слова, шагнул к нам, молча протягивая каждому руку.

Бородачев и я ответили ему таким же безмолвным рукопожатием. Пришедшая же с ним девушка так и осталась стоять у открытой двери. Она была в грязной фуфайке с чужого плеча, в самотканой выцветшей юбке, в лаптях, а вместо платка голову покрывал лоскут байкового одеяла.

Но даже не одежда, до предела оборванная и грязная, заставляла насторожиться. Смущало ее лицо с множеством каких-то бурых прыщей. Как видно, и руки тоже были чем-то поражены, так как на них, нет, не белели, скорее, серели повязки. В общем, на гостью нельзя было смотреть без ощущения сострадания и брезгливости.

- Вы зачем сюда пришли? - отрываюсь наконец от карты.

Девушка продолжает стоять безмолвно и неподвижно, только взгляд ее, пристальный и недоуменный, перекочевывает с меня на Бородачева, затем на Хроленко. Хроленко спохватывается, говорит, что девушка пришла с ним,зовут ее Галей.

Бородачев торопливо сворачивает карту.

- Откуда это вы такая явились? - спрашиваю девушку.

Молчание ее начинает раздражать меня.

- Почему не отвечаете?

Совершенно очевидно, что мои вопросы звучали, мягко говоря, не очень тактично. Но я был в отвратительном настроении и не мог скрыть своей злости на Хроленко. Сколько раз можно говорить человеку: прежде чем привести кого-нибудь, спроси, можно ли.

И тут произошло неожиданное: девушка повернулась, хлопнула дверью и убежала. За ней тотчас же умчался и Хроленко.

Бородачев посмотрел на меня и непонимающе пожал плечами.

Через несколько минут Хроленко вернулся вместе с девушкой. Оба громко смеялись.

- Ну в чем же дело?! - прикрикнул я, чтобы оборвать этот дурацкий смех.

Но когда узнал, сам рассмеялся. Право же, с чем только не сталкиваешься в этом проклятом фашистском тылу:

Я прошу читателя вернуться к событиям, которые произошли зимой этого года. Тогда вместе с Ревой мы направлялись на связь к хинельским партизанам. По дороге заблудились, оказались в селе, где с ходу попали на именины к начальнику полиции и вынуждены были выдавать себя за эмигрантов, ставших при немцах ответственными чиновниками рейха.

На этих именинах мы обратили внимание на одну миловидную девушку. Она танцевала как-то откровенно нехотя. Пьяный полицейский то и дело понукал ее, с издевкой называя комсомолочкой.

И вот, надо ведь такому случиться, перед нами была та самая девушка. Она сразу узнала меня и сказала Хроленко, что я фашист, что она сама видела, как начальник полиции расшаркивался передо мной, называя "господином начальником", а когда я уехал, тот за мое здоровье три стакана самогона выдул.

Потому она и убежала, увидев меня в партизанском штабе: Но сколько я ни вглядывался в девушку, все еще не мог ее узнать. Она изменилась до неузнаваемости. А оказывается, я недавно встречался с ней. Когда мы шли на Ямполь, партизаны перехватили гитлеровцев, которые конвоировали в Новгород-Северск двух арестованных. Одним из них оказался Половцев, которого конвойные называли английским шпионом. С ним была девушка - она его всюду сопровождала, и в тюрьму они угодили вместе.

Читатель уже знает о Половцеве. Прожженный белогвардеец, с первых же дней войны работал в гестапо, а выдавал себя за советского парашютиста. Он предал немало наших людей, искавших связи с подпольщиками и партизанами. Но потом фашисты пронюхали, что их агент работает не только на них, но и на английскую разведку. По приказу коменданта Пальма его схватили и повезли на расправу.

Сейчас Половцев старательно предлагал нам свои услуги. Он заявил, что в Остроге, Каменец-Подольской области, живет ксендз, который является его доверенным лицом. Если мы поможем Половцеву добраться до Острога, то мы об этом не пожалеем: он сможет принести нам большую пользу.

Девушка, которая была арестована вместе с Половцевым, совершенно не подозревала, что перед ней враг. Для нее он был советским парашютистом. Галя готова была выполнить любое его задание, полагая, что она помогает этим своей Родине.

У нас были все основания расстрелять этого оборотня, который принес столько зла советским людям. Но в одном мы были убеждены: хода ему в гестапо больше нет. А благодаря своим связям он может принести нам пользу. И мы решили рискнуть. Отпустили Половцева. И тогда же было решено, что на связь к нему пойдет Галя.

В суматохе отъезда в Москву, а затем подготовки к рейду я как-то забыл о Половцеве и о его помощнице.Но Хроленко знал свое дело. Больше двух месяцев он готовил Галю к путешествию в Острог, где теперь обосновался Половцев.

Через партизанский отряд Хохлова Хроленко раздобыл документ о том, что она была завезена в город Севск немецкими офицерами и брошена в связи с постигшим ее заболеванием. При этом указывалось, что на излечении в больнице она находилась два месяца. На мой вопрос: "От какой же болезни она там лечилась?" - последовал ответ: "Самой позорной".

В документе, подписанном самим немецким комендантом, значилось, что предъявительница следует до железнодорожной станции Ермолинцы, Каменец-Подольской области.

Затем Хроленко раздобыл с помощью сельчан какое-то зелье, от которого появляются страшные нарывы на коже. Девушка, не раздумывая, согласилась на эту мучительную процедуру, не пожалев своего лица. Было видно, что Галя испытывает большие физические страдания, но об этом она и словом не обмолвилась.

Она должна была уходить первой по самому далекому маршруту. И при этом одна, совсем одна, А как еще поведет себя Половцев?..

Девушка только начинала свою деятельность разведчицы. И мы долго не отпускали ее.

- Как только доберусь до Острога, буду искать ксендза, выясню, где Половцев. Представлюсь. "Я та самая, кого вы ждете для излечения", - повторяла она как на экзамене.

- Не забудь, - замечает Хроленко, - Половцев для тебя уже Беговцев, а его кличка Володилов.

Я показываю ей на карте хутор Белый Колодец, который находится в междуречье Днепра и Припяти, и строго наказываю, чтобы она была там 10 ноября.

Не знаю, догадывалась ли девушка о том, что мы идем в дальний поход и к тому времени должны быть в том районе. Но, выслушав меня, она сказала:

- Может, я к десятому не успею: Кто придет ко мне на встречу, пусть не спешит. Я могу задержаться, но все равно приду. Со мной ничего не должно случиться.

Такая самоуверенность настораживала, и мы снова и снова экзаменовали ее. Мы импровизировали, разыграв ее задержание немцами или полицией. Галя держалась спокойно и отвечала логично. Возможно, мы даже несколько переусердствовали: я заметил в глазах девушки слезинки. В этот миг мне ее стало попросту жалко, и, право же, если было бы кем ее заменить, я охотно на это пошел. Но дублера не было.

Вот так бывало в тылу врага. Еще несколько часов назад ты вроде бы и не знал человека. Но короткая военная биография давала удивительно емкое представление о человеческих качествах. Мать Гали была расстреляна фашистами, и девушка сразу начала искать партизан. Встретив Половцева, выдававшего себя за парашютиста, Галя стала его добровольным помощником. Теперь она пошла на физические муки, изуродовала свое лицо ради того, чтобы выполнить наше задание. Она готова была на все, лишь бы помочь, оказаться полезной партизанам. Девушка была уверена, что пройдет благополучно, и эта уверенность постепенно передалась нам.

Все командиры хорошо знают, как радостно встречать бойцов, возвращающихся после выполнения боевых заданий. Особенно тех, кого отправлял в само логово врага, - разведчиков, диверсантов. А провожаешь их всегда с чувством огромной тревоги. Так было и сейчас, когда мы прощались с Галей.

В нашем соединении был заведен обычай. Уходящие на рискованное задание имеют право высказать свое любое желание. И это желание выполнялось во что бы то ни стало. Когда Хроленко сказал об этом Гале, она задумалась. "Интересно, что она пожелает?" - заинтересовался я. Девушка улыбнулась и сказала тихо:

- Хочу, чтобы все мы две минуты посидели молча. И проводите меня потом тоже молча. Моя мама всегда говорила: "Если провожают скучно, то встречают весело".

Мы как по команде сели в ряд. Молчали. Среди нас четверых улыбалась одна Галя. Улыбалась, но в глазах не унималась тревога.

Но вот девушка вместе с Хроленко направилась к двери. Мы молча шли вслед за ними. Спустились по лестнице с крыльца. Молча Галя и Хроленко сели в бричку, и пара гнедых укатила их в глубину леса.

Когда уже все было готово, пришел приказ: рейд временно отложить. Привез нам этот приказ член Военного совета Брянского фронта, первый секретарь Орловского обкома партии Матвеев. Прежде чем изложить подробно новое задание, он не без гордости сообщил, что по дороге задержал подозрительную особу. Встретил ее на берегу Неруссы, разговорился и сразу понял, что она подослана в партизанский край гестаповцами. Сейчас эта особа находится в его машине под охраной. Матвеев подводит меня к машине, и я вижу: Галю. Лежит на полу с завязанными за спину руками.

Успокаиваю приехавших, провожаю в наш штаб, а сам остаюсь во дворе с Галей и прибежавшим сюда Хроленко. Вокруг машины сразу же начинает скапливаться наш партизанский люд - всезнающий, глазастый, любопытный. Галя, еще не успев стать настоящей разведчицей, вот-вот будет рассекречена. Одна мысль об этом провале приводила в дрожь. И я даже не стал выслушивать сбивчивые объяснения.

- Уходите с глаз, горе-разведчики, чтобы я вас больше не видел!

И они исчезли. Николай Архипович Хроленко пропадал шесть суток. И вот теперь опять сидит передо мной. В измятой, грязной одежде, обросший, исхудавший.

Разговор начинает с допроса:

- Ты что, вместо рейда решил проводить новую операцию?

Говорю ему: да, рейд отложен на неопределенное время. Именно об этом сообщил Матвеев. Перед соединениями Емлютина, Ковпака и нашим ставится задача разгромить две вражеские дивизии, дислоцирующиеся в этих местах.

Я так глубоко переживал эти неожиданные изменения в наших планах, что даже не удивился, почему, собственно, вопросы задает мне Хроленко, а не я ему.

- Слушай, Николай, а где ты пропадал?

Всегда такой скупой на подробности, на этот раз Хроленко не жалел красок. Им с Галей опять все время не везло. В Севске чуть было не попали в ловушку, почти трое суток спасались от облав.

- Так где же все-таки Галя?

- Вчера поздним вечером мне удалось усадить ее в поезд на станции Хутор Михайловский. Теперь она без пересадки следует до станции Славута.

У меня вырвался вздох облегчения. А Хроленко сразу преобразился.

- Уехала! Обхитрили мы их! Еще сутки, и наша разведчица будет в Славуте, а там до Острога рукой подать.

Горделивая улыбка озарила измученное лицо. Что ж, есть чем похвалиться. Не так-то просто посадить нашего человека в поезд, на железнодорожной станции, где гестаповцы следят за каждым.

Но Галю на ее пути ожидали еще новые проверки и облавы, шантаж и провокации. Как-то она выдержит?

А теперь возникла новая проблема: встретимся ли мы вообще когда-нибудь с нашей разведчицей? Она будет ждать нас, а мы не придем: рейд отложен:

Надо сказать, что отмена рейда касалась не только Гали. По разработанному нами маршруту уже были засланы десятки разведчиков. Они до нашего прихода должны находиться в определенных районах и освещать создавшуюся там обстановку. Поэтому разговор с Хроленко угнетал меня, бередил и без того кровоточащие раны. И я поспешил сослаться на дела и расстался с расстроенным Николаем Архиповичем.

Мне пора было выезжать на место будущего боя. Замысел операции сводился к тому, что часть наших сил во главе с Бородачевым и Куманьком выйдет на исходные рубежи к Знобь-Новгородской, а я с батальоном Ревы, разгромив два вражеских батальона в деревне Мефедовка, зайдем к Знобь-Новгородской с запада. После этого общими усилиями захватываем районный центр.

На западе солнце низко склонилось над Десной, а с востока ползет черно-сизая туча, обрамленная лохматой оранжевой каймой. Тонкой золотистой змейкой пронизывает ее молния, но грома не слышно - далеко.

- Дывысь, Александр, гроза надвигается, - замечает Рева. - Це надо учесть.

И не поймешь: то ли он рад грозе, то ли недоволен ею. Начальник его штаба капитан Бесонов разворачивает перед нами карту, испещренную цветными треугольниками, кружками, стрелами. Вот красная стрела, устремленная на Новгород-Северск. Чуть дальше - коричневая стрела проходит через Мефедовку, большую разбросанную деревню, укрепленную разного рода оборонительными сооружениями. Синяя стрела нацелена на Знобь-Трубчевскую - это направление ударов Таратуто и Гнибеды.

Перед Мефедовкой небольшой лес. По имеющимся сведениям, там противник по ночам выставляет засады.

Сморщив лоб, всматривается в карту Павел Рева.

- И на який бис здались нам в том лиску немцы?

По плану предусмотрено, что отряд Ревы одновременно наступает на Мефедовку и на этот злополучный лесок.

- Да, це орешек досыть крепкий, - задумчиво роняет Павел.

- Раскусишь? - поддразниваю друга.

- Надеюсь, - Павел говорит раздумчиво, не спеша. - Не святые ж горшки лепят.

Наступает темнота. Колонна движется по узкой извилистой лесной дороге. Партизаны идут споро, хорошо: не стучат повозками, ничто не скрипит, не бряцает. Только ветер, словно неистово споря с нами, задувает все более порывисто. Уже глухо закрыла небо туча, да все ближе доносятся раскаты грома. И вперемежку с громом через определенные интервалы с правого берега Десны - из Каменской Слободы - бьет по лесу немецкое орудие. Огонь ведется не спеша. Видимо, производится обычная пристрелка. Этим немцы занимаются уже несколько дней.

Преодолели болото, снова втянулись в лес. Вот и опушка, с которой днем хорошо просматривается Мефедовка. Но сейчас все скрыто во тьме. А тут еще грянул проливной дождь. И почему-то именно в этот момент усилился артиллерийский обстрел: уже работало не одно, а несколько орудий, к ним присоединились минометы. Разрывы снарядов слились с раскатами грома. Ветер нагибал и безжалостно ломал высокие сосны. В лесу стоял сплошной треск.

Рева приказывает: залечь у деревьев. При вспышках молний вымокшие до последней нитки люди снуют среди стволов, пытаясь спастись и от осколков и от валящихся деревьев. Удары грома и разрывы снарядов и мин сливаются в один неумолчный грохот, волнами перекатывающийся над лесом. И к этому добавляются еще пулеметные и автоматные очереди: партизаны столкнулись с противником.

- Большая группа вражеских солдат ползет к лесу, - доложил боец, и я только по голосу узнал Уварова.

"Собираются окружить нас?" - первое, что приходит в голову.

- Оставляй здесь роту, - говорю Павлу, - остальные силы забирай с собой на проческу леса, после чего наступай на Мефедовку.

В отблеске молний вижу лицо Ревы, залитое водой, злое, упрямое.

- Я остаюсь с ротой Чижова. Будем вытягивать немцев сюда к лесу. А ты не спеши отвечать на их огонь, - добавляю на прощание, и Павел уходит вместе с комиссаром Богатырем.

Противник все более усиливает огонь, но в лес войти не решается.

Огромная туча зависла над нами и замерла, изливая на нас потоки воды. Пройдет ли она наконец?

В сосновой посадке, куда ушел Рева, разразился шквал пулеметного и автоматного огня. Какое-то время стрельба ведется только со стороны немцев. Но вот последовал ответ Ревы, и тогда уже заревело отовсюду. В довершение ко всему из соседней деревни Пушкари гитлеровцы повели обстрел из спаренных минометных установок.

Стало ясно, что немцы нас обнаружили давно и заранее приготовились к встрече. Но враг, как обычно, боялся лезть в лес, тем более в такую сумасшедше грохочущую ночь. Немцы непоколебимо уверены в своем превосходстве. Что ж, это, может быть, даже на руку нам. Гарнизон в Мефедовке наверняка считает себя в полной безопасности. Мы и воспользуемся его беспечностью.

Посылаю связного к Реве с приказом: не ввязываться в бой в сосновой посадке, а сразу же атаковать Мефедовку.

- Берите взвод, - говорю Чижову, - ползком выходите в поле и оттуда бейте по сосновой посадке. Имейте в виду, что противник может переключить весь огонь на вас. Поэтому сразу рассредоточьтесь и как можно чаще меняйте свои позиции. В случае отхода выпустите белую ракету в нашем направлении. Все!

Мина рвется совсем близко. Осколки с шумом пронизывают ветви. Но Чижов словно ничего не замечает. Повторяет приказание и исчезает в темноте.

Наконец дождь стал утихать. С надеждой посматриваю на небо, выискивая хотя бы маленький просвет.

Рева прекратил огонь. "Теперь, пожалуй, и не найдешь, где он находится", - подумал я, когда весь огонь противника обрушился на бойцов Чижова.

Между тем Рева вел свой отряд на юг между Пушкарями и Мефедовкой, заходя на деревню со стороны райцентра, откуда враг меньше всего мог ожидать партизан.

От Чижова начали поступать раненые, но признаков его отхода пока не было: взвод держался хорошо, приковывая к себе все внимание противника.

Небо начало постепенно очищаться от туч, а на земле по-прежнему свирепствовала огневая буря. И только на рассвете в сосновой посадке прекратилась стрельба, но зато с невероятной силой бой разгорелся в самой Мефедовке.

Командование противника, видимо, растерялось. Только этим объясняю тот факт, что вдруг умолкли орудия и минометы в Пушкарях и Каменской Слободе: немцы не знали, куда бить.

Бросаю роту Чижова на помощь Реве в Мефедовку. Быстро идем через лесные посадки и вдруг видим: какие-то люди мечутся по лесу. Вскоре выяснилось: уцелевшие фашисты притворились мертвыми. Партизаны обыскали их, забрали у них документы, оружие. Но вот прошли чижовцы, и немцы, решив, что опасность миновала, сделали попытку удрать, но сделали это явно поспешно.

Впервые после такого трудного боя я видел веселые, даже озорные лица партизан. Они не скрывали своего удовольствия, рассматривая мокрых и грязных вояк, отдавших и оружие и документы, лишь бы остаться в живых.

А бой в Мефедовке усиливается. Прислушиваюсь, стремясь разгадать, в чьих руках инициатива. Пока похоже, что партизанский огонь преобладает. Все громче, все увереннее треск наших пулеметов, и вот уже до нас докатывается грозное, победное "ура". Кроме Мефедовки за ночь нашими отрядами были освобождены деревни Знобь-Трубчевская и Улица.

Захватив с собой связную Лизу Попову, спешу на свой КП. Над Знобь-Новгородской в предрассветном небе взметнулся букет из множества разноцветных ракет. И почти в ту же минуту, словно откликаясь на этот вражеский фейерверк, где-то между Знобь-Новгородской и Мефедовкой вспыхнули три ракеты - красная, белая и зеленая, - это напомнил о себе Павел Рева.

- Начинайте наступление на Знобь-Новгородскую. Рева уже дал сигнал, - говорю Бородачеву, вышедшему мне навстречу.

- Может, подождем. Пусть Рева поближе подтянется к Зноби, - начал Бородачев, поглядывая на часы. - Сейчас семь тридцать, я дал возможность людям позавтракать.

Через двадцать минут Рева начинает бой за Знобь-Новгородскую. Уже наступил рассвет. Ждать нельзя ни минуты, иначе враг обнаружит Реву на подступах к райцентру.

Объясняю, что надо срочно загнать вражеский гарнизон в бункеры на северо-восточной окраине. Пусть все внимание он сюда переключит, а Рева воспользуется этим и ударит с другой стороны.

У Бородачева было естественное желание, чтобы после ночного боя партизаны отдохнули, поели. Он что-то еще хотел сказать, но, по-видимому, мой взгляд был достаточно красноречив.

- Новиков, Таратуто, Иванов - ко мне! - послышалась его отрывистая команда.

Через несколько минут он ставил командирам задачу. Иванов и Таратуто начинают наступление на Знобь-Новгородскую с северо-востока. Новиков получает распоряжение открыть артиллерийский огонь по Зноби сразу же после первых очередей наших пулеметов.

И этого не пришлось долго ждать. Пулеметные очереди сразу же слились с громовым "ура": Иванов двинулся в наступление. Новиков активно поддерживает его - три 76-миллиметровых орудия, три противотанковые и одна автоматическая мелкокалиберная пушки вместе с пятьюдесятью минометами одновременно ведут прицельный огонь.

Да, это был хороший огонь. Снаряды и мины, пролетая над нами, рвались в центре города и на его окраинах, взламывая бункеры и другие укрепления фашистов.

Впечатляющее зрелище! И не столько для нас, партизан, сколько для местных жителей. Народ снова убеждается, что здесь, в глубоком тылу врага, действуют не какие-то одиночки, вооруженные винтовками, а целые партизанские соединения.

В небе появились два вражеских самолета. Один из них устремился на наши артиллерийско-минометные позиции. Другой нацелился на группу деревьев, под которыми расположился наш командный пункт. Разбегаемся в стороны, чтобы надежнее укрыться. Летчик, словно поняв наш маневр, раздумал бомбить покинутый КП и тоже обрушился на Новикова. Два бомбардировщика кружат над огневыми позициями артиллеристов, осыпают их пушечными очередями.

Но сквозь визг и грохот до нас по-прежнему доносится властный голос Новикова, отдающего приказания. Артиллерия не только не прекратила огонь, но даже усилила его.

Всем нам тогда повезло. Очевидно, у этих летчиков не было с собой бомб, а вскоре иссяк и бензин. Вот они наконец прекратили огненную карусель и скрылись в тучах.

Беспокоило меня теперь молчание вражеских шестиствольных минометов. Почему немцы до сих пор не ввели их в действие? Может, за ночь израсходовали боеприпасы и ждут, когда их подвезут?

Вот уже над Знобью зависают три ракеты: отряд Ревы ворвался в райцентр. Посылаю связных к Иванову и Таратуто с приказом ускорить продвижение. Одновременно направляю связную Лизу Попову к Новикову, чтобы он прекратил огонь, дав возможность отрядам беспрепятственно продвигаться к центру.

Проходят считанные минуты, пока над нами еще пролетают последние новиковские снаряды, и вдруг за нашей спиной раздается протяжный с каким-то резким треском взрыв. И сразу залпы прекращаются.

Что там случилось?..

Вместе с Бородачевым спешим к Новикову. Навстречу бежит Юзеф Майер, мы видим его искаженное ужасом лицо.

- Убит командир Новиков.

Он лежит у развороченного взрывом орудия. Над ним склонилась плачущая Лиза Попова. У Новикова оторваны обе ноги. Кровь хлещет непрерывным потоком, хотя прибежавший доктор Александр Николаевич Федоров делает все возможное, чтобы ее остановить. Новиков, исхлестанный осколками, терпел невыносимые муки, но сознание еще работало, он узнал меня.

- Виноват, товарищ командир, - вдруг отрывисто бросил он. - Ошибка. Моя ошибка:

Это были его последние слова. Оказалось, что в перегревшемся стволе заклинился снаряд. Новиков хотел вторым выстрелом выбить его. Произошел взрыв:

Рядом лежат еще четыре бездыханных тела. Среди них узнаю черноглазую подносчицу снарядов Верочку. Она пришла к нам из Красной Слободы. (К сожалению, до сих пор мне не удалось установить ее фамилию.) Неподалеку, раскинув руки, затих Мушкин, маленький, такой неприметный с виду и такой геройский парень. Сколько раз он спасал своего командира от верной смерти, видел в нем отца, преклонялся перед его мужеством и был предан ему до конца. И сейчас разделил с ним его участь. Кто-то с нескрываемой болью проронил:

- Вот и нет нашего Мушкина:

И тогда вдруг пошевелился Новиков, с трудом повернул голову, видать, хотелось ему еще разок взглянуть на своего друга, и свалился замертво.

Я с отчаянной надеждой взглянул на доктора. Александр Николаевич отвел глаза - он всегда тяжко страдал, когда был беспомощен в борьбе со смертью. А здесь такая нелепая потеря:

Говорить о гибели своих боевых товарищей всегда трудно. Еще труднее это делать, когда смерть настигает кого-нибудь так непостижимо трагически.

Мне и сейчас больно вспоминать о гибели Новикова и его славных артиллеристов. Саднит это воспоминание, мучает: Если доведется кому-нибудь из читателей побывать на Сумщине у реки Знобь, на 107-м километре железной дороги Хутор Михайловский - Унеча, поклонитесь здесь братской могиле, где покоятся наши партизаны, погибшие в том бою, и среди них Новиков - честный воин нашей армии, безмерно любивший свое грозное оружие - артиллерию.

:В Знобь-Новгородской что-то заклинилось с нашим наступлением. Приказываю артиллеристам немедленно сняться с позиции. Посылаем связных к командирам наступающих отрядов, пытаемся уточнить, почему произошла заминка.

Связные еще не успели возвратиться, когда заговорили шестиствольные минометы противника. Они бьют по городу, бьют по тому самому месту, где совсем недавно стояла наша артиллерия. Уже трудно уловить огонь отряда Ревы. Заметно ослабевает канонада, доносившаяся из района действий отрядов Иванова и Таратуто. Инициатива боя переходит в руки немцев.

Что случилось? Неужели и у Ревы произошла какая-то катастрофа?

- Разрешите послать к Реве моего помощника Касьянова, - словно подслушав мои мысли, предлагает Бородачев.

- Нет, не надо. Я пойду сам. На всякий случай подтяни к КП отряды Гнибеды и Боровика. Жди дальнейших указаний.

Вместе с группой связных мы не идем - почти бежим к райцентру. В вечерних сумерках вдруг из оврага вырастает какая-то полусогнутая фигура.

Это командир взвода Семыкин. Он тяжело ранен, но пытается своими силами добраться до санчасти.

- Такой огонь, товарищ командир, невозможно держаться, - докладывает он. - Рева приказал отходить: - И вдруг, словно стон, у него вырвалось: - Даже раненых оставили:

- Раненых? Кто допустил? Как смели?..

Оказалось, что Семыкин, ворвавшись с взводом в город, уложил своих раненых на время в сарае. Когда же на город обрушились залпы шестиствольных минометов, партизаны не успели вынести товарищей, к тому же и сам Семыкин был ранен. Выделяю бойцов, чтобы они помогли добраться ему до санчасти.

Реву нахожу на высокой насыпи железнодорожного полотна. Отсюда отчетливо видно, как залег его отряд на окраине Зноби. Огонь вражеских минометов несколько стих.

- Пришлось отойти, - даже заикаясь от обиды, говорит Рева. - Немец так начал лупить, никакого спасения. Но мы зараз:

- Тебе известно, что раненые остались в Зноби? - сурово прерываю его. - Если они не будут отбиты, взвод Семыкина будет разоружен. Такого позора мы еще никогда не терпели:

- Семыкин раненых оставил? - Мне показалось, что Рева сразу потемнел. - Я на улице зажигалку обронил, так назад вернулся: пусть не подумают гады, что партизаны драпают: А он людей, товарищей:

- Он сам тяжело ранен, не нападай на него. Лучше пошли связных за отрядами Таратуто, Федорова и Погорелова. Они-то возьмут Знобь:

Рева непонимающе уставился на меня.

- Что? Шо ты сказал? - не то по-русски, не то по-украински кричит он. - До биса вси отряды. Я возьму Знобь! Мои хлопцы возьмут! Сами!..

Его команда была короткой:

- За мной! Раненые в Зноби!

Это была такая стремительная атака, что враг даже не успел наладить заградительный огонь. К тому же с востока Знобь штурмовал отряд Иванова, который уже вступил на окраину города. Через несколько минут ко мне подбежал сияющий Алеша Кочетков.

- Позвольте доложить, товарищ командир. Все раненые живы. Гады их не нашли: народ не выдал: Разрешите продолжать бой?

Продвигаемся по улице. Маленький домик, стоящий вдали на пригорке, атакует группа фашистских солдат. Из домика раздаются, как щелчки, редкие одиночные выстрелы: там, очевидно, засел один партизан и патроны у него на исходе. Посылаю подкрепление, но чувствую, ребята не успеют добежать. Прозвучал еще один выстрел. Последний. Дом замолчал. Фашисты подбегают к окнам. Сейчас швырнут гранаты: Вдруг настежь распахивается дверь. На крыльце, как сказочный богатырь, появляется наш грузин Гриша Талахадзе. В руках у него автомат. Но держит он его за дуло, как палицу. Партизан бросается на немцев, выкрикивая какие-то слова на своем родном языке, и молотит немцев прикладом по голове. И тут приходит наша подмога.

Когда мы подошли к Талахадзе, он рукавом стирал с лица пот и при этом как-то не то смущенно, не то виновато улыбался.

- Вот пришлось, - показывает он на разбитый автомат. - Нечем было фашиста добить:

Таким он мне и запомнился на всю жизнь.

:Бой сворачивается. То здесь, то там звучат лишь одиночные выстрелы. Какая-то стрельба в ближнем доме. Входим. На пороге лежит мертвая женщина с пистолетом в руке. В глубине комнаты, на стуле, уронив на стол простреленную голову, сидит фашистский офицер. Да, жестокий бой шел не только на улицах. Он шел и здесь - в этом скромном, обыкновенном доме:

Когда утром мы поднялись на железнодорожную насыпь, перед нами открылась незабываемая картина.

Догорали пожарища в Знобь-Новгородской. Полыхало зарево где-то далеко в районе Суземки - там наносили удар партизаны Емлютина. Темный столб дыма поднимался над Жиховом - а это постарались хлопцы Ковпака.

- Дывысь, Александр, - горделивым жестом Рева обводит горизонт. - Дывысь, таки устроили мы фашистам второй фронт!..

На другой день после операции я поехал в госпиталь навестить раненых. До Ново-Васильевска от моего штаба всего лишь полтора километра. Чердаш ступает медленно, но у меня нет настроения подгонять его.

Безмолвное, пустынное поле нагоняет грусть. В ушах не перестает звенеть женский плач, тягучие мелодии баянов, залпы салютов и шуршащий, убийственно надрывный шум земли, падающей с лопат на восемнадцать свежевыструганных гробов.

Голова, как всегда в таких ситуациях, до отказа набита разного рода сомнениями. Тяжело сознавать, что в нашем соединении из числа тех, кто пришел к нам в 1941 году, сегодня не стало еще пятнадцати партизан. Ровно десять дней прошло с тех пор, когда мы составляли список новых командиров, которых собирались назначить в местные партизанские отряды, как только перейдем на правый берег Днепра. И вот приходится корректировать этот список - в нем уже недостает девяти человек - девяти наших партизанских гвардейцев.

Рейд пока отложен. Отложен или отменен совсем?..

А мысль упрямо вопрошает: почему Павел Рева не выставил постоянного наблюдения на пути своего отряда, когда двигался к Знобь-Новгородской? Ведь именно об этом его специально предупреждал Бородачев. Если бы враг не преградил путь к Зноби отряду Ревы, все могло бы сложиться по-другому: не опоздали бы с наступлением на райцентр на целых четыре часа. Возможно, тогда и потерь было бы меньше: Конечно же ни в коем случае нельзя считать, что самой злой помехой оказались гроза и дождь:

С такими невеселыми мыслями подъехал я к госпиталю. Здесь меня встретили главный врач и хирург Александр Николаевич Федоров, врачи Дзинкевич, Эмма Хотина, Вылеток и хирургическая сестра Александра Гавриловна Орлова.

В госпитале все комнаты переполнены ранеными. Госпиталь: Когда читатель прочтет это слово, он, разумеется, представит себе белоснежные палаты, ровные ряды стандартных коек, белоснежное белье, настольные лампочки, кнопки, нажав на которые можно вызвать сестру.

Нет, ничего этого у нас не было. Раненые лежали на кроватях, на досках, положенных на скамьи, а некоторые просто на полу. И накрыты были чем попало: кто разноцветными одеялами, кто рядном, кто какими-то домоткаными шалями.

Но радовало то, что все раненые были в чистом белье, подстрижены, выбриты и выглядели довольно браво. И это была огромная заслуга маленького, но удивительно спаянного коллектива медиков партизанского госпиталя, которые под руководством Александра Николаевича Федорова творили чудеса, выхаживая пострадавших в боях товарищей. Да и питание в госпитале было налажено отменно. Все лучшее, захваченное у врага, передавалось в госпиталь. Об этом никому даже не приходилось напоминать, таков был партизанский закон. После каждого боя в госпиталь доставлялись не только продукты, но даже вино. Сами же партизаны сразу после боя непременно навещали товарищей, несли им подарки.

При входе в госпитальную палату вы сразу же могли заметить и до блеска намытые полы, и разбросанные по ним свежие ветви елок.

- Сестры утром и вечером моют полы, - пояснил Федоров. - Свежий влажный воздух и запах хвои убивают тяжелые запахи больницы.

- Как живете, ребята? - спрашиваю раненых. В ответ прибаутки и присказки:

- Ничего себе: на здоровьечко полеживаем, на всех фашистов поплевываем.

- Хорошо себя чувствуем. Отрабатываем новую тактику - как бить врага с помощью костылей:

- Над нами теперь не каплет, а доктора хорошие, и харч что надо. - В общем вскорости на передовой свидимся:

Только командир отделения Федор Лебедев бормотал что-то бессвязное.

- Не обращайте на него внимания, - тихо поясняет командир взвода Александр Свиридов. - Он пьяный, товарищ командир.

- Пьян?.. - мой возглас тонет в хохоте.

Строго смотрю на Свиридова, Федорова, и смех обрывается. Хочу уж прочесть проповедь о вреде алкоголя, но Свиридов опережает:

- Товарищ командир, не подумайте чего. Это товарищи, а не врачи ему поднесли. Ведь парень герой: тридцать пять фашистов прикончил да два эшелона под откос пустил. А сами знаете, врачи нас без наркоза режут. Вот хлопцы и подготовили Федю к операции. Иначе нельзя было:

Стараюсь сменить тему разговора:

- Как видите, не так уж дешево обходятся фашистам партизанские раны.

Вообще-то говоря, раны - всегда раны. В живом теле они приносят боль в любом случае: легкие они или тяжелые, смертельные или оставляющие человека инвалидом на всю жизнь. Но когда разговор зашел о том, какой ценой расплачивается враг за эти ранения, настроение у ребят заметно улучшилось.

Армянин, по странному прозвищу Яшка Евдоким, даже привстал со своей постели, но боль в простреленной ноге снова уложила его. И все-таки он торопливо докладывает:

- Я сорок семь гитлеровцев отправил на тот свет, пять автомашин с ихними грузами, подорвал четыре поезда, двадцать семь вагонов с боеприпасами и вооружением да еще два вагона с офицерами.

С признательностью смотрю на этих исстрадавшихся, но не павших духом людей. И снова вспоминаю тяжелые месяцы 1941 года, старика, который встретил нас на хуторе Карасев, Суземского района, его запавшие в душу слова: "Если каждый русский убьет одного фашиста, Гитлеру конец. Немцу победить русского невозможно, а русскому не победить немца - стыдно:" Эти товарищи крепко били врага, внесли огромный вклад в грядущую победу, кровью своей пожертвовали ради нее.

Федоров подводит меня к нашему бесстрашному пулеметчику и диверсанту, командиру отделения Бородину. Внешне он скорее походит на грузина, чем на еврея. Невероятно бледен, видно, потерял много крови.

- Как себя чувствуете? - спрашиваю его.

- Отлично, товарищ командир, только не отправляйте меня на Большую землю.

Доктор Хотина показывает на Мандруса - белоруса, политрука взвода. Он ранен в живот.

-- Больному сделана операция. Без наркоза, - совсем тихо говорит Хотина. - Удалена часть пораженных кишок. Самочувствие теперь, можно сказать, нормальное.

Мандрус, вероятно, и впрямь чувствовал себя сносно. Хотя голос его тонок, как у ребенка, он тоже пытается участвовать в беседе.

- У меня на счету всего только двадцать девять фашистов и один поезд. Скорее бы выбраться из госпиталя. Работы нам еще много.

С особым волнением я подсел к кровати своего любимца - пулеметчика Гришина. Слесарь из Рязани очень быстро освоил пулемет и воевал здорово. Он тяжело ранен в грудь, тоже перенес сложнейшую операцию.

Гришин не мог говорить, но за него хорошо сказал командир роты Иванченков. Иванченков сам был ранен в легкие. Его готовили теперь к эвакуации на Большую землю.

- Наш Гришин, товарищ командир, еще покажет фашистам, где раки зимуют!

- Ничего, товарищ дорогой, - вступил в разговор узбек Абдурахманов. - За нами не пропадет: Вот подштопает нас доктор, встанем на ноги, ох и покажем гитлеровцам!

Абдурахманов вздохнул.

- Беда: поправляюсь тихо. И ворочаться больно. Доктор приказал шевелить пальцами на ногах. Стараюсь, да не получается. Механизма отказала, пальцы работать не хотят.

"Гангрена", - с волнением смотрю на Федорова и получаю молчаливое подтверждение своей догадке. Видимо, и сам Абдурахманов понимает, что дела его плохи.

- Если со мной что-нибудь случится нехорошее, товарищ командир, сообщите моей жене, и дочка у нас тоже есть: А я тоже знаете сколько убил фашистов:

Я успокаиваю Абдурахманова, мне помогает неунывающий разведчик Злуницын:

- Все это ерунда, честное слово, ерунда, Абдурахманов. Сам говоришь, была бы голова. Смотри, вот у меня пальцев нет на обеих руках и ноги продырявлены, но я носа не вешаю. Пусть командир скажет: обуза я для соединения или еще смогу принести пользу?

=- Нужный ты человек, Злуницын, очень нужный. Сам же понимаешь.

- Правильно говорит командир. - Злуницын весь сияет от удовольствия. - Вот подштопают меня, в учителя пойду. Буду молодых партизан учить, как в разведку ходить, как мины подкладывать, как с немцами разговаривать, и так, значит, далее:

За окнами уже давно потемнело, а я все еще слушал раненых и должен признаться, что, как это ни странно, именно среди этих людей, измученных болью, нашел я успокоение. Сколько раз в минуты отчаянных раздумий меня выручали, возвращая ясность мысли, встречи с такими людьми. Простые и мудрые, непоколебимые в своей преданности нашему общему делу, мои верные друзья-побратимы. Ничто не могло их сломить. Они несли в себе гордость и силу, бессмертную душу народа.

Когда пишу эти строки, я и сейчас слышу голоса товарищей, которых увидел в госпитале после боя у Зноби. Кроме тех, кого я уже назвал, здесь были Бушев, Вася Мишин, Алеша Сенчурин, Ваня Кении, Сережа Макаров, Виктор Колбасин, Оридорога, Павлов, Кротов, Блохин, Клемба, Мохнин, Ваня Теренин, Фондиков, Усачев, Еременко, Ляпушкин, Котляренко, Плесаиов, Дорошенко.

Передаю друзьям благодарность Военного совета и командующего Брянским фронтом генерала Рокоссовского за хорошо проведенную боевую операцию, за огромную помощь фронту.

Жалко, что наши армейские товарищи не могли тогда услышать ответ партизан, увидеть их глаза. Оказывается, даже тяжелораненые люди могут сиять от счастья, если знают и верят, что нужны родной стране, своему народу, своей армии, от которой они никогда себя не отделяли.

Дальше