Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Последние маршруты

На юге весна наступает рано. В Закарпатский край, на территорию Польши, она пришла в тот год нежданно-негаданно. В начале марта через юры нет-нет да и прорывались метели, по ночам земля покрывалась тонкой корочкой льда. Потом облака рассеялись, небо очистилось, и с голубой вышины хлынули потоки яркого солнца.

Как-то под вечер, когда боевая работа закончилась, мы с полковником Щербиной зашли в кабинет командующего. Василий Николаевич Жданов стоял у открытого окна, которое выходило в сад. Ветка яблони с набухшими почками дотянулась до самого подоконника. Жданов осторожно тронул ее рукой и задумчиво сказал:

- Вот он, закон природы. Война войной, а жизнь берет свое. Она неистребима.

Я впервые видел командующего в таком настроении. Раньше лирики в нем не замечалось. Да, по правде сказать, и некогда было нам предаваться мечтам. А теперь вот наступила тишина, и опять каждый из нас стал чуточку романтиком.

Но вот лицо Жданова снова посуровело. Обращаясь к нам, он спросил:

- Список погибших летчиков составлен?

- Составлен, - ответил я. - Но уж слишком большой получился, страшно брать в руки. Надо бы как-то увековечить память погибших.

- Хорошая идея, - поддержал Жданов. - И заняться этим делом нужно без промедления, пока не ушли отсюда.

Я был знаком с председателем Народной рады Закарпатской Украины Иваном Ивановичем Туряницей и поэтому обратился к нему за помощью. На наше официальное письмо он ответил: просьба будет удовлетворена.

19 марта Народная рада Закарпатской Украины на своем заседании решила увековечить память погибших летчиков: соорудить им памятник на одной из площадей города Ужгорода.

С населением Закарпатской Украины, местными властями мы довольно быстро установили тесный контакт. Вначале жители проявляли к нам известную настороженность: ведь им так много твердили о "зверствах" большевиков. Говорили, будто бы Советы вышлют [374] закарпатское население в Сибирь, храмы закроют, а священнослужителей репрессируют.

Однако вскоре все убедились, что ничего подобного Красная Армия делать не собирается. Наоборот. Крестьянам передали наделы земли, ранее принадлежавшие богатеям, помогли обзавестись скотом, семенами. Больше того, мы находили возможность помогать землеробам обрабатывать наделы тракторами.

Наши агитаторы и пропагандисты несли слово правды о Советской стране и ее армии, объясняли смысл происходящих событий. Нередко мы устраивали концерты в селах, демонстрировали кинофильмы. И лед отчуждения постепенно таял, жители гостеприимно принимали наших людей в своих домах, помогали нам строить дороги.

Так было не только в Закарпатской Украине, но и в Польше и Чехословакии, когда наши войска, преследуя противника, освободили их от фашистского гнета.

"Поляки жгуче ненавидят немцев, - писал в своем донесении заместитель командира по политической части 565-го штурмового авиаполка майор Рысаков. - В Бохие, Шурово и других селах крестьяне рассказывают, что оккупанты забрали у них весь скот, овощи, другие продукты, взорвали мосты, разрушили дороги. Все равно, мол, они не понадобятся: придет Красная Армия - и всех вас уничтожит. Но теперь поляки убедились в лживости геббельсовской пропаганды и благодарят командиров и бойцов нашей армии за освобождение. Так, например, в деревне Длуги крестьяне радушно угощали наших авиаторов и теперь целыми делегациями приходят посмотреть наши самолеты, помогают в погрузке и разгрузке боеприпасов, ремонтируют мосты и дороги".

Сближению воинов с местным населением способствовала большая и многосторонняя работа политорганов. В городах и селениях проводились беседы об освободительной миссии Красной Армии, жителям рассказывалось о зверствах гитлеровцев на территории Советского Союза и Польши. Для разъяснительной работы мы привлекали антифашистов из числа местных жителей, использовали газеты, издававшиеся на украинском и польском языках.

Агитация и пропаганда часто велась с помощью радиоустановок. Специально оборудованные машины выезжали обычно на центральную площадь населенного пункта, и [375] тут же начинались передачи, которые нередко заканчивались массовыми митингами дружбы.

Когда был освобожден центр Закарпатской Украины Ужгород, политотдел 18-й армии в короткое время организовал в разных районах города около четырехсот радиопередач, распространил среди населения более десяти тысяч брошюр, расклеил на улицах свыше пятидесяти тысяч лозунгов и плакатов. На киносеансах, устраиваемых для местных жителей, в первые же дни побывало более тридцати тысяч человек.

Свои праздники мы проводили обычно вместе с населением. В городе Кросно мне довелось присутствовать на торжественном собрании, посвященном 27-й годовщине Красной Армии. Проводилось оно в самом большом кинотеатре. Зал был украшен алыми знаменами. Звучали гимны СССР и Польши. На второй день рабочие заводов и служащие учреждений послали свои делегации в госпитали, воинские части для вручения подарков.

Однажды командующий, главный инженер армии и я прилетели в Мукачево, чтобы поблизости найти площадку, с которой могли бы работать наши истребители: строить аэродром по всем правилам инженерного искусства не было ни времени, ни материалов. Площадку мы нашли, но грунт оказался слабым.

- А что, если сделать на полосе настил из толстых досок? - предложил инженер. - Лесу-то вон сколько! - обвел он взглядом растущие по склонам гор могучие ели.

Крестьяне ближайшего поселка показали, где находится небольшой лесопильный завод, и на второй день началась работа. Готовые толстые доски отвозили трактором на аэродром, под руководством инженеров укладывали их и скрепляли болтами. Не прошло и недели, как полоса была готова.

Посмотреть, как на деревянный настил будут садиться самолеты, пришли все жители поселка. Они стояли в сторонке и, довольные, цокали языками, когда приземлившиеся машины, закончив пробег, отруливали в сторону. Многие крестьяне помогали нам строить посадочную полосу, и мы поблагодарили их, оплатили труд и на прощание устроили дружеский обед.

Нередко местные жители помогали нам в борьбе с вражескими агентами и диверсионными группами. Так, в [376] ночь на 6 марта над одним из лесных массивов немцы сбросили парашютистов-разведчиков. Один из крестьян сообщил об этом в 312-й батальон аэродромного обслуживания.

Вскоре специально организованная поисковая группа обнаружила вражеских разведчиков. Парашютисты пытались сопротивляться, но их быстро обезоружили. За смелые действия офицер БАО Коваль, оперативный уполномоченный старший лейтенант Боголюбов и старший сержант Донцов были представлены к правительственной награде. Командование поблагодарило и крестьянина, сообщившего о выброске десанта.

Были случаи, когда местные жители спасали наших летчиков. Вот что рассказал польский крестьянин Геник Станиславский. В начале октября 1944 года в воздушном бою был подбит советский самолет. Когда он приземлился в поле, около одной из деревень, нагрянули немцы. Двух членов экипажа им удалось схватить. Третий же убил из пистолета стоявшего поблизости немецкого солдата, вскочил на его коня и скрылся.

- Слышу, кто-то стучится ночью в окно, - рассказывал Станиславский. - Поднимаюсь, открываю дверь. Входит советский офицер. Я дал ему свой рабочий костюм, а его обмундирование спрятал на сеновале. Оставаться у меня летчик не мог - кругом немцы. Я проводил его в лес, в шалаш, и по ночам носил ему пищу. Когда стала приближаться Красная Армия, летчик перешел линию фронта.

Геник Станиславский очень сожалел, что не спросил фамилию офицера.

Мы сначала усомнились в достоверности рассказа крестьянина. Решили проверить. Оказалось, что такой случай действительно был.

Недалеко от города Ясло немцы подбили другой наш самолет. Пилот Андрей Солтан выпрыгнул с парашютом. Польские жители несколько дней укрывали его, потом переправили к партизанам, откуда он возвратился в свою часть.

Подобные факты служили для нас, политработников, хорошим материалом для пропаганды дружбы между советским и польским народами. Мы рассказывали жителям об участии выдающихся польских революционеров в борьбе против царизма в России, приводили примеры, когда [377] наш народ приходил на помощь полякам в пору тяжелых для них испытаний.

Мне довелось встречаться почти со всеми категориями людей на территории освобожденных от немецкого ига стран: с рабочими, крестьянами, интеллигенцией и даже духовенством.

Однажды мне позвонил Лев Захарович Мехлис и предупредил, чтобы я подготовился к встрече группы священнослужителей, которые прибудут на один из наших аэродромов, откуда вылетят в Москву.

- Что же я должен делать? - невольно улыбнулся я. Как-то не вязалось: коммунист и попы, война и медоречивые проповеди...

- Да вы не смейтесь, - заметил Мехлис. - Дело серьезное, на уровне государственной политики. Духовенство надо встретить, как положено, с достоинством.

- Но я не знаю церковных ритуалов, - высказал я сомнение.

- Ритуал один - вежливость, - сказал Лев Захарович.

К вечеру на машинах прибыла группа священнослужителей. На них были черные сутаны, бархатные шапочки, на ногах до блеска начищенные ботинки. Старший из них - престарелый отец Алексей с седой окладистой бородой вежливо поздоровался и представил остальных.

Я отрекомендовался и сказал, что самолет для отправки в столицу Советского Союза готов. Ли-2 стоял неподалеку. В его салоне мы поставили столик, несколько мягких кресел - все сделали так, чтобы слуги всевышнего не испытывали неудобств в небесах. Приготовили чай, печенье, конфеты. Старший хозяйственник предусмотрительно захватил с собой бутылку коньяку. Заметив этот мирской напиток, отец Алексей замахал руками:

- Что вы, что вы! Сие грешно, особливо перед поднятием в обитель божью.

Когда мы в шутку сказали, что крепкий виноградный напиток согревает тело и душу веселит, отец Алексей отвел лукавый взгляд в сторону.

Вернулись они на аэродром Берегово дней через восемь. Из штаба фронта позвонили, что завтра с ними хочет встретиться командующий. Надо было найти предлог задержать гостей до утра. Этому способствовали приближение вечера и не просохшие после дождя дороги. [378]

- Темнеет, - со вздохом говорю служителям божьим. - Куда в такую непогодь ехать? Сейчас поужинаете, отдохнете с дороги, а завтра побеседуете с генералом армии Петровым, командующим фронтом, и, как говорится, с богом по домам.

Священнослужители переглянулись: а при чем, мол, тут командующий, коли мы были в самой Москве?

Все ждали, что скажет отец Алексей. Он подумал, перекрестился и сказал:

- Оно и в самом деле, утро вечера мудренее. А беседа с полководцем братьев освободителей будет весьма кстати.

Этот мудрый поп был великолепным дипломатом.

В одной из просторных комнат летной столовой был приготовлен ужин по всем правилам доброго гостеприимства. При свете люстр заманчиво искрились графины с наливками. "Православный" полковник Лисянский, начальник района аэродромного базирования, не поскупился на угощение. Когда мы его представили, слуги божьи с благодарностью пожали ему руку.

И вот места заняты. Я вежливо попросил отца Алексея благословить трапезу. Он понимающе улыбнулся, поклевал рукой над столом, первым взял рюмку и произнес великолепный интернациональный тост:

- За доблестное воинство российское. Да сопутствует ему скорая победа над супостатами нашими - врагами русских, белорусов, украинцев, чехов и всех других братьев славян и народов, живущих в соседних с нами землях.

Отец Алексей широким взмахом руки опрокинул рюмку куда-то в середину дремучей бороды. Его примеру последовали и остальные гости. Все они оказались общительными и довольно интересными людьми. Много говорили о Москве, Загорске, о лавре, своих встречах с митрополитом, о пышном антигитлеровском богослужении, на котором им довелось присутствовать.

Постепенно разговор перешел к проблемам войны. Духовенство уже не раз обращало свои мольбы к всевышнему, чтобы тот поскорее даровал Красной Армии победу. Мы знали, что это не просто дань уважения гостей к хозяевам. Их желание исходит из истинных и добрых побуждений. Церковь с первых же дней вероломного нападения немецких захватчиков на нашу Родину [379] возносила свои молитвы к небу, чтобы оно жестоко покарало фашистов за разбой и глумление над людьми.

На следующий день мы выехали к командующему фронтом под Ужгород. Священники остались очень довольны беседой с Иваном Ефимовичем. С первых же минут генерал Петров расположил их к себе тем, что заявил:

- А ведь я тоже когда-то учился по духовной линии...

Гостям особенно льстило, что он хорошо знает многие религиозные обряды, богослужение и даже помнит некоторые псалмы.

Беседа носила непринужденный характер. На ней присутствовал и Лев Захарович Мехлис. Вначале он не вмешивался в беседу. Потом как-то незаметно включился в разговор, переводя его в русло политики, которая в одинаковой мере волновала тогда и нас, и местные власти, и, разумеется, духовенство. Речь шла о государственном устройстве Закарпатской Украины, о ее воссоединении с нашей Родиной, о неотложных проблемах, которые нужно было решать на месте.

Было известно, что церковь оказывает большое влияние на население, и от того, какую позицию она займет во всех этих вопросах, зависело очень многое. Духовенство весьма благосклонно отнеслось ко всем нашим соображениям: оно ведь тоже немало натерпелось от притеснений фашистских оккупантов. Правда, священники многие вещи понимали по-своему, но мы сходились в одном: чтобы Закарпатская Украина восстала, как говорят, из пепла и никогда больше не попадала в кабалу чужеземцам, ей необходимо воссоединиться с Советской Россией.

Наконец беседа закончилась. Мы проводили духовенство по домам, и Мехлис в шутку сказал мне:

- Вот так-то, отец Андрей. Кое-кто из наших недооценивает духовенство. А ведь оно пока сила, и притом большая. Имейте в виду: маленькая горстка попов может иной раз сделать гораздо больше, чем сотня наших пропагандистов.

Вскоре в этом мы убедились сами. Проповеди духовенства с амвонов церквей в значительной мере помогали и нам в политической работе с местным населением.

В штаб 8-й воздушной армии поступило указание о формировании 1-й чехословацкой смешанной [380] авиационной дивизии, которая вместе с другими соединениями должна была принять участие в освобождении Чехословакии. Базой для этого послужил 1-й чехословацкий истребительный авиаполк, созданный на территории Советского Союза.

В сжатые сроки мне, сотруднику особого отдела Галузину и нескольким штабным офицерам предстояло провести большую работу: ознакомиться с личными делами авиаторов, прибывших в СССР различными путями из других стран, побеседовать с людьми, дать заключение о назначении каждого из них на ту или иную должность.

Прежде чем приступить к ознакомлению с документами и беседам с чехословацкими летчиками, нам пришлось досконально изучить обстановку в стране и характер политической борьбы, которая велась между эмигрантским правительством в Лондоне и Коммунистической партией, руководящее ядро которой находилось в Москве.

В первую очередь ознакомились с письмом Клемента Готвальда от 21 декабря 1943 года, в котором с предельной ясностью были изложены взгляды Компартии Чехословакии и президента республики Э. Бенеша о будущем государственном устройстве страны. К моменту формирования дивизии процесс политической перегруппировки еще не закончился, и при подборе кадров нельзя было не учитывать этих обстоятельств.

Судьбы чехословацких летчиков складывались довольно путано. Одни из них после мюнхенской капитуляции оказались в Англии, другие во Франции, Африке. Всех их объединяла ненависть к немецко-фашистским захватчикам, все они сражались на стороне союзников против общего врага, но политические взгляды этих людей были далеко не одинаковыми.

На должность начальника штаба авиадивизии мы рекомендовали штабс-капитана Яна Клана. Это был уже немолодой офицер, уроженец Чехии. В начале 1944 года он прибыл в Москву из Лондона, где работал в комиссариате обороны Чехословацкой республики. Храбрый летчик сбил над территорией Франции пять фашистских самолетов. Правда, опыта штабной работы в масштабе соединения Клан не имел, но хорошие организаторские способности давали основание полагать, что с новой должностью он освоится быстро.

Штурманом дивизии был выдвинут подполковник [381] Рипл Франтишек. Он командовал чехословацкой эскадрильей в Англии, был летчиком-инспектором, летчиком-референтом в канцелярии президента Чехословацкой республики. Летал днем и ночью на многих типах самолетов.

Своеобразно сложилась судьба майора Файтл Франтишека, назначенного командиром 1-го истребительного авиационного полка. В армии он служил с 1932 года. Учился в пехотной школе и два года в военной академии, затем окончил повышенные летные курсы во Франции. После капитуляции страны попал в Англию, воевал против немцев в должности командира эскадрильи. Над Дюнкерком был сбит. Четыре месяца потребовалось ему для того, чтобы из Франции через Испанию снова попасть в Англию. Работал офицером связи воздушной армии от чехословацкой истребительной авиации, затем командиром авиационной базы в Исландии. Сбил четыре фашистских самолета. В СССР прибыл со своей эскадрильей в апреле 1944 года. Переучился и стал летать на самолете Ла-5. В сентябре с 1-м отдельным чешским истребительным полком прибыл на аэродром Три Дуба. В последнее время он формировал чехословацкие авиационные части.

Его заместителем был назначен Людвиг Коза, а штурманом полка Михаил Минка.

Интересна судьба командира 2-го чехословацкого истребительного авиационного полка майора Ивана Галузицкого. Родом он из Моравии. Участвовал в боях в словацкой авиачасти против Красной Армии, хотя сам лично боевых вылетов не имел. Дрался в Словакии. Потом отдал летчикам приказ о переходе на сторону Красной Армии. Сам перелетел на аэродром под Львов. Туда же был переброшен весь летно-технический состав в количестве двухсот пятидесяти человек.

Его заместитель Иозеф Стенглин после оккупации фашистами Чехословакии перебрался через Польшу во Францию и в составе французской эскадрильи сбил восемь гитлеровских самолетов. Когда немцы захватили Францию, он перелетел в Алжир, затем в Англию, где сбил еще два фашистских самолета. Потом попал в Канаду, где работал инструктором летной школы. А в 1943 году возвратился в Англию и командовал эскадрильей в чехословацком полку. 4 апреля 1944 года он прибыл в СССР и во главе эскадрильи храбро сражался против немцев. [382]

За доблесть и мужество Иозеф Стенглин награжден орденом Красного Знамени.

Командир 3-го чехословацкого штурмового авиационного полка майор Микулаш Гулянич, родившийся в закарпатской Украине, прошел не менее тернистый, чем его коллеги.

В период формирования дивизии к нам на фронт приезжали Клемент Готвальд, генерал Людвиг Свобода, а также представитель лондонского правительства Нежборский. Он привез с собой генерала Слезак, которого прочили командиром дивизии. Мы знали, что Слезак близок к кругам президента, всецело разделяет его взгляды и вряд ли заинтересован в том, чтобы в Чехословакии был установлен демократический строй.

Мы же на должность комдива предложили Будину. Словак по национальности, он пользовался уважением среди летчиков. В беседе с Клементом Готвальдом я изложил точку зрения советского командования и сказал, что мы будем настаивать на кандидатуре Будины. Готвальд согласился. Комиссаром назначили чеха Когоута.

Вскоре после сформирования авиационной дивизии в Мукачево состоялся съезд национальных комитетов. Какие жаркие дебаты разгорелись там по поводу будущего Чехословакии! Накануне из Лондона прибыл Немец - уполномоченный эмигрантского правительства. Он без зазрения совести начал вести провокационную политику, подстрекал чешских государственных деятелей не подчиняться советским военным властям, стремился оттеснить словаков на второй план.

В связи с этим Немецу и сопровождавшим его лицам было предложено в трехдневный срок покинуть Закарпатскую Украину. Вопрос о будущем Чехословакии был решен в Москве, во время переговоров различных политических групп, которые проходили под председательством К. Готвальда.

Помню, как рады были делегаты Словацкого Национального Совета - Шрабор, Урсина, Новомесный, Гусина и другие.

- Отныне словаки признаны таким же полноправным народом, как и чехи, - говорили они.

Нам, гражданам многонациональной семьи советских народов, где давно восторжествовала ленинская политика равноправия, было как-то странно слышать споры о том, [383] имеют или не имеют право словаки быть во всем наравне с чехами. Но факт остается фактом - национальный вопрос в Чехословакии был решен только после освобождения страны Красной Армией. Мы от души поздравили словаков, пожелали им занять достойное место в своем государстве, за которое они вместе с нами проливали кровь.

В марте 1945 года создается новое правительство под председательством Фирлингера, бывшего посла Чехословакии в Советском Союзе. В него вошли Готвальд, Давид, Шрамик, Урсина, Широкий и другие видные государственные и политические деятели Словакии. Министром обороны стал Людвиг Свобода.

Недалеко от тех мест, где дислоцировались наши части, находился лагерь смерти Освенцим. Мне приходилось не раз выступать с докладами о зверствах гитлеровцев, массовых убийствах мирных советских граждан в Бабьем Яру, белорусских концлагерях, под Ростовом. Но сам я не был на этих фабриках смерти. А когда увидел Освенцим, был потрясен до глубины души.

Ряды колючей проволоки на унылых бетонных столбах, серые вытянувшиеся строго по линейке бараки, в которых томились обреченные на гибель люди. Кирпичная труба над крематорием, сожравшим тысячи человеческих жизней...

Мы осмотрели газовые камеры, куда под видом банных процедур сгоняли узников. На миг воображение нарисовало картину агонии обреченных, донесло из небытия душераздирающие крики умиравших за толстыми стенами душегубок.

В бараках на нарах мы видели чудом уцелевших узников. Их не успели еще отправить в госпитали, и они лежали недвижимо - живые скелеты, обтянутые тонкой мертвенно-землистой кожей. Нам показали склады, в которых были свалены в огромную кучу детские ботинки, штанишки и платьица. А рядом волосы - черные, белые, русые. В другой комнате на цементном полу валялись человеческие челюсти с выбитыми зубами, женские туфли, детские тапочки, мужские башмаки, расчески, пуговицы..,

Я смотрел на все это, и мне казалось, что кровь застыла в моих жилах. Чудовищная, садистская жестокость [384] фашистских палачей взывала к мщению. За годы войны я видел немало ужасов, но все ранее виденное меркло перед страшным Освенцимом.

В Освенцим съездили многие наши политработники командиры, сержанты и солдаты. Некоторые написали об этом родным, близким и знакомым. О зверствах фашистов и беспощадной ненависти к ним авиаторы говорили на полковых и батальонных собраниях. На одном из них механик самолета сержант Шевченко заявил:

- Немцы убили моего отца, замучили мать, расстреляли брата и двух сестер. Теперь, когда я посмотрел лагерь в Освенциме, никакая сила не в состоянии удержать меня от мщения. Смерть фашистским палачам!

В войну бытовало изречение: "Чтобы победить врага - надо научиться ненавидеть его всеми силами своей души". Посещение Освенцима было лучшей школой воспитания такой ненависти. Это было самое высокое чувство, не покидавшее наших людей до самого дня победы.

Легко было понять жителей польских сел и городов, которые со слезами благодарности встречали наших воинов. Ведь это они, советские солдаты, спасли многих узников от лагеря Освенцим от неминуемой гибели, освободили польский народ от гитлеровского порабощения.

После небольшого перерыва войска 4-го Украинского фронта снова перешли в наступление. 565-му штурмовому авиационному полку было приказано поддержать атаку нашей пехоты. За десять минут до рассвета на задание ушел один из лучших разведчиков дивизии - старший лейтенант Новиков. Вскоре он вернулся и доложил:

- К переднему краю немцев идет подкрепление. Видимость по маршруту хорошая.

Началась артиллерийская подготовка, и командир полка подал сигнал:

- По машинам!

Один за другим штурмовики начали подниматься в небо. Согласно таблице взаимодействия самолеты должны появиться над целью через десять минут после окончания артподготовки. Когда в утреннем небе растаял гул самолетов 565-го полка, на аэродроме загудели моторы другой части. Боевые вылеты были спланированы с таким [385] расчетом, чтобы все время держать противника под прицелом с воздуха.

Темп наступления наземных войск стал совсем иным, чем в Карпатах. Обстановка на поле боя менялась стремительно. Это усложнило действия штурмовиков. Порой им приходилось самостоятельно искать объекты для атак и строго следить, чтобы не ударить по своим. На земле самолеты почти не задерживались. Механики и оружейники быстро заправляли их горючим, подвешивали бомбы, снаряжали патронами - и снова в воздух.

За первый день наступления силами только двух полков было произведено двести пятнадцать вылетов.

Помню, как старший лейтенант Брюханов, возглавлявший пару штурмовиков-охотников, рассказывал:

- В одном месте мы обнаружили отступавшую колонну врага - примерно сто машин и столько же повозок. Местность сильно пересеченная, объезды затруднены. Мы зашли с головы колонны и залпами реактивных снарядов подожгли несколько машин. Образовалась пробка. Именно этого мы и хотели. Заходили на штурмовку до тех пор, пока не кончились боеприпасы.

Фотоснимки подтвердили: штурмовики поработали отлично.

По мере продвижения наземных войск вперед возрос и объем боевой работы авиации. Удары наносились по железнодорожным станциям, автоколоннам, по выдвигавшимся из неприятельского тыла резервам.

Нам стало известно, что противник перебросил с запада несколько авиационных частей и в срочном порядке перегруппировывает свою истребительную авиацию. Требовалось принять необходимые меры.

Штабам корпусов и дивизий было предложено организовать тщательную разведку вражеских аэродромов, пересмотреть и усилить всю систему воздушного наблюдения, оповещения и связи, проверить и привести в полную боевую готовность все средства ПВО, рассредоточить самолеты и другие машины, замаскировать штабы, командные пункты, узлы связи.

Вскоре мы убедились в усилении активности вражеской авиации.

Для уточнения некоторых вопросов операции к командующему 2-й воздушной армией генерал-полковнику авиации Красовскому на самолете По-2 вылетел командир [386] 8-го штурмового корпуса Нанейшвили. Самолет вел старший лейтенант Агаджабов, который уже несколько раз летал по этому маршруту, и генерал-лейтенант ни на минуту не сомневался, что в пути будет все в порядке.

И вот случилось непредвиденное. По самолету ударила пулеметная очередь. Спасение было только в одном - как можно быстрее терять высоту: у земли не страшны атаки "мессершмиттов" и зенитный огонь. Самолет сделал крутой вираж и начал снижаться. Уже перед самой посадкой По-2 сильно тряхнуло, и летчик едва сумел приземлить его.

Нанейшвили вылез из кабины и осмотрел основательно потрепанный самолет. Агаджабов оставался в машине.

- Что с тобой, дорогой? - участливо спросил генерал.

- Ранен в живот...

Нанейшвили вытащил летчика из кабины и бережно опустил на землю. В это время впереди самолета разорвался снаряд. Генерал нагнулся, прикрыв собой раненого Агаджабова. Потом разорвался второй снаряд, заухали мины. Передний край обороны противника находился в трехстах метрах, и немцам не составляло особого труда корректировать огонь.

Нанейшвили взвалил летчика на плечи и поспешил в сторону наших войск. Осколком снаряда обожгло ногу, и генерал упал. Но оставаться под губительным огнем было опасно, и он пополз, волоча за собой Агаджабова. Вскоре кровь залила унты и силы оставили его.

Эта трагедия развернулась на глазах наших пехотинцев. Командир 134-го Львовского стрелкового полка немедленно выслал на ничейную полосу двух разведчиков. Одного из них убило, второй возвратился и доложил, что неподалеку от самолета лежат генерал со Звездой Героя и летчик. За ними тут же была отправлена группа солдат и сержантов во главе с офицером. Минометчики и артиллеристы открыли заградительный огонь.

Нанейшвили и Агаджабова отправили в госпиталь, но летчик по дороге скончался.

На второй день я разыскал госпиталь, где находился генерал.

- Раны не опасные, но выпишем Владимира Варденовича не скоро: он потерял много крови, - объяснил мне главный врач. [387]

Я зашел в палату, где лежал Нанейшвили, и он рассказал, что с ним произошло.

- Жаль Агаджабова... Скончался, - и он углом простыни вытер глаза. - А какой парень был! Тяжело раненный, сумел посадить самолет.

- Мы уже распорядились, чтобы Агаджабова перевезли в ваш корпус и похоронили со всеми воинскими почестями, - сказал я Владимиру Варденовичу.

- Спасибо, дорогой, - поблагодарил Нанейшвили. - Скажите Жданову, чтобы летчики были осторожны. Немцы в воздухе, как и на земле, еще не добиты.

Владимира Варденовича отправили в Москву. Но он настоял на том, чтобы его выписали из столичного госпиталя раньше времени, и возвратился на фронт.

А вот еще один случай, подтвердивший усиление активности действий вражеской авиации.

На бомбардировку отступавшей колонны противника вылетели пять самолетов под командованием Алексея Апсова. В районе цели летчики заметили группу фашистских истребителей. Апсову предложили с земли уклониться от встречи, уйти в зону ожидания. Но он приказал экипажам поплотнев сомкнуться, чтобы дружным огнем отразить атаку, вывел самолеты на цель и сбросил бомбовый груз. Однако на обратном пути ему не удалось избежать встречи с противником. Девятка "мессершмиттов" бросилась на группу бомбардировщиков.

Завязался бой. Наши экипажи едва успевали отстреливаться. И вдруг они услышали голос:

- Не робей, братцы! Я прикрою.

Это подоспел на своем истребителе командир эскадрильи гвардии капитан Сергей Ясанис, возвращавшийся с боевого задания. Он атаковал четверку "мессеров". Теперь экипажам было уже несколько легче. Выбрав удобный момент, воздушный стрелок Павел Пещеров выпустил длинную очередь по приблизившемуся "мессершмитту" и сбил его. Святое воинское правило - выручать товарищей из беды - помогло нашим воинам одержать победу.

Я много рассказывал о товарищеской верности, но не могу не сказать еще об одном эпизоде, который произошел на заключительном этапе войны.

Группа штурмовиков под командованием гвардии старшего лейтенанта Степанищева произвела налет на [388] вражеский аэродром. На земле бесновались зенитки. Один из снарядов попал в мотор самолета ведущего. Машина загорелась. Дотянуть до своих не было никакой возможности, пришлось садиться в поле.

Ведомый Степанищева гвардии младший лейтенант Павлов тут же передал по радио товарищам:

- Иду спасать командира, прикройте, - и направил свой самолет к земле. Вот он уже рядом с машиной Степанищева, кричит ему:

- Быстрее в кабину стрелка!

На глазах у растерявшихся гитлеровцев самолет, подпрыгивая на неровностях, взмыл ввысь. За этот подвиг Павлову было присвоено звание Героя Советского Союза.

На заключительном этапе войны летчики как бы соревновались друг с другом - кто больше уничтожит самолетов, танков, орудий, живой силы противника. По указанию политотдела армии в частях на каждого воздушного бойца завели лицевой счет. Вот, например, выписка из лицевого счета комсомольца лейтенанта Александра Звягина. Он уничтожил 24 танка, 53 автомашины, подавил 5 артбатарей, поджег 37 наземных объектов. За образцовое выполнение воинского долга Звягин был награжден пятью орденами.

Особенно интенсивно работали при наступлении штурмовики. Они прокладывали пехоте путь вперед, подавляли мешавшие ее продвижению огневые точки. Недаром эти самолеты гитлеровцы прозвали "черной смертью".

В один из весенних дней 1945 года части 52-го стрелкового корпуса после артиллерийской подготовки поднялись в атаку. Но их тут же придавил к земле орудийный огонь с северо-западной окраины местечка Бельско. Атака захлебнулась. Через офицера наведения на пункте управления авиацией комкор попросил помощи:

- Пехота не может поднять головы. Пришлите "илы". В воздухе находились четыре группы штурмовиков во главе с майором Мезенковым, капитаном Кизюн и лейтенантами Евтигиным и Яковлевым. Пункт управления перенацелил их по радио на новый объект.

- Вас поняли,-ответили ведущие и взяли курс на местечко Бельско.

На артиллерийские и минометные батареи противника обрушились двадцать "черных смертей" и полностью вывели их из строя. Пехота поднялась, продвинулась [389] вперед почти на пять километров и заняла деревни Галцнув и Липник Гурны.

Командир корпуса в тот же день прислал на имя Жданова телеграмму и просил объявить благодарность всем летчикам, участвовавшим в бою.

С такой же отвагой дрались и истребители. Вот телеграмма командующего 38-й армией генерал-полковника Москаленко, присланная на имя командира 10-го истребительного авиакорпуса генерала Головни: "Ваши летчики работали отлично. Над полем боя дважды проведены воздушные бои. Два "лавочкиных" дрались с восьмеркой Ме-109 и один - с девятью ФВ-190. Летчики показали образцы мужества и искусства ведения воздушного боя с превосходящими силами противника. За отличные действия объявляю им благодарность и желаю дальнейших боевых успехов".

Особенно упорные бои развернулись за Моравску Остраву. Этот город сами чехи называли стальным сердцем республики, ее сталелитейной и каменноугольной базой. Понятно, что его обороне гитлеровцы уделяли особое внимание. Сюда было стянуто восемнадцать пехотных, несколько танковых и моторизованных дивизий. Фельдмаршал Шернер приказал удерживать Моравску Остраву до последнего солдата.

Наши воздушные разведчики почти ежедневно появлялись над этим промышленным районом и внимательно следили за всеми изменениями в обороне противника. На штабных картах появлялись все новые и новые объекты, которые предстояло уничтожить с воздуха. Но к началу операции погода испортилась. Густой туман, перемешанный с дымом от заводских труб, опустился почти над самой землей.

- Товарищи летчики, - обратился к нам по телефону командующий фронтом Петров. - Знаю, что погода нелетная. Приказывать не могу. Но я прошу вас помочь. Атака пехоты захлебывается. Противник ведет убийственный огонь.

Когда разговор закончился, Жданов подошел к окну, за которым клубился белесый туман, и задумался. Лететь в такую погоду очень рискованно.

- Но ведь и там люди идут на смерть, - говорю командующему. - Надо помочь.

Жданов вызвал к телефону командира 227-й штурмовой [390] дивизии Лебадного и передал ему просьбу командующего фронтом.

- Посылайте. Только добровольцев, - подчеркнул он. - Самых опытных.

И таких людей нашлось больше чем надо. Уговаривать никого не приходилось.

В этот день два экипажа не вернулись с задания, третий разбился во время посадки, но боевую задачу штурмовики выполнили.

Наутро погода прояснилась. Летчики повеселели. Мощным гулом наполнились аэродромы. Самолеты, волна за волной, уходили туда, где пехота пробивала брешь во вражеской обороне. Наряду с нашими отличились и чехословацкие летчики. Их дивизия трижды упоминалась в приказах Верховного Главнокомандующего.

30 апреля Моравску Остраву взяли штурмом. Путь на Прагу был открыт. С ее освобождением мы связывали сроки окончания войны. На других фронтах события тоже развивались успешно. Красная Армия вплотную приблизилась к Берлину, и со дня на день все ожидали его падения. Это воодушевляло воинов.

4-му Украинскому фронту противостояли силы 1-й танковой армии противника, занимавшей так называемый оломоуцкий выступ. Его ликвидация была возложена иа войска нашего фронта, взаимодействовавшие с правофланговыми частями 2-го Украинского фронта. Генерал армии А. И. Еременко, назначенный вместо И. Е. Петрова, сосредоточил основные усилия в полосе 60-й и 38-й армий. Мы располагали тогда более чем 600 самолетами и оказывали наземным войскам немалую помощь.

Чувствуя, что наступавшие вот-вот отрежут 1-ю танковую армию, гитлеровское командование отдало приказ оставить оломоуцкий выступ и отступить на запад.

5 мая стало известно, что пражане восстали против оккупантов. На улицах города появились баррикады. Командующий фронтом приказал мне послать на столичный аэродром Чехословакии два самолета-разведчика и узнать, есть ли там авиация. Ведущим я назначил штурмана 1-й чехословацкой авиационной дивизии майора Рипла. Возвратившись, летчики доложили, что противника на аэродроме нет.

Стало ясно: еще один сокрушительный удар - и с фашистской Германией будет покончено. Следуя за [391] наступавшими войсками, штаб нашей армии переместился в город Пардубице под Прагой. События на фронтах развивались стремительно. Бои шли на улицах Берлина.

Не выключая радиоприемников, мы с нетерпением ждали особо важных известий. И вот слышим знакомые позывные, а следом взволнованный голос Левитана: "Говорит Москва! Работают все радиостанции Советского Союза..."

По-юношески стремительно в мой кабинет вбежал Василий Николаевич Жданов.

- Победа, Андрей Герасимович, победа! Слышал?! - восторженно произнес он и обнял меня.

Я хотел было позвонить в корпуса и дивизии, чтобы сообщить о долгожданном, радостном известии, но командующий взял из моих рук трубку и сказал:

- Не надо. Везде есть радио. Посмотри лучше, какое торжество царит на улице!

Мы открыли окно. Над домами взлетали ракеты, в ночном небе сверкали лучи прожекторов. Слышались громкие возгласы "ура". Люди салютовали победе из всех видов оружия, подбрасывали вверх головные уборы, обнимались, качали друг друга, улыбались и плакали от радости.

Свершилось то, к чему мы стремились почти четыре года, за что заплатили великими жертвами. Победа!

- Слава советскому оружию! Воинам нашим - слава! - восклицали подоспевшие начальник штаба армии Зотов, другие офицеры и генералы, разливая коньяк в первые попавшиеся под руку посудины.

Выходим на улицу. К нам приближаются улыбающиеся чехи. Наперебой приглашают к себе домой, обнимают, целуют нас.

- Друзи, друзи, победа!

Звучат песни, тренькают гитары, мандолины, лихо, по-русски, заливаются гармошки. Трещат выстрелы из винтовок, автоматов, пистолетов, ракетниц. Впечатление такое, будто идет великое сражение. Все перемешалось: смех, крики, русская, украинская, чешская, польская речь. Люди поют, и тут же, на мостовой, лихие танцоры отбивают каблуками цыганочку, барыню. Солдаты в стремительном хороводе кружат женщин. Все, что было скрыто в тайниках сердца долгие годы, теперь разом выплеснулось наружу и заполонило городские улицы и площади. [392]

Раздался колокольный звон. Где-то недалеко церковный сторож решил, видимо, по-своему выразить радость победы - поднялся на звонницу и огласил ликующий, сверкающий огнями город величественным перезвоном колоколов.

А наутро над воротами, балконами, на крышах домов вспыхнули красные флаги, поперек улиц протянулись транспаранты, прославлявшие на чешском и русском языках нашу армию, армию-освободительницу. Стихийно возникли демонстрации. Чехи осыпали советских воинов цветами, угощали вином, пивом, дарили сувениры.

Я сел в машину и поехал в полки. Хотелось вместе с летчиками, штурманами, инженерами, техниками, механиками разделить радость победы над врагом.

Но вот мы узнали, что на всех фронтах война закончилась, враг сложил оружие, а для 4-го Украинского фронта и нашей воздушной армии она еще продолжалась. Большая, довольно сильная группировка фашистских войск под командованием Шернера отклонила требование советского командования о капитуляции и продолжала юго-западнее Праги отчаянно сопротивляться. Положение противника было безнадежным, ни на какую помощь рассчитывать он не мог, но тем не менее, истекая кровью, дрался с тупым и злобным упрямством.

10 мая на подавление шернеровской группировки были брошены крупные силы наземных войск, поддержанные штурмовиками и бомбардировщиками. Если враг не складывает оружия, надо принудить его к этому силой.

Приезжаю в один из полков, говорю командиру:

- Пехотинцы просят нанести удар по артиллерийской батарее фашистов. Она мешает продвижению вперед. Соберите командиров эскадрилий и выясните, кто добровольно может выполнить это задание.

- Я могу, - заявил комэск Мечетнер. Такое же желание высказали и другие командиры эскадрилий.

- Прошу это задание оставить за мной, - уже настойчивее попросил Мечетнер. - Если что случится - я один. Отца, мать и жену расстреляли немцы...

Комэска Мечетнера в полку уважали все летчики. В каких только переделках за время войны он не побывал! Как только выдавалось трудное, опасное задание, он шел, не раздумывая, первым. [393]

Мечетнер снял с себя ордена, чего раньше никогда не делал, вытащил из кармана документы, передал их товарищам и сказал:

- На всякий случай...

Видимо, чуяло сердце храброго летчика, что вернуться ему уже не суждено. Прощально взмахнув рукой, он закрыл над головой фонарь, вырулил на старт и ушел в небо.

Позже пехотинцы рассказывали: самолет появился над позициями гитлеровцев и сбросил несколько бомб. Потом сделал новый заход и выпустил по батарее реактивные снаряды. Вся зенитная оборона противника сосредоточила огонь по храбрецу. Но самолет не торопился покидать цель. Он перешел в пике. Видно было, как к земле потянулись огненные линии. Потом машина вдруг вспыхнула и, не выходя из пикирования, врезалась в землю. Раздался глухой взрыв, над местом падения взвились багровые клубы дыма...

Не стало еще одного смелого летчика, который погиб на второй день после победы.

К дому, который занимал в Пардубице член Военного совета фронта, примыкал большой тенистый сад. В нем росли яблони, груши, виноград. На деревьях уже успела распуститься листва, и воздух казался настоянным на медвяных запахах благоухающей зелени.

Только что закончился банкет, устроенный Военным советом фронта по случаю разгрома остатков группы Шернера. Лев Захарович пригласил нас, политработников, к себе в дом, потом провел в сад и, выбрав широкую, покрытую изумрудной зеленью поляну, прилег на ней. Мы последовали его примеру.

Тихо, солнечно, мирно. Не надо думать о боях - они в прошлом.

- Как хорошо, друзья! - нарушил покой Мехлис. - Вчера еще бушевала война, и вот ее нет. Мы разгромили фашизм - страшное порождение империализма.

Он приподнялся на локтях, надкусил сорванную травинку и мечтательно, ни к кому не обращаясь, стал говорить о том, что, видимо, уже давно занимало его мысли.

Я хорошо помню этот разговор о будущем, о необходимости совершенствовать армию, оснащать ее новой [394] техникой и оружием, ни в коем случае не ослаблять бдительности, ибо, пока существует империализм, будет существовать и угроза новой мировой войны.

Мехлис говорил, что роль политработников в перестройке армии очень велика. Надо убеждать людей, разъяснять им значение новых задач. Люди рвутся домой, им надоела война. Однако многим из них придется остаться за пределами Родины, чтобы стоять на страже свободы и независимости стран новой демократии.

Далее речь шла о том, что надо хорошо позаботиться о людях, создать нормальные условия жизни, учебы, досуга, взять на учет всех, кто по каким-либо причинам не отмечен наградами, привести в порядок места захоронения погибших. Десятки проблем, которые в ходе боевых действий порой отодвигались на второй план, сейчас приобретали особую остроту.

- Одним вам справиться не под силу, - говорил Мех-лис. - Мобилизуйте все усилия партийных, комсомольских организаций.

Солнце уже перевалило за полдень, а беседа все продолжалась. Нам было о чем поговорить на рубеже таких величайших контрастных явлений, как война и мир.

Слишком дорогой ценой досталась нам победа, чтобы не думать о сохранении завоеванного мира.

Примечания