Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Там, где течет Хуанхэ

В Ланьчжоу (провинция Ганьсу) у нас высвободилось время для осмотра города. Как раз здесь проходила Великая Китайская стена. В том, что она действительно [20] великая, мы убедились собственными глазами. Ширина ее такова, что по ней могла бы свободно промчаться трои-ка лошадей. Какой же титанический труд пришлось затратить китайскому народу, чтобы возвести такое мощное сооружение и обезопасить себя от нападений врагов! Теперь эта стена, конечно, потеряла свое военное значение и представляет интерес лишь как исторический памятник.

В Ланьчжоу стена проходит по крутому обрывистому берегу Хуанхэ. В сочетании с этой естественной преградой она выглядела в давние времена неприступной крепостью. С высоты ее мы долго любовались открывшейся перед нами панорамой. На противоположном берегу раскинулись рисовые поля. По реке плыли плоты, оригинально сделанные из бараньих шкур, надутых воздухом. Вода под ними отливала желтизной. Хуанхэ - река мощная и своенравная. Она часто прорывает оградительные дамбы и приносит людям большие бедствия.

На аэродроме в Ланьчжоу мне довелось познакомиться с начальником базы полковником Владимиром Михайловичем Акимовым. Эта база служила своего рода транзитным пунктом, через который из Советского Союза .в Китай перебрасывались летчики-добровольцы, военная техника, снаряжение и другие грузы. Существовали два маршрута. Один через Сиань и Ханькоу вел в центральные районы страны, другой-через горы в 8-ю Национально-революционную армию Чжу Дэ.

Дел у Акимова было немало, и все-таки он хорошо справлялся со своими обязанностями. В Китае он находился с 1925 года, участвовал в гражданской войне. За героизм, проявленный в боях, Советское правительство наградило его в 1927 году орденом Красного Знамени. Акимов свободно владел китайским языком и хорошо знал местные обычаи.

Начальник базы обеспечил нас всем необходимым на дальнейший путь, но меня, человека, впервые попавшего в Китай, интересовало многое другое. Ведь здесь нам предстояло жить и работать. А Акимов хорошо знал эту страну, побывал во многих городах, встречался с некоторыми руководящими деятелями.

Много интересного начальник базы рассказал, в частности, о Чан Кай-ши и его жене, о продажности правящей клики. Он одобрительно отозвался о действиях [21] 8-й Национально-революционной армии, которой командовал Чжу Дэ, разъяснил, какие взаимоотношения сложились в данный момент между коммунистической партией я гоминданом.

Пора уже было уходить. Но Акимов продолжал говорить.. Чувствовалось, что его очень обрадовала встреча с соотечественником.

- Да, я же не сказал вам самого главного, - вдруг вспомнил при расставании Владимир Михайлович. - Вы о Курдюмове слышали?

- Слышал. Вы имеете в виду командира эскадрильи?

- Совершенно точно. Так он погиб.

- Как погиб? - вырвалось у меня. - В бою?

- В том-то и дело, что нет. При посадке сгорел вместе с самолетом.

Это сообщение сильно встревожило меня. Курдюмов был опытным командиром. Не случайно ему доверили возглавить первую группу советских летчиков-добровольцев, направлявшихся в Китай.

- Как же это случилось? - спросил я у Акимова.

- На китайской трассе, - ответил Акимов, - аэродромы находятся на значительном расстоянии друг от друга. Поэтому сбор группы после взлета нужно производить очень быстро, а садиться обычно с ходу. Иначе может не хватить горючего. Как опытный летчик, Курдюмов предусмотрел это. Но другого он не учел - меньшей плотности воздуха на тех аэродромах, которые расположены высоко в горах. Привычная посадочная скорость здесь оказывается высокой. Курдюмов забыл об этом. Его самолет выкатился за пределы полосы, перевернулся и сгорел.

"Какая нелепость, - подумал я. - Долететь от Брянска до Китая, преодолеть столько трудностей и вдруг погибнуть, не вступая в бой?!"

Да и остальных летчиков эта трагедия, видимо, травмировала морально. Надо было поскорее с ними увидеться.

На следующее утро наша группа вылетела на двух самолетах СБ: на одном - мы с Рычаговым, на другом - Благовещенский и Смирнов, Приземлились на аэродроме в Наньчане, где базировалась эскадрилья наших истребителей.

Обстановка там оказалась невеселой. Летчики ходили [22] мрачные, злые. Как раз в тот день их серьезно потрепали японцы. Два человека погибли. Сказывалось отсутствие командира. Воздушные бои без него проходили вяло, неорганизованно. Летчики, не имея боевого опыта, действовали как кому вздумается...

Заместителем командира эскадрильи являлся Сизов. Но в той тяжелой обстановке он не захотел брать на себя всю полноту ответственности, категорически отказывался от командования.

Люди в этом подразделении подобрались хорошие. Селезнев, Панюшкин, Демидов, Пунтус, Ремизов, Жукоцкий, Казаченко, Конев, Панин, Вешкин - вот первые советские бойцы, пришедшие на помощь китайскому народу. Они прибыли сюда добровольно, все, как один, горели желанием драться с японскими захватчиками. Но после нелепой смерти командира эскадрильи многие из них приуныли. Тяготило летчиков и то, что им все время приходилось воевать с численно превосходящим противником. Одному советскому истребителю противостояло, как правило, пять - семь японских.

Вражеская авиация производила налеты на Нанкин по нескольку раз в день. В них участвовало иногда по сто и более самолетов. Постоянное боевое напряжение выматывало летчиков.

Душевный надлом - явление опасное. Нужно было как можно быстрее изменить настроение людей, укрепить у них веру в свои силы.

Вечером мы собрали всех летчиков в столовой. Сели они за столы и понуро опустили головы. Ни шуток, ни смеха. Видимо, ожидали, что прибывшее начальство учинит сейчас разнос. Но этого не случилось.

Коротко сказав о себе, Рычагов представил Благовещенского и меня. Смотрю: летчики один за другим начали поднимать головы, в глазах появились огоньки. Большинство авиаторов по газетным статьям хорошо знали героя испанской войны Павла Васильевича Рычагова, и, конечно же, каждому лестно было видеть его рядом с собой. Это ободрило людей.

- Говорят, у вас тут на первых порах не все гладко получалось, - намекнул Рычагов на недавнее поражение в воздушном бою с японцами. - Вешать нос не стоит. На войне всякое бывает. Меня над Мадридом однажды так рубанули, что до сих пор помню... [23]

Вижу, начало положено, душевный контакт с людьми устанавливается. Можно вступать в разговор и мне.

- Герой Советского Союза майор Рычагов, - пред ставил я Павла Васильевича, - назначен командующим советской авиацией в Китае. Товарищу Благовещенскому приказано командовать группой истребителей, а мне- вступить в должность военного комиссара. Теперь давайте откровенно побеседуем. Что у вас тут делается, чем вы занимаетесь, как деретесь с японцами?

Выступать начали как бы нехотя. Потом разоткровенничались. Вспоминали удачные и неудачные вылеты, вскрывали причины недостатков в боевой работе, вносили дельные предложения, выстраданные в первых неравных боях с врагом.

- Пулеметы у нас неплохие, - сказал летчик Паша Панин. - Надо бы только централизовать управление огнем.

- Может быть, оружейникам дать задание, - предложил Рычагов. - Но работать они должны под руководством опытного летчика.

Из-за переднего стола поднялся кряжистый с окладистой бородой пилот. Размаха его плеч, пожалуй, хватило бы на двоих - до того здоров! Разгладив бороду, он кратко изрек:

- Подмогу бы нам...

- Как ваша фамилия? - поинтересовался Рычагов.

- Пунтус, - ответил летчик и добавил: - Иван Пунтус.

- Да вам ли, товарищ Пунтус, просить подмогу? Одна борода небось ужас на японцев наводит. Ребята засмеялись. Рычагов продолжал:

- Мы понимаем, что обстановка серьезная. У японцев численное превосходство в авиации. С этим фактом нельзя не считаться. Забегая вперед, скажу: подмога, как выразился товарищ Пунтус, скоро будет. Вам довелось, друзья, вынести на своих плечах основную тяжесть первых воздушных боев. За это вам большое спасибо. Но давайте подумаем, как лучше бить врага при нынешнем соотношении сил.

Рассказ Павла Васильевича о воздушных боях в Испании, факты, когда советские летчики подкрепляли мужество искусной тактикой и выходили победителями в [24] неравных поединках с франкистской авиацией, окончательно утвердили собравшихся в мысли: не так страшен черт, как его малюют.

- Наши самолеты не только не уступают японским, но по маневру даже превосходят их, - подчеркнул Рычагов. - Значит, дело в нас самих, в нашей отваге, в нашей смекалке. А главное, товарищи, - боевая выручка. Держитесь старого суворовского правила: "Сам погибай, а товарища выручай". И тогда нам никакой враг не страшен.

Авиационный атташе в Китае П. Ф. Жигарев перед этим собранием рассказал мне об одном примечательном эпизоде, который как раз подтверждал мысль, высказанную Павлом Васильевичем Рычаговым. Японцы только что вступили в Нанкин. Нашим авиаторам пришлось срочно перелететь в Наньчан. Враг был совсем рядом, а на машине летчика Жукоцкого оказался неисправным мотор. Не оставлять же самолет противнику! Летчик нервничает: вот-вот нагрянут японцы.

Механик Никольский успокаивает:

- Ничего, отремонтируем, успеем.

- Ну хорошо, я-то улечу. А ты?

- Обо мне не беспокойтесь. Переплыву реку- и к своим.

- Э нет. Так не пойдет. Полетим вместе.

- Но самолет-то одноместный...

- Ничего, что-нибудь придумаем, - заверил летчик. Когда мотор был отремонтирован, Жукоцкий приказал механику снять аккумулятор, вместо него втиснул своего боевого товарища и на глазах у приближавшихся к аэродрому японских солдат поднялся в воздух. Вскоре они были в Аньцине - ближайшем аэродроме от Нань-чана.

- Вот вам пример воинской смекалки, истинной боевой дружбы и взаимной выручки, - сказал я на собрании летчикам.

Зал одобрительно загудел. После некоторой паузы я продолжал:

- Вы приехали помогать китайскому народу по своей доброй воле. В Союзе с вами беседовали. Но я еще раз хочу напомнить: кто чувствует за собой слабину, боится драться с японцами - пусть заявит об этом открыто. Это будет только на пользу делу. [25]

Установилось тягостное молчание. Улыбки, озарявшие липа летчиков, как ветром сдуло.

- Есть такие? - громко спросил Рычагов. Никто не проронил ни слова.

- Ну, так мы и думали. Вопросы будут?

- Все ясно, - ответили с передних рядов. После перерыва Алексей Сергеевич Благовещенский составил боевой расчет на завтрашний вылет. В три часа утра он был уже на аэродроме, чтобы лично проследить за подготовкой экипажей и самолетов к бою. Через час эскадрилья под его командованием поднялась в воздух.

Во время разбора одного из боевых вылетов Благовещенский сказал:

- Противник сам дает нам козырь в руки. Глупо было бы не воспользоваться этим.

Дело в том, что японцы действовали всегда по шаблону. Их бомбардировщики придерживались обычно крупных линейных ориентиров, в частности больших рек. Этому правилу они не изменили даже после того, как мы их однажды здорово пощипали. Они потеряли тогда свыше десятка своих машин.

На второй же день, получив с постов наблюдения сведения о появлении самолетов противника, группа наших истребителей во главе с Благовещенским вылетела им навстречу. Накануне, основываясь на опыте боев в Испании, Рычагов подчеркнул, что ничто так не ошеломляет противника, как внезапность.

Все было разработано детально: маршрут полета, тактика боя, способы взаимной поддержки и выручки. Чтобы не обнаружить себя до времени, самолеты должны были идти над малонаселенной местностью. В районе предполагаемой встречи следовало быстро развернуться и Ударить со стороны солнца в хвост японской колонны. Причем истребителям рекомендовалось идти не общим строем, как практиковалось до этого, а небольшими группами в несколько ярусов.

Этот замысел блестяще оправдал себя. Атака получилась внезапной. Специально выделенная группа летчиков связала боем истребителей сопровождения противника, остальные ринулись на бомбардировщиков. Бой с самого начала принял стремительный, маневренный характер. [26]

Не выдержав удара, японские бомбовозы побросали груз куда попало и повернули обратно.

Наши истребители начали преследование. Один из летчиков настолько увлекся погоней, что на обратный путь ему не хватило горючего. Пришлось садиться на залитое водой рисовое поле. Помогли китайские крестьяне. Они привели несколько быков, зацепили самолет веревками и вытащили его на твердый грунт.

Японцы потеряли в этот день пятнадцать бомбардировщиков и четыре- истребителя. Два наших самолета тоже были подбиты, но летчики выпрыгнули с парашютами и к вечеру прибыли в свою часть.

Алексею Сергеевичу Благовещенскому довелось драться в этом бою с лидером японских истребителей. Вдоль фюзеляжа самолета самурайского аса тянулись красные полосы. Благовещенский сразу же обратил на них внимание и, не раздумывая, атаковал размалеванного хищника. Однако тот сумел сманеврировать, уклониться от прицельной очереди из пулемета. Сделав разворот, он сам пошел в атаку. Ему, видимо, хотелось ударить по Благовещенскому сзади. Но наш летчик был начеку. Выполнив крутой вираж, он описал в небе кривую и точно вышел в хвост флагману. Позиция оказалась благоприятной. Короткая очередь вспорола обшивку неприятельского истребителя, но он продолжал держаться в воздухе.

Японские летчики, заметив, что их ведущий в беде, кинулись на помощь. Теперь пришлось защищаться Благовещенскому и на время отступить от полосатой машины. Двое наших товарищей отсекли огнем японцев, теснивших Алексея Сергеевича.

- Такая меня досада взяла, - рассказывал потом Благовещенский, - что я готов был винтом рубануть полосатого дьявола. Дважды по нему стрелял, а он живой. Улучив момент, когда мы снова оказались один на один, я бросился на лидера сверху, сбоку и выпустил весь оставшийся боезапас. Очередь пришлась по кабине.

Благовещенский проследил, как тот, круто планируя, снизился над квадратами залитого водой рисового поля и при посадке перевернулся вверх колесами.

Под вечер мы с врачом приехали к месту падения японского самолета. Сквозь остекление кабины увидели мертвого японского летчика. Он висел на привязных ремнях вниз головой. [27]

На следующий день в японских газетах в траурной рамке был опубликован портрет сбитого аса и подробной описание его былых заслуг.

Благовещенский тоже пострадал в этом бою. Пуля чиркнула его в левый бок. Разбитой оказалась и приборная доска. Спасла Алексея Сергеевича бронеспинка, установленная им накануне вылета.

Летчики прониклись к Благовещенскому уважением. В их глазах он выглядел королем воздуха. Они увидели в нем не только распорядительного командира, но и отважного бойца, сразившего славу и гордость японской авиации.

Вечером к нам прибыл представитель китайского командования.

- Ай ка-ла-со, ай ка-ла-со, - прикладывая руку к сердцу, повторял он, имея в виду сбитого флагмана.

Китаец вручил Благовещенскому какой-то подарок и шелковый цветастый халат. Надев его и подпоясавшись кушаком, Алексей Сергеевич прохаживался по комнате и шутливо говорил:

- Ну, чем я теперь не мандарин, а?

Бой явился внушительной демонстрацией возросшей мощи советской авиации. Мы собрали летчиков, обстоятельно поговорили по существу выполненного задания, отметили наиболее отличившихся. Будь это в другой обстановке, мы наверняка выпустили бы листовки, боевые листки. Но здесь такие вещи не рекомендовались.

Ссылаясь на недомогание, Машкин снова уклонился от вылета. Машкин - не настоящая его фамилия, но будем называть его так, потому что в дальнейшем этот человек неузнаваемо изменился, стал хорошим бойцом...

Благовещенский собрал летчиков и поставил вопрос прямо:

- Что будем делать с Машкиным? Вы знаете, он и раньше не проявлял боевой активности. А однажды бросил товарища в бою, и тот погиб... Судите сами. Как скажете - так тому и быть.

Руководить собранием Алексей Сергеевич поручил мне.

Мы могли решить этот вопрос без всяких дебатов. Порядки, установленные воинскими уставами в Красной Армии, поддерживались и здесь. Командир мог своей [28] властью вынести Машкину приговор, которого тот заслуживал. Но мы решили поступить по-другому. Важно было в дальнейшем начисто исключить подобные факты и." жизни нашего коллектива.

Машкии сидел, низко опустив голову, не смея поднять глаз на своих товарищей и командиров. Лицо его побледнело. Время от времени он доставал из кармана платок и зачем-то вытирал сухой лоб. Тонкие губы были плотно сжаты. Кое-кто смотрел на него с состраданием, другие с брезгливостью. В последнее время многие не подавали ему руки.

- Кто, товарищи, хочет выступить? - обратился я к летчикам.

Желающие нашлись не сразу. Нелегко было говорить о человеке, с которым еще совсем недавно люди дружили, вместе учились, делили горе и радости волонтерской жизни в чужой стране.

Наконец в задних рядах поднялась рука, и человек вышел вперед. Это был Иван Селезнев, один из лучших воздушных бойцов.

- Машкина я знаю давно. Парень он вроде бы неплохой, компанейский. А вот, поди ты, на испытании кишка не выдержала. Трусоватость я замечал за ним с самого начала. Все почему-то старался спрятаться за спины других. Правда, в первые дни я и сам робел. Помню, однажды вернулся из боя-машина как решето. Здорово ее располосовали японцы. Посмотрелся в зеркало и не узнал себя. Губы искусаны, глаза ошалелые.

Летчики заулыбались.

- Ас вами, скажите, не было такого? - спросил Селезнев. - Тоже было. Ведь японцев-то каждый раз оказывалось в три, а то и в пять раз больше. Но потом мы взяли себя в руки и, видит бог, воюем не плохо.

- Бог-то бог,- заметил кто-то,- да сам не будь плох.

- Это я к слову, - махнул рукой Селезнев и сурово посмотрел на Машкина. - На его совести смерть товарища. Мы летаем, деремся с японцами, рискуем жизнью, а Машкина, видите ли, "тошнит в воздухе". Между прочим, врач, Петр Миронович Журавлев, обследовал его драгоценное здоровье. Никаких признаков недомогания. Надо вещи называть своими именами: Машкин - трус.

Я посмотрел на виновника нашего собрания. [29] Последнее слово Селезнева передернуло его, будто удар по щеке.

Затем выступил бородатый летчик, который на первом собрании просил подмогу. С легкой руки остряков словечко это прикипело к нему. С тех пор товарищи называли его Подмогой.

- С Машкиным, - произнес он, растягивая слова, - я не только в бой не пойду, но и на земле рядом не сяду...

И он с шумом отодвинул стул. Поднялся задорный, с веснушчатым лицом Кудымов:

- Мы прибыли помогать китайскому народу в его борьбе с японскими захватчиками. Это важное дело нам доверила Родина. Некоторые товарищи сложили голову на этой многострадальной земле. И вот в нашей семье урод. Можно ли терпеть его? Нет. Вон его из наших боевых рядов! Пусть не позорит доброе имя советского человека.

Гневно, с болью в душе говорили ребята. Чувствовалось, что они тяжело переживают проступок летчика, бросившего тень на всю группу.

Наконец слово предоставили Машкину. На бледных щеках его появились багровые пятна. Не поднимая головы, он нервно теребил дрожащими пальцами металлическую застежку-"молнию". Потом глубоко вздохнул, будто грудь его до этого была стиснута железными обручами, и еле слышно вымолвил:

- Виноват я перед вами... Сам не пойму, что приключилось со мной? Тошнит в воздухе, и все тут... Но я не предатель! - возвысил он голос. - Возьму себя в руки... Пусть лучше погибну, чем носить такой позор.

- Жертвы твоей нам не надо. Без тебя справимся, - выкрикнул кто-то из зала. Машкин сел.

- Кто имеет предложение? - обратился я к присутствующим.

- Предложение одно: отправить его обратно, - поднялся летчик, сидевший рядом с бородатым Пунтусом. - Да бумагу такую послать, чтоб знали, что он за летун.

Мнение было единодушным. Разговор на собрании еще больше сплотил летчиков, заставил каждого глубже осознать святой смысл боевого братства.

На другой день мы отправили Машкина. Только не [30] на родину, а в тыл, переучивать китайских летчиков. Шел он к самолету сгорбившись, ни на кого не глядя. А в это время его товарищи по тревоге бежали к своим истребителям: в небе Китая снова появился враг.

С первых же дней пребывания в Китае я, как политработник, прежде всего решил подробно познакомиться с людьми, узнать, как они живут, в чем нуждаются, что их волнует. Рычагову и Благовещенскому некогда было заниматься этими вопросами: большую часть времени они уделяли боевой подготовке. К тому же сами летали на задания.

Работа осложнялась тем, что не было никаких документов, даже списков людей, не то что их личных дел или характеристик. Поэтому приходилось целыми днями торчать на аэродроме, беседовать с летчиками и техниками, наблюдать за их работой. Так постепенно складывалось мнение о каждом человеке в отдельности.

Жили мы, руководители, вместе с подчиненными. Питались тоже из одного котла.

Прежде всего мы столкнулись с хлебной проблемой. Местные жители питались преимущественно рисом, о хлебе понятия не имели и, естественно, не знали, как его выпекать. А русский человек, как известно, не привык жить без хлеба, тем более воевать.

И вот вечером собрался маленький "военный совет". Вопрос один: как наладить выпечку хлеба? Никто из нас раньше даже не задумывался над этим. Теперь же это было очень важным делом. Прикидывали, советовались. Наконец выяснили, что спасти положение может только Петр Миронович Журавлев.

- Давай, дорогой Петр Миронович, шей себе белый колпак, вооружайся мешалкой и колдуй. За совместительство награждать будем особо, - пошутил Рычагов.

Тут же сочинили полуофициальный приказ. Он гласил: "Врачу группы Петру Мироновичу Журавлеву вменяется в обязанность в трехдневный срок овладеть искусством хлебопечения. Всему личному составу предлагается оказывать хлебопеку П. М. Журавлеву всяческое содействие в этом сложнейшем и труднейшем деле.

Приказ вступает в силу в 24.00 по местному времени (далее следовала дата). [31]

Командующий П. Рычагов, Военный комиссар А. Рытов".

Все это было, конечно, шуткой. Однако выпечку хлеба вскоре наладили, и надо было видеть, как заулыбались авиаторы, впервые увидев на столах душистые, только что вынутые из печи, румяные караваи пшеничного хлеба.

Летчики жили в клубном помещении, а технический состав - в домиках на аэродроме. Клуб представлял собой довольно благоустроенное здание. Там был зрительный зал, небольшая столовая, несколько комнат, по-видимому, для любителей уединения. Рядом с клубом бассейн для купания. От пыли наше жилье защищали большой забор и сад. Метрах в пятидесяти протекала река. Рыбы в ней видимо-невидимо. Если бы не война - лучшие условия для отдыха и придумать трудно. Но мы этими благами почти не пользовались: с рассвета дотемна находились на аэродроме.

Нас тщательно охраняли вежливые и предупредительные полицейские. Одеты они были в черные мундиры, у каждого на боку висел здоровенный маузер в деревянной кобуре. Мы не раз видели, как наши охранники задерживали людей, переступивших запретную черту. С нарушителем поступали просто: брали за шиворот и дубасили по спине. После такой "разъяснительной" работы наступало умиротворение. Нарушитель усердно кланялся полицейским за науку, прижимал руки к сердцу, а потом опрометью кидался прочь, сверкая голыми пятками.

Для связи с командованием китайской армии и обеспечения боевой работы к нам был прикомандирован полковник Чжан, в свое время окончивший Борисоглебскую авиационную школу и там же изучивший русский язык. Это был высокий, худощавый человек с черными выразительными глазами. Относился он к нам очень вежливо, старался выполнить все наши просьбы.

На аэродроме, где базировались наши истребители, стояли и американские самолеты. Янки жили замкнуто, мы с ними, по существу, не общались.

Однажды Благовещенский высказал предложение, что было бы неплохо организовать совместный бой. Сил для мощного удара по японской авиации у нас не хватало, и мы попросили полковника Чжана сходить к американцам и переговорить с ними по этому вопросу. [32]

Полковник ушел, возвратился часа через два. По его виду мы сразу же догадались, что миссия закончилась неудачей.

- Американцы спросили, - сказал Чжан, - сколько им заплатят? Я ответил: столько же, сколько русским...

"За здорово живешь мы воевать не будем. Пусть воюют русские", - закончили переговоры янки.

Дня через два американцы отбыли через Кантон домой, и мы остались на аэродроме одни. Наконец-то получили возможность рассредоточить свои самолеты и вообще навести должный порядок. Главная роль тут принадлежала Благовещенскому. Он был неистощим на выдумку и боевую сметку. Энергия в нем била через край. В короткий срок он сумел взять группу в свои руки, укрепить дисциплину. От былого хныканья летчиков не осталось и следа. Все выглядели подтянутыми, деловитыми.

Авторитет Алексея Сергеевича был непререкаем. Благовещенский прекрасно знал самолет, виртуозно владел им, показывал личный пример храбрости и отваги в бою. Носил он вязаный свитер, серую замшевую куртку, которую в одном из боев японцы основательно продырявили. Механик Паша Резцов хотел починить ее, но Алексей Сергеевич отказался:

- Что ты, милый! С заплатой я буду ходить как оборванец, а тут боевая отметина. Чувствуешь разницу? - и весело рассмеялся.

У Благовещенского были широкие, как у запорожца, штаны. Когда мы однажды спросили, почему он отдает предпочтение такой моде, Алексей Сергеевич на полном серьезе ответил:

- Чтобы подчиненные не видели, как у меня дрожат колени, когда бывает страшно.

Он всегда искал что-то новое, рациональное и, когда находил, твердо проводил его в жизнь. Так, по его приказу с самолетов сняли аккумуляторы, а моторы стали запускать наземными средствами.

- К чему возить лишний груз? В бою аккумулятор - обуза.

По его же указанию в кабину каждого самолета поставили бронеспинку. Это намного усилило живучесть машин и надежно предохраняло летчиков от пуль. На [33] ручке управления своего самолета Алексей Сергеевич сделал, кроме того, кнопочный спуск пулеметов.

Чтобы предотвратить внезапное воздушное нападение противника, летчики с утра до вечера находились с парашютами у своих самолетов. Здесь же хлопотали техники и механики. Самолет Благовещенского стоял рядом с с командным пунктом. Достаточно было поступить сигналу о появлении противника, как на вышке взвивался синий флаг, означающий тревогу. Алексей Сергеевич взлетал обычно первым, за ним поднимались остальные.

Наньчанский аэродром был очень просторным. Самолеты не выруливали на стартовую линию, а начинали разбег с любого места, где стояли. Это экономило драгоценное время.

Никаких радиосредств на самолетах и на земле в то время не было. Поэтому управление группой в бою осуществлялось такими сигналами, как покачивание крыльями. Предварительно они четко определялись на земле. Инициативе, смекалке летчика отводилась главная роль. Но при всех условиях командир строжайше требовал одного: не отставать от товарищей, защищать друг друга. Это правило было возведено в закон, и кто его нарушал - подвергался суровому осуждению.

Из-за дальних горных хребтов поднялось багровое солнце. На небе ни облачка.

- Денек будет жарким, - произнес Сергей Смирнов, направляясь вместе с Борисом Хлястичем на самолетную стоянку.

Летчики всего лишь два дня назад прибыли из Союза, поэтому не успели еще по-настоящему ознакомиться с обстановкой. В боевых вылетах они пока не участвовали. Накануне Благовещенский лично вводил их в курс дела, рассказывал о тактике действий японской авиации, дал немало советов.

Сергея Смирнова он знал по совместной учебе и работе и был уверен, что тот в бою не подведет. Хлястича, в свою очередь, как смелого и инициативного летчика рекомендовал Рычагов, с которым он служил в Киевском военном округе.

- Давай, Сережа, крепко держаться друг друга, - попросил Хлястич. [34]

- На меня можешь положиться, - заверил его Смирнов.

...Синий флаг на вышке взвился около одиннадцати часов. Тотчас же из помещения КП выбежали два механика и разложили на земле большое полотнище - стрелу, указывающую направление, откуда ожидается противник. Экипажам не надо теряться в догадке. Курс полета противника известен.

По сообщению постов противовоздушной обороны, на высоте 3500-4000 метров шла большая группа бомбардировщиков, сопровождаемых истребителями. Их путь лежал к нашему аэродрому. В предыдущих боях наши истребители порядком потрепали японцев, и теперь они, видимо, были намерены расквитаться с нами.

Но внезапного удара не получилось. Сигнал об опасности был получен заранее, и все наши истребители быстро поднялись в воздух. Ушли в бой и Смирнов с Хлястичем. Самолеты разделились на две группы и, набрав высоту, барражировали каждая в своем районе.

Техники и механики укрылись на старом китайском кладбище, расположенном на небольшом удалении от аэродрома. Оттуда хорошо были видны наши самолеты.

Прошло минут пятнадцать. С востока показалась первая колонна японских бомбардировщиков в составе девяти самолетов. Летели они довольно плотным строем, как на параде. Боевой порядок - клин звеньев. Впереди, с боков и сзади шли истребители сопровождения.

Я уже говорил, что японцы не особенно утруждали себя разнообразием тактических приемов. Действовали они, как правило, по шаблону. Иногда приходили двумя группами и наносили удар с двух направлений, преимущественно со стороны солнца. Истребители сопровождения занимали некоторое превышение над бомбардировщиками. Изредка на высоте тысяча метров над основной колонной барражировала резервная группа истребителей. Вот и вся "премудрость" японских авиаторов.

Наши летчики быстро разгадали эту нехитрую комбинацию и разработали такие способы противодействия, которые сводили на нет усилия японского командования.

Так было и в этот раз. Пропустив колонну вражеских бомбардировщиков несколько вперед, специально [35] выделенные истребители зашли им в хвост со стороны солнца и, используя преимущество в высоте, нанесли довольно ощутимый удар. Два бомбовоза загорелись и, оставляя за собой смрадный дым, потянули вниз. Упали они где-то за сопками.

Вторая группа наших "ястребков" с двух сторон атаковала японские истребители. Правда, у противника было двойное численное превосходство, но это не помешало нашим сразу же поджечь один самурайский самолет. Парадный строй распался, и в небе закружилась такая карусель, что разобрать, где свои, где чужие, стало невозможно.

Нескольким вражеским самолетам удалось прорваться к аэродрому. Но там стояли только два неисправных истребителя.

У наших авиаторов было и еще одно преимущество. Они дрались над своей территорией. Если самолет подобьют, летчик мог выброситься с парашютом. Кроме того, они меньше расходовали горючего. Японцы же должны были экономить бензин на обратный путь. Вот почему они, покрутившись в воздухе минут пятнадцать, начали выходить из боя. Тут-то наши и начали их бить. Японцы потеряли в этом бою шесть бомбардировщиков и три истребителя. А у нас не вернулся с задания Коля Смирнов. Сергею Смирнову слегка поцарапало руку.

Мы осмотрели боевые машины. Многие из них были просто изрешечены. Как только они держались в воздухе! Техники немедленно приступили к ремонту самолетов.

Этот вылет показал, что японцев можно бить меньшими силами. Да еще как! Летчики убедились также в том, что наши истребители на виражах гораздо маневреннее японских.

В честь одержанной нами победы китайские руководители решили устроить праздничный ужин. Из авиакомитета прибыл генерал Чжо. Наш повар блеснул своим кулинарным мастерством - испек аппетитные пышки. На столе появились закуски, фрукты, вино.

Летчики, техники и механики чувствовали себя именинниками. Каждый из них потрудился на славу и мог с гордостью сказать: сегодня и я внес маленькую частицу в общую победу.

На встрече делились воспоминаниями, пели песни. [36]

Кто-то принес гармошку, и началась такая пляска, что пол заходил ходуном.

Китайцы цокали языками и время от времени подбадривали плясунов:

- Ка-ла-со! Ка-ла-со!

Дружба с китайцами установилась крепкая. Мы были довольны друг другом. Только полковник Чжан в последнее время ходил печальным. Вести с фронтов шли неутешительные, японцы продвигались в глубь страны.

- Плохо дело, плохо дело, - говорил Чжан, и на глаза его нередко навертывались слезы. Мы утешали полковника как могли, но бесполезно. Он лучше нас знал истинное положение на фронтах.

К нам были прикомандированы два переводчика. Один из них - молодой парень - прекрасно говорил по-русски. Одет он был в командирский костюм, но без знаков различия. Другой - полный пожилой мужчина - ходил в гражданской одежде. У него была елейная улыбка, вкрадчивый тихий голос. Прямого взгляда он обычно не выдерживал, отводил плутоватые глаза в сторону. Зная, что он работает в разведке, мы не говорили в его присутствии о служебных делах.

Как-то нам с полковником Чжаном предстояло разработать боевую операцию, согласовать время налета на японцев. Грузный переводчик все время крутился около нас, жадно прислушиваясь к каждому слову. Чтобы избавиться от Назойливого соглядатая, Рычагов послал его на самолетную стоянку узнать, прибыл ли бензин.

Надо заметить, что китайцы тогда не имели никакого понятия о цистернах. Своим горючим они не располагали, покупали его у американцев и носили на коромыслах из Индокитая. Идет вереница людей - глазом не окинешь. Каждый тащит по две посудины емкостью восемнадцать - двадцать литров. Сколько же требовалось таких канистр, чтобы вволю напоить наши прожорливые истребители! Мы удивлялись выносливости простых тружеников, которые готовы были сделать все, чтобы отстоять свое отечество от нашествия интервентов...

Самолетная стоянка находилась далеко, и, пока тучный переводчик ходил туда и обратно, мы успели решить все интересующие нас вопросы.

Для быстроты обслуживания самолетов китайское [37] командование выделило в помощь нашим авиаспециалистам по механику и технику на каждую машину. Они ходили в коротких брюках и тужурках цвета хаки. У начальствующего состава на рукавах были пришиты звезды с двенадцатью расходящимися лучами. Начальники от рядовых отличались и головным убором. Они носили пробковый шлем, а не широкополую шляпу, сплетенную из рисовой соломы или камыша.

В гоминдановской армии поддерживались палочная дисциплина и подобострастное чинопочитание. Подчиненные приветствовали своего начальника наклоном головы, а если чин был высоким, поклоном в пояс. На каждый взвод по штату была положена палка, которой наказывали провинившихся.

Однажды мы сами были свидетелями, как полковник Чжан отхлестал своего авиамеханика по лицу за какую-то маленькую провинность. Механик терпеливо переносил удары, не смея ни на шаг стронуться с места. Нам, советским людям, показалось это диким и бесчеловечным. Но, как говорят, в чужой монастырь со своим уставом не ходят.

Китайцы очень впечатлительны и своих эмоций не скрывают. Помню, как-то Благовещенский спас в бою от верной гибели китайского летчика Ло. Тот, растроганный, подошел к нему и, отвесив поклон, заплакал. Потом снял с пояса пистолет и подал его своему спасителю.

- Что ты, что ты?-замахал на него руками удивленный Благовещенский.

Но китаец продолжал плакать и прикладывать к сердцу руки. Оказалось, что это обыкновенное проявление благодарности, а ничуть не слабоволие и малодушие. Слез в таких случаях не стесняются даже самые закаленные в боях воины.

Благовещенский в ответ крепко, по-братски обнял китайского летчика и отдал ему свой пистолет.

До начала войны с японцами в Китае было около трехсот или четырехсот летчиков. Большинство - сыновья богатеев. От боевых действий они уклонялись. Вместе с нами против японцев сражалось всего семь китайских летчиков. Это были храбрые бойцы, относившиеся к советским товарищам с большим уважением.

Китайцы любознательные и упорные люди. Они [38] тянулись к технике и, если по указанию наших специалистов им удавалось сделать что-то самостоятельно, радовались, как дети, и даже хлопали в ладоши.

Особенно хотелось им овладеть русским языком. У каждого, кто работал у нас на аэродроме, были маленькие словарики военно-авиационных терминов. Они ходили и вслух твердили: фейцзи - самолет, фейцзичан - аэродром... Прошло совсем немного времени - и они уже могли объясняться с нами без переводчика. Ребята, конечно, старались, как могли, втолковывать им русскую грамоту и были очень довольны, когда те после нескольких уроков называли тот или иной предмет на нашем языке.

Среди китайских авиамехаников был один паренек, поразительно напоминавший известного персонажа из кинофильма "Путевка в жизнь". Такое же широкое скуластое лицо, такой же приплющенный нос, даже похожий платок с концами, завязанными под подбородком. У паренька, видимо, болели уши.

- Вылитый Мустафа, - сказал один из наших мотористов.

- Я - Му-ста-фа? - с улыбкой отозвался китаец, ткнув себя пальцем в грудь.

- Да, Мустафа.

- О, ка-ла-со: Му-ста-фа!

Звучание этого слова так понравилось ему, что при встречах с нашими ребятами он, протягивая руку, с гордостью произносил:

- Му-ста-фа.

Наши техники учили китайцев заправлять самолет, объясняли правила ухода за ним, устройство различных агрегатов. Те могли часами сидеть не шелохнувшись и внимательно слушать.

Китайцы относились к нам по-братски. Они понимали, что наша помощь им - бескорыстна. Когда кто-либо из советских летчиков погибал, они не находили себе места, всячески старались выказать свою глубокую печаль и искреннее соболезнование нам.

Однажды китайские друзья притащили на самолетную стоянку несколько корзин румяных яблок. Они подходили к летчикам и механикам, брали их за руку и просили: [39]

- Кушай, кушай...

Наши друзья щедро делились с нами всем, чем могли.

Был жаркий воздушный бой. Григорий Пантелеймонович Кравченко, ставший впоследствии дважды Героем Советского Союза, генерал-лейтенантом авиации, сбил три самолета. Он настолько увлекся преследованием противника, что не заметил, как оторвался от своей группы. На него напали четыре японских истребителя и подожгли.

Кравченко выбросился с парашютом, но его отнесло ветром на озеро. Григорий предусмотрительно отстегнул лямки и в летном обмундировании плюхнулся в мутную воду. К нему подплыл на лодке китайский старик рыбак и, приняв поначалу за японца, оттолкнул веслом. Но потом внимательно всмотрелся в лицо и спросил:

- Рус?

- Русский, русский, - ответил Кравченко.

Старик тотчас же подплыл к нему, помог взобраться в лодку и отвез на берег. Там рыбаки накормили Кравченко, а когда высохла одежда, посадили его в паланкин и понесли в свой поселок. Им пришлось идти около двадцати километров.

Я разыскал Григория в рыбацкой хижине. Он сидел на циновке и, прихлебывая из маленького сосуда подогретую китайскую водку, что-то объяснял жестами собравшимся вокруг людям. Крепкий, широкоплечий, с могучей шеей и шапкой каштановых кудрей, он выглядел богатырем среди китайцев. Хотя ростом был невелик.

Когда мы собрались уходить, провожать Григория вышли все жители поселка. Низко кланяясь, они наперебой жали ему руку, приговаривая:

- Шанго, шибко шанго.

Благосклонное отношение местного населения к Григорию Кравченко во многом объяснялось тем, что у него оказался с собой документ. Это был квадратный кусок шелковой материи, на котором синей краской было начертано несколько иероглифов и стояла большая четырехугольная красная печать. В безымянном "паспорте" китайским властям и всем гражданам предписывалось оказывать предъявителю этого документа всяческое содействие. [40]

Почти такой же случай вскоре произошел с Валентином Дадановым, который ночью выбросился с парашютом в районе Наньчана. Жители привели его в деревню, накормили, напоили и помогли добраться к своим.

Жилось китайцам во время войны очень трудно. Семьи были большие, а продовольствия не хватало. Многие голодали. Выйдешь, бывало, на улицу города, и тебя сразу же окружит толпа голодных, оборванных ребятишек. Протягивают грязные ручонки и просят есть. Любопытная деталь: шоколад, которого у нас было много, детям почему-то не нравился.

Особенно много возился с детишками Благовещенский. Затащит их в столовую, накормит, потом каждому даст по мандарину. И они ходили за ним толпами.

Большинство малышей бегало в распашонках. Китайские женщины, вечно занятые работой, не имели времени. ухаживать за ними.

Видели мы, как живут люди на плотах и в джонках. Печальное зрелище представляют эти поселения бедняков. Из-под рваных навесов струится легкий дымок. Женщины что-то варят. Мужчины ловят рыбу или занимаются каким-нибудь ремеслом. На каждой джонке, на каждом плоту куча ребятишек. Маленьких, чтобы они не упали в воду, привязывают за ногу веревками, а тем, что побольше, прикрепляют за спину толстую сухую палку - своеобразный спасательный пояс.

Нищета населения - наследие колониализма. Американцы и японцы, англичане и французы грабили Китай, не заботясь о развитии его хозяйства. Гонимые голодом люди готовы были взяться за любую работу. Так сложился в больших городах, особенно портовых, многочисленный и обездоленный класс люмпен-пролетариев.

Сказывались тут, конечно, и внутренние неурядицы. Гоминдановское правительство мало что делало для укрепления национальной независимости страны, повышения благосостояния народа. Все свои усилия оно сосредоточило на борьбе с чихуа, то есть "красной опасностью", и меньше всего думало об угрозе государству со стороны Японии. По существу, гоминдан вел капитулянтскую политику, надеялся с помощью интервентов [41] покончить с коммунистами. В правящих кругах и в армии процветало лихоимство, предавалось и продавалось все, что можно было предать и продать.

Вспомним, как развивалась японо-китайская война после захвата японцами Маньчжурии. На севере Китая японские войска проводили маневры. Один солдат загулял и остался на ночь в каком-то притоне. Японцы подняли тревогу: пропал солдат. Наверняка его захватили китайцы. И вот китайскому пограничному командованию предъявляется ультиматум: или добровольно отдайте солдата, или откройте ворота города и мы найдем его сами. В истории это не первый случай, когда большие войны начинались с пустякового предлога.

Наглое требование японского командования китайцы удовлетворить отказались. Тогда 7 июля 1937 года японский отряд устраивает нападение на пограничный мост Лугоуцзяо - старинное мраморное сооружение, описанное в свое время знаменитым путешественником Марко Поло. Китайские пограничники оказали сопротивление.

Японцы, подбросив свежие подкрепления, начали обстреливать китайскую территорию из орудий. Так началась война японских империалистов против китайского народа.

К нападению на Китай Япония начала готовиться давно. Вначале она оккупировала Маньчжурию, часть Внутренней Монголии, укрепилась в некоторых районах Северного Китая. Таким образом был создан трамплин, оттолкнувшись от которого хищник бросился на свою жертву.

В гоминдановском правительстве наступило смятение. Никаких приказов, никаких директив. Китайские солдаты и младшие офицеры на свой страх и риск вступили в борьбу с интервентами. Но многие гоминдановские начальники, в особенности высший командный состав армии, пошли на акт прямого предательства. Они без боя сдавались японцам, открыв тем самым ворота внутрь страны. Измена сыграла свою роковую роль. Значительная часть Северного Китая в первые же дни войны оказалась в руках Японии. Лишенные руководства, деморализованные китайские войска в панике отступали на юг. [42]

28 июля японцы заняли Пекин, 30 июля - Тяньцзинь. Пали Калган и другие города.

8 июля Коммунистическая партия Китая перед лицом грозной опасности иностранного порабощения обратилась к народу с манифестом. В нем содержался страстный призыв к самоотверженной борьбе против чужеземных захватчиков. 10 июля это обращение было повторено. Компартия требовала создать единый национальный фронт для отпора империалистической Японии.

Стоящая же у власти партия гоминдан во главе с Чан Кай-ши бездействовала, ничего не предпринимала, чтобы поднять народ на борьбу с врагом. Только под давлением широких народных масс правительство начало кое-что делать для обороны. Одним из первых таких шагов явилось заключение 21 августа 1937 года с Советским Союзом договора о ненападении.

Договор послужил для Китая огромной поддержкой. СССР был единственным государством, которое в труднейший для Китая час протянуло ему руку помощи. Он послал туда летчиков-добровольцев, которые в составе китайской армии самоотверженно сражались с японскими захватчиками, защищая его города и военные объекты от воздушных налетов.

Немало наших летчиков сложили голову на китайской земле. Отдавая должное их героизму, китайский народ соорудил им памятник в городе Ханькоу.

Советский Союз оказал Китаю большую финансовую помощь. В 1938 году ему был предоставлен заем в сумме сто миллионов долларов на покупку вооружения, а в 1939 году было выделено еще сто пятьдесят миллионов рублей. Тогда же СССР заключил с Китаем торговое соглашение.

Ни одно из правительств империалистических государств не оказывало Китаю помощи. Только Советский Союз помог ему военной авиацией и материальными ресурсами.

Соединенные Штаты Америки продавали Японии оружие, нефть, хлопок, цветные металлы и другие необходимые для войны материалы, а Китай такой помощи лишили. Аналогичную политику проводили Англия и другие буржуазные государства. Лишь Советский Союз сделал тогда все возможное, чтобы помочь китайскому народу в его справедливой борьбе. [43]

Компартия Китая, выражавшая подлинные национальные интересы своей страны, выступила единственно реальной силой в организации отпора врагу. 22 сентября 1937 года она обнародовала декларацию, в которой говорилось, что коммунисты сделают все для изгнания японских захватчиков. С этой целью компартия прекращала борьбу против гоминдановской власти. Красная армия переименовывалась в Национально-революционную. Революционная база, расположенная на стыке провинций Шэньси - Ганьсу - Нинся, реорганизовывалась и получала наименование Особого пограничного района.

В Декларации компартия заявила, что в условиях, когда создается единый антияпонский фронт, она отказывается от конфискации помещичьих земель и переходит к политике снижения арендной платы и ссудного процента. Коммунисты сознательно шли на такие уступки, чтобы не дать развиться гражданской войне в деревне. Надо было сосредоточить усилия китайского народа против общего врага - империалистической Японии.

В такой обстановке Чан Кай-ши, чтобы спасти себя и свое правительство от полного банкротства, заявил 24 сентября, что он обещает установить в стране демократические порядки, созовет Национальное собрание, освободит из тюрем коммунистов и других борцов против японского империализма, примет необходимые меры для отпора агрессору.

В то время китайская компартия имела сравнительно небольшие вооруженные силы. Они в основном были сосредоточены в 8-й национально-революционной армии, которая сразу же включилась в борьбу с агрессорами. В конце сентября под стенами старинной крепости Пинь-синьгуань произошло крупное сражение. Части 8-й армии наголову разгромили японскую дивизию, которой командовал генерал Итагаки. (Позже генерал Итагаки был в Японии военным министром. На токийском судебном процессе 1945 года он предстал как один из главных военных преступников.)

Следующей крупной победой 8-й армии было сражение с японцами в октябре 1937 года под Синькоу.

В начале войны в Китае сложились, по существу, два фронта. Один - по-настоящему боевой, выносивший на себе основную тяжесть борьбы с японскими захватчиками, - фронт 8-й армии, а позже и новой 4-й национально-революционной [44] армии. Другой фронт - гоминдановский, фронт пассивный, капитулянтский. Здесь царил полный хаос. Чан Кай-ши и его клика, представлявшие компрадорскую буржуазию, имели проамериканскую и проанглийскую ориентацию, меньше всего заботились об организации борьбы с врагом. Они готовы были к сговору с захватчиками за счет китайского народа. Документы свидетельствуют, что Чан Кай-ши уже в самом начале войны пытался пойти на капитуляцию и, если он этого не сделал, то только потому, что слишком велико было возмущение народных масс подлой интервенцией Японии.

8-я армия Чжу Дэ сражалась героически. Но она не смогла изменить обстановки, которая сложилась тогда на других фронтах. В ноябре японцы захватили Шанхай, 11 декабря - Нанкин, а 27 декабря пал Ханьчжоу. Таким образом, вслед за Северным Китаем японцы оккупировали и Восточный Китай.

О продажности и капитулянтстве гоминдановских правителей свидетельствует и такой факт. Когда развернулись бои в провинции Шаньдунь, ее губернатор позорно бежал. Богатейшая территория была захвачена интервентами без боя. Японские войска, действовавшие в Северном и Восточном Китае, соединились. Для страны создалась тяжелейшая обстановка. Японский военный флот двинулся на юг. 22 октября 1938 года пал Кантон. Это была большая потеря. Дело в том, что через кантонский порт доставлялось оружие, закупаемое Китаем в других странах.

К концу 1938 года японские войска заняли основные железные дороги Китая, его порты и крупнейшие промышленные центры.

В Китае нам много рассказывали о Чан Кай-ши, давая при этом ему весьма нелестную характеристику. Говорили, что это авантюрист, продажный, неискренний человек.

Нам его удалось впервые увидеть на аэродроме в Ханькоу. Случилось это после того, как два воздушных корабля совершили полет в Японию и сбросили там листовки. Прибыл он на открытой машине, чтобы лично поздравить советских летчиков. Чан Кай-ши милостиво помахивал рукой китайцам, выстроившимся вдоль дороги, скалил в улыбке большие желтые зубы. Худой, [45] сутулый, с узкой впалой грудью, он производил впечатление наркомана, человека с нечистой совестью.

Военная карьера Чан Кай-ши началась так. В 1911 году он набрал себе бригаду из разных проходимцев. А в Китае в те времена было узаконено: кто имел даже такое "войско", как Чан Кай-ши, уже считался генералом. После этого Чан Кай-ши занимался спекуляцией, затем объявил себя левым гоминдановцем. Демагогические лозунги, широковещательные обещания, редкостное властолюбие создали Чан Кай-ши миф "сильной личности". Его назначают начальником военной академии Хуанпу и командиром корпуса. Многие знали, что он ленив, быстро теряется в трудной обстановке, легко подвержен панике, тем не менее Чан Кай-ши стал у руля государственного управления.

Что ж, такие парадоксы в истории бывали не раз, и этому удивляться не приходится. Все в конечном итоге зависит от исторических условий, которые порождают такие личности.

Чан Кай-ши женился второй раз на Сун Мэй-лин, молодой, довольно интересной и культурной женщине из рода Сунов. Старую свою жену с сыном он оставил в Наньчане.

Сун Мэй-лин фактически командовала китайской авиацией. Через нее и ее брата Сунь Узы-вэня, одного из богатейших людей Китая, закупались за границей самолеты. Сун Мэй-лин представляла к наградам китайских офицеров и вообще чувствовала себя правой рукой генералиссимуса. Не кому-либо, а именно ей мы представлялись вскоре после своего прибытия в Китай.

Сун Мэй-лин нас любезно приняла, справилась о здоровье, спросила, приятен ли был наш путь из Союза в Китай. Ее не интересовало, что мы намерены делать, как думаем вести борьбу с японской авиацией. Зато дотошно расспрашивала о достоинствах и недостатках китайских генералов, с которыми нам доводилось встречаться: кому из них можно доверять, кому нельзя. Чувствовалось, что в верхушке, командования китайской армии плелись какие-то интриги, и это больше всего занимало жену Чан Кай-ши.

Разумеется, от ответов на подобные вопросы мы уклонились. Мне подумалось: "Несчастная страна, которая имеет такое бездарное руководство". [46]

Дальше