Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Перед грозой

Я мог бы по традиции начать свои воспоминания с раннего детства. Так делали многие мемуаристы до меня и будут, возможно, так делать после меня. Может быть, в этом и есть определенный смысл — получается связное, плавное повествование о своей жизни. Но мне хочется рассказать не о своей жизни, а об одном из труднейших периодов истории Советского государства — о Великой Отечественной войне 1941–1945 годов, участвовать в которой мне выпала честь. Я подчеркиваю — именно честь! Честь потому, что я боролся за правое дело — за свободу и независимость своей Родины. Честь потому, что наша страна героически выдержала это суровое испытание. Честь потому, что дивизия, а потом корпус, которыми я командовал, высоко пронесли свои гвардейские знамена.

Как говорил известный русский публицист и литературный критик Д. И. Писарев, «память сохраняет только то, что вы сами даете ей на сохранение». Да, к сожалению, человеческая память не беспредельна, а неумолимое время стирает в ней даже то, что непременно хотелось бы запомнить. Но разве можно забыть то трудное время? Трудное для меня и для всей нашей страны. Многое из событий тех далеких дней врезалось в память до самых мельчайших подробностей.

Вспоминаю тяжелую осень 1939 года.

Фашистская Германия развязала вторую мировую войну, вероломно напав на Польшу. Гитлеровские полчища стремительно продвигались к границам Советского Союза.

В то грозное время я командовал 52-й стрелковой дивизией, входившей в состав Белорусского Особого военного округа. Все силы личный состав соединения отдавал совершенствованию боевого мастерства. Чувствовали, что впереди предстоят труднейшие испытания. В дивизию начала поступать новая боевая техника. Изучение новой [4] техники всегда связано с определенными трудностями, а нам приходилось осваивать ее в максимально сжатые сроки.

Трудности усугублялись еще и тем, что 52-я стрелковая была «уровской», то есть дивизией, в задачу которой входило оборудование и оборона укрепленного района. Мы должны были, следовательно, строить доты, дзоты, устраивать эскарпы, противотанковые и противопехотные преграды. Поэтому нам пришлось овладевать и строительными специальностями. Я, как командир дивизии, исполнял обязанности начальника строительства, командиры полков — обязанности прорабов и т. д. Любой строитель поймет, сколько дополнительной работы ложилось на наши плечи. И все-таки основной была боевая подготовка. Командиры и политработники уделяли ей максимум внимания. Вскоре нашей дивизии пришлось пройти через серьезные испытания.

Западная Белоруссия и Западная Украина с захватом Польши гитлеровской Германией оказались под угрозой фашистского порабощения. В этой обстановке Советское правительство не могло остаться равнодушным к судьбе братского населения этих областей, не могло отдать его под фашистское иго. Советский Союз, верный своему интернациональному долгу, незамедлительно пришел на помощь. 17 сентября 1939 года начался освободительный поход войск Украинского и Белорусского фронтов.

52-я стрелковая дивизия, дислоцировавшаяся в районе Мышенки, Калинковичи, получила приказ: в обстановке строжайшей военной тайны, с соблюдением всех мер маскировки сосредоточиться на восточном берегу реки Прут, чтобы продвигаться в дальнейшем в направлении Пинск, Кобрин и далее на запад. Велика была радость всего личного состава соединения — ведь мы стали участниками освободительного похода.

Приказ о наступлении наша дивизия получила на сутки позже других соединений Белорусского фронта. И это имело свой глубокий смысл. Мы были как бы щитом с фронта, а остальные части Белорусского фронта, начавшие наступление на сутки раньше, охватили с флангов остатки армии Пилсудского, имея задачу окружить их в Пинских болотах. И вот наконец был получен приказ выступать. Части дивизии в едином вдохновенном порыве устремились вперед. Приграничные заслоны были смяты. Освободительный поход начался! Командиры и политорганы, [5] партийные и комсомольские организации дивизии проводили среди населения освобожденных территорий разъяснительную работу, рассказывая о целях освободительного похода, о жизни народа в Советском Союзе. Надо сказать, что некоторая часть населения была отравлена лживой буржуазно-помещичьей пропагандой белогвардейцев-пилсудчиков, очень мало знало о Стране Советов.

Мне вспоминается такой курьезный случай. Танковый батальон дивизии колонной вошел в один населенный пункт. Вокруг нас собралась группа крестьян, один из них подошел ко мне и спросил: «Господин начальник, а правда, что в Красной Армии танки фанерные?» Признаться, этот вопрос заставил меня призадуматься. Вот, оказывается, до чего дошли пилсудчики в своем стремлении принизить боевую мощь Красной Армии. «Ну что ж, — ответил я, — подойдите поближе и убедитесь сами». Они обступили тесной толпой танки, ощупывали их, некоторые даже попробовали броню на зуб. Но и это не убедило. Крестьяне попросили разрешения ударить по броне чем-нибудь металлическим. Пришлось разрешить. И вот тут-то пропаганда пилсудчиков вдребезги разбилась о броню советских танков! Погнулся лом, а на броне не осталось даже вмятин, лишь сыпались искры да отскакивала краска. Только тут крестьяне полностью убедились, что «фанерой», «липой» было все то, что им говорили о Красной Армии.

Но большинство населения встречало нас с ликованием, выходя на улицы с красными знаменами, цветами, хлебом-солью, обнимали со слезами благодарности наших воинов. Повсюду проходили массовые митинги, на которых крестьяне рассказывали о тяжкой панской неволе.

Отдельные группы разгромленных войск Пилсудского, осадники и жандармерия оказывали в некоторых местах сопротивление нашим частям. Запомнились стычки с ними под Несвижем, Пинском, Кобрином, Брест-Литовском и Шацком. Под Шацком нас обстреляли из леса. Я был ранен в левую руку осколком снаряда. Упал с лошади и потерял сознание. Однако быстро очнулся. Ординарец, как умел, перевязал руку, и я продолжал руководить частями дивизии до утра.

В Минском окружном госпитале врачи сказали, что рана у меня довольно тяжелая, осколком перебиты вена и нерв. Действительно, она долго не заживала, боли усиливались. Потребовалось вмешательство специалистов, и [6] я был переведен в Москву в военный госпиталь в Лефортово, который теперь называется Главный клинический военный госпиталь имени Н. Н. Бурденко. В госпитале я был пациентом прославленного хирурга академика Николая Ниловича Бурденко. Три раза меня возили в операционную, с тем чтобы ампутировать руку, и все три раза Николай Нилович Бурденко возвращал меня в палату — он спас мне руку. До сих пор с глубокой благодарностью вспоминаю его. А какой это был человек! Внешне суровый, но к раненым относился прямо-таки с отеческой заботливостью.

Время становилось все тревожнее и тревожнее. Я доказывал врачам, что долго залеживаться в госпитале нельзя, что надо ехать в дивизию, и добился своего. Выписали из госпиталя, хотя рана еще не закрылась. Когда сняли гипсовую повязку, с горечью убедился, что левая рука в локте не сгибается, движения ею можно делать весьма ограниченные. Мало помогло и лечение в санатории. И все-таки я был с двумя руками.

Да, тяжелым выдался 1939 год. Но не знал я, что основные трудности были еще впереди.

В августе 1940 года я был назначен командиром 100-й ордена Ленина стрелковой дивизии, входившей в состав Западного Особого военного округа и дислоцировавшейся в районе У ручье, под Минском. На знамени этой прославленной дивизии сиял орден Ленина, которым соединение наградили за отвагу и мужество, проявленные в ходе прорыва линии Маннергейма. Особо отличившимся в боях воинам было присвоено высокое звание Героя Советского Союза, многие командиры и красноармейцы были награждены орденами и медалями.

У 100-й стрелковой дивизии славный боевой путь. Она начала формироваться 1 ноября 1923 года как 45-я территориальная литер «Б» стрелковая дивизия. Командовал в ту пору соединением тов. Добренко. Основой для формирования послужили кадры 45-й Краснознаменной стрелковой дивизии, которая героически сражалась на фронтах гражданской войны. 24 апреля 1924 года 45-я территориальная литер «Б» стрелковая дивизия была переименована в 100-ю территориальную стрелковую дивизию, а 19 января 1936 года из территориальной стала кадровой.

Я гордился своим назначением. И в то же время меня мучили сомнения: смогу ли стать достойным преемником [7] бывшего командира дивизии комбрига А. Н. Ермакова, награжденного за умелое руководство войсками в ходе военного конфликта с Финляндией орденом Ленина?

Подъезжал я к Минску и вспоминал годы гражданской войны, когда в составе 16-й армии принял первое боевое крещение именно в боях за столицу Белоруссии, Тогда был красноармейцем, а теперь приезжаю в Минск командиром прославленной 100-й дивизии. Есть чему и порадоваться, и поволноваться!

С привокзальной площади отправился в штаб округа. В приемной командующего пришлось подождать, пока шло совещание. Генерал армии Д. Г. Павлов тепло побеседовал со мной, затем сел я в машину и поехал в дивизию. Коллектив соединения встретил меня радушно. Было такое впечатление, будто мы уже многие годы служили вместе. Я как-то сразу сдружился с комиссаром дивизии полковым комиссаром Г. М. Аксельродом. Правда, он вскоре получил повышение по службе и ушел из дивизии. Нашел общий язык и с командирами полков М. В. Якимовичем, Н. А. Шваревым, А. А. Фроловым, И. В. Бушуевым и др. А ведь как важен сплоченный коллектив для успешной работы!

А работы непочатый край. Нужно было познакомиться с личным составом дивизии, изучить состояние боевой техники и вооружения, войти в курс боевой и политической подготовки.

И потянулись дни напряженного труда. Познакомившись с личным составом, я решил проверить огневую подготовку дивизии.

У меня давнишняя привязанность к стрелкам. Помню, еще когда командовал 10-м стрелковым полком, а было это в 1932–1937 годах, всех в нашей части охватила «снайперская лихорадка». Снайперами хотели быть буквально все, включая интендантов и поваров. У себя в полку я организовал снайперскую команду. Винтовок с оптическим прицелом не было, и мы принялись за «усовершенствование» собственными силами: отлаживали спуск у винтовок, подпиливали мушки и пр. Своего добились — винтовки стали почти снайперскими. Эта команда стала моим любимым детищем. Я даже приказал выдать им талончики в парикмахерскую — брить и стричь вне очереди. В столовой для них были выделены отдельные столы, одевали их в первую очередь, в лучшее обмундирование, которое даже подгонялось в портновской мастерской. [8] Своего я добился: снайперская команда полка стала по всем показателям лучшей в дивизии и округе, как говорили «образцовой».

Ох и досталось мне потом за эту «образцовость». Как-то у нас проводил инспекционную поверку заместитель начальника Штаба РККА командарм 2 ранга А. И. Седякин. Это был высокоэрудированный, строгий и требовательный военачальник. Мне казалось, что военные вопросы, а особенно уставы и инструкции, он знает назубок. И в этом я не ошибся. Но кроме этих качеств Александр Игнатьевич Седякин обладал еще одним, как мы вскоре убедились, очень ценным — большевистской честностью и принципиальностью. Поверка была самой тщательной. Даже мне пришлось стрелять из пулемета. А было это так. На поверке пулеметных стрельб станковые пулеметчики не дотянули до оценки «хорошо». Тогда А. И. Седякин сказал: «Пусть стреляет сам командир полка. Выполнит задачу на «хорошо» — общий балл будет «хорошо».

Пришлось лечь за пулемет, руки от волнения дрожали. Седякин стоял в двух шагах. Вот где пригодились мне постоянные стрелковые тренировки. Упражнение выполнил на «хорошо». И все бы было хорошо, как вдруг Седякину доложили о моей «образцовой» команде. Да ведь как доложили! Якобы я занимаюсь очковтирательством, и в составе снайперской команды полка числятся повара, портные, санитары и пр. Действительно, снайперская команда была большей по численности, чем положено, но об этом знало командование дивизии и даже не раз ставило меня за это другим в пример. Седякин сам занялся расследованием, признал мои действия, правильными и обвинение в очковтирательстве снял.

И все же в 100-й я снова занялся этим «очковтирательством». Правда, «образцовых» команд уже не организовывал и талончиков в парикмахерскую не выдавал, но основной упор делал на повышение стрелковой культуры. Как это потом пригодилось, когда мы метким групповым огнем винтовок насмерть разили вооруженных до зубов автоматическим оружием фашистских головорезов.

В ноябре 1940 года получил направление на Высшие армейские курсы при Академии Генерального штаба. И вновь надо было привыкать к новой обстановке. Программа обучения была довольно обширной и рассчитана на 11 месяцев. Упор делался на оперативно-тактическую [9] подготовку. Большое внимание уделялось изучению немецкого языка и разговорной немецкой речи. Безусловно, курсы давали солидные знания, развивали военное мышление.

Учась на курсах, я вновь встретился с академиком Бурденко. Он прочитал нам несколько лекций о работе военно-санитарных учреждений в боевых условиях.

В памяти сохранились и лекции генерала Д. М. Карбышева. Он вел курс по инженерному обеспечению операций и по тактике инженерно-саперных частей и войск. Это был не только великолепный специалист своего дела, но и отличный педагог, большой знаток методики обучения инженерному делу. Его лекции были содержательны и в то же время понятны и доходчивы. Настоящий восторг слушателей вызывала его инженерная линейка. Она облегчала расчеты и экономила уйму времени.

А фактор времени был одним из самых важных. Каждый месяц программу обучения все сокращали и сокращали. Мы догадывались, что напряженная международная обстановка вынуждает сокращать срок учебы, чтобы поскорей направить нас в войска. И вот в конце апреля 1941 года сдали мы зачеты и экзамены, а 5 мая бывших слушателей пригласили в Большой Кремлевский дворец. Здесь я впервые увидел руководителей партии и правительства: И. В. Сталина, М. И. Калинина, К. Е. Ворошилова, Д. З. Мануильского и других.

В своих кратких выступлениях товарищи Сталин и Калинин дали глубокий анализ современной международной обстановки, призвали все полученные знания, весь накопленный опыт использовать для боеготовности Красной Армии. Этот весенний праздничный день останется в моей памяти навсегда.

Распрощались с преподавателями очень тепло. Благодарили за полученные солидные знания. Забегая вперед, скажу, что многие из преподавателей ВАК вскоре прославились на фронтах Великой Отечественной войны.

Перед отъездом в Белоруссию удалось побывать в Мавзолее В. И. Ленина. Для меня это было не просто посещение. Проходя мимо саркофага с телом великого вождя, я поклялся в верности заветам Ленина, поклялся до конца бороться за дело коммунизма.

Домой — а 100-я дивизия уже стала моим родным домом — вернулся в десятых числах мая 1941 года. Хотелось как можно скорее применить на практике полученные [10] знания. Работали напряженно, чувствовали, что времени у нас мало, но могли ли мы тогда предполагать, что до начала войны оставался всего месяц с небольшим.

Вернувшись в дивизию, я провел командно-штабные учения с акцентом на вопросы управления частями и подразделениями. Большое внимание также уделялось вопросам организации наблюдения и разведки.

После проведения командно-штабных учений мы занялись оборудованием полевого лагеря. Был создан полевой КП дивизии со вторым эшелоном, отрыты землянки. Тылы также оборудовали себе полевые базы. Некоторые из командиров считали это абсолютно излишним. Но скоро, очень скоро им пришлось убедиться в правильности и необходимости принятых мер.

Много внимания уделялось и стрельбам, причем основной упор был сделан на полевые тактические учения с боевой стрельбой в любую погоду, днем и ночью. Ночные стрельбы назначались особенно часто. И это нам впоследствии здорово помогло. Проводились также стрельбы из винтовок и ручных пулеметов по воздушным целям отделением, взводом, группой.

В начале июня провели тактические учения с боевой стрельбой из пехотного оружия во взаимодействии с артиллерийскими и минометными подразделениями. Неоднократно совершали стремительные форсированные марш-броски. Боевые тревоги объявлялись так часто, что все, от командира до красноармейца, были готовы в любое время четко выполнить поставленную задачу.

В дивизии активно велась партийно-политическая работа, направленная на то, чтобы подготовить личный состав к отражению возможного нападения агрессора. Основное внимание уделялось новым партийным и комсомольским организациям. Центром внимания политорганов стали рота, батарея, взвод, отделение. Проводилась большая работа с ротными и батальонными агитаторами. И, как показали первые же дни Великой Отечественной войны, ее первые месяцы, эта активная, целенаправленная политическая работа не пропала даром. Стойкость и мужество воинов соединения во многом объяснялись их высокой политической сознательностью.

100-я стрелковая дивизия жила в те дни в полном смысле слова боевой жизнью. Упорный ратный труд приносил новые успехи в воинской выучке. Большие заслуги в этом принадлежали заместителю командира дивизии по [11] политической части бригадному комиссару Г. М. Аксельроду, а затем старшему батальонному комиссару К. И. Филяшкину, начальнику штаба артиллерии дивизии А. П. Свешникову и другим товарищам из штаба и политотдела дивизии. Не могу не отметить и того энтузиазма, той увлеченности, с которой работали командиры полков соединения: 85-го стрелкового подполковник М. В. Якимович, 331-го стрелкового полковник И. В. Бушуев, 335-го стрелкового полковник Н. А. Шварев, 46-го гаубичного артиллерийского подполковник А. А. Фролов, командир разведывательного батальона дивизии С. Н. Бартош и многие, многие другие.

Забегая вперед, скажу, что далеко не все из них остались в живых, но все они без исключения во время войны проявляли чудеса героизма, храбрости, воинского умения. Вверенные им части и подразделения стояли насмерть...

А война была уже на пороге нашего дома, уже стучалась в двери. [12]

Дальше