Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

В огневых поисках

Сразу после Октябрьской годовщины мы получили задания на разведку, утвержденные командующим Западным фронтом генералом армии Г. К. Жуковым. В них говорилось, что главная задача состоит в том, чтобы определить ударную группировку врага на данном направлении, ее состав. Кроме того, требовалось установить районы сосредоточения танков и артиллерии противника. Мы были обязаны также вести наблюдение за нашими контратакующими группами и определять положение своих войск. Предстояло вскрыть переброску гитлеровцами оперативных резервов к фронту, особенно подвижных частей, найти их аэродромы и площадки, выявить типы и количество самолетов на них.

И наши летчики еще настойчивее продолжали полеты на разведку в установленной для нас полосе: Тургиново, Калинин - справа и Теряева Слобода, Старица - слева. 7 и 8 ноября стояла нелетная погода. Только девятого появилась возможность выпустить самолеты на разведку и штурмовку целей в районе Тургиново. В тот же день мы узнали, что нашу дивизию решено усилить. У нас оставался один смешанный полк. Дополнительно нам дали еще два: один ночной бомбардировочный - летал на У-2, другой на старых самолетах - разведчиках Р-5 и истребителях И-5. Дивизия получила приказ перебазироваться в район Подольск, Лопасня. Там противник наступал на Серпухов и угрожал Подольску.

Мы немедленно перелетели на новое место. Стали вводить в строй пополнение. Перед первыми полетами я выехал на аэродром, где стоял полк, имевший самолеты У-2. Мне было известно, что в его составе - инструкторы аэроклубов. Я слышал, что на легких машинах уже совершались ночные налеты на позиции гитлеровцев. А тут нам дали [54] целую часть. Видно, идея использования У-2 для бомбардировок фашистских войск ночью получила признание.

И вот ноябрьская ночь. Темнота непроглядная. Установили и зажгли фонари «летучая мышь» вдоль полосы и у посадочного знака. Приготовили специальные колпаки. Когда ими накрывали фонари, аэродром погружался в тьму. Подвезли к летному полю прожектор.

Однако в разговоре со мной один из летчиков попросил:

- Товарищ командир, не нужно нам прожектора. Обойдемся без него.

Я спросил:

- Вы уже летали без подсвета?

- Да, пробовали. И такого количества фонарей не надо.

На первый раз мы все же оставили фонари, но зажигали их не все. Горели лишь «летучие мыши», обозначавшие посадочный знак. Один слетал - нормально! А тьма кромешная. Трудно себе представить, как он сориентировался.

Спрашиваю у командира: «Все так умеют?» Он говорит: «Нет, за всех ручаться не могу». Я опять собрал летчиков. В один голос просят: разрешите всем летать без прожектора и фонарей на полосе. Дал я им «добро». Но и этого им оказалось мало. Посчитали, что на посадочном знаке достаточно ославить всего пару фонарей. Я разрешил попробовать. Один поднялся в воздух и сел прекрасно. И другие - также. Вот молодцы. Сам летал на У-2 больше десятка лет, но такого не встречал; вот так зрение было у молодежи. Словом, к нам прибыли настоящие орлы. Прекрасная молодежь!

В следующую ночь мы выпускали летчиков на Р-5, старом самолете-разведчике. Они тоже очень уверенно стартовали и садились при одном «зажженном» посадочном знаке. Теперь можно было готовить экипажи и самолеты к боевым заданиям. К нашей радости, авиаспециалисты нашли способ усилить бомбовую нагрузку легких машин. Они поставили на У-2 кассеты со штурмовиков. Да еще в кабину штурмана ухитрились уложить мелкие бомбы и гранаты для сбрасывания вручную.

После этого пошли наши ночники на территорию противника. И нужно сказать, здорово отбомбились. В штаб поступили самые лестные отзывы от кавалерийского корпуса, от общевойсковой армии. Радостно стало, что теперь в любое время суток, и в особенности ночью, мы можем бомбить, разведывать силы врага.

Только у нас наладились дела, Как в штаб поступила телеграмма: «Генерал-майор авиации Руденко назначен командующим [55] ВВС 2-й ударной армии. Сдать дивизию и явиться в Москву для получения задания».

Пришлось расстаться с боевыми друзьями, с которыми прошел первые, самые трудные версты войны. Мне разрешили взять на новое место службы начальника связи капитана Слухаева и водителя Ефимова с автомашиной. Вместе мы и отправились в столицу.

Прибыл я в штаб ВВС. Мне говорят: «Вы назначаетесь не во 2-ю ударную, а в 61-ю армию».

Готовилось историческое контрнаступление под Москвой. 61-я армия сосредоточилась на стыке Юго-Западного и Западного фронтов в районе Ряжск, Раненбург. Левее занимала фронт 3-я армия Юго-Западного фронта. Ее авиацией командовал известный советский летчик дважды Герой Советского Союза генерал Г. П. Кравченко. К нему, в штаб, мы и выехали, познакомились. Ему в то время было тридцать лет.

Воспитанник Качинской школы, он был оставлен там инструктором, затем стал командиром звена. Летный талант Кравченко раскрылся на испытательной работе, за которую его наградили орденом Красного Знамени.

Потом он принимал участие в освободительной борьбе китайского. народа, в боях с японскими захватчиками у реки Халхин-Гол. За мужество и высокое боевое мастерство был удостоен звания Героя Советского Союза, а затем награжден и второй медалью «Золотая Звезда».

С первых дней Великой Отечественной войны Г. Кравченко - в действующей армии. Наблюдая за ним на Юго-Западном фронте, я убедился, что он действительно рожден для воздушного боя - необычайно крепкого телосложения и в то же время подвижный, с зоркими глазами и уверенными движениями.

Как командир он действовал решительно, наладил четкое взаимодействие авиации с наземными войсками. За время боев на фронте части ВВС 3-й армии под командованием Кравченко уничтожили 27 вражеских самолетов, 706 танков, 3199 автомашин с войсками и военными грузами...

Кравченко считал, что истребитель - это не профессия, а призвание, что каждый воздушный бой требует не только отваги, но и творчества и что командир должен сам постоянно летать.

- Ведущий - я, - говорил генерал и шел во главе эскадрилий. Он был впереди и в последнем своем полете, когда взлетел навстречу вражеской армаде. Генерал сражался [56] отважно, мастерски, и все же в круговерти воздушного боя его самолет получил повреждения, загорелся. Спасти пылавший истребитель оказалось невозможно, и Кравченко покинул его с парашютом. Но... произошел редчайший случай: пуля перебила тросик вытяжного кольца парашюта...

Это случилось 23 февраля 1943 года. Так оборвалась жизнь талантливого авиационного военачальника.

 

 

* * *

 

 

С обстановкой на фронте и в районе Ряжска познакомил меня начальник штаба ВВС 3-й армии майор Ф. С. Гудков. Правда, насчет расположения 61-й армии он ничего на знал. Где она? Вскоре я выяснил, что одна ее бригада стоит в районе станции Лев Толстой. Но до станции Лев Толстой далеко. Решил выехать в район Раненбурга, так как он поближе.

В Ряжске остался начальник штаба ВВС 61-й армии полковник И. Л. Власов. Он служил со мной на Дальнем Востоке, и здесь мы встретились вновь. Гудков выделил помещение для нашего штаба. Началась оперативная работа.

Мы приехали в Раненбург уже с наступлением сумерек. Сразу отыскали узел связи, чтобы поговорить с Ряжском и спросить Власова, как обстановка. Начальник телеграфа говорит: связь с Ряжском порвалась, восстанавливаем. Как восстановим, так вам доложим.

На следующий день я узнал, что командарм 61-й генерал М. М. Попов со штабом наконец прибыл и что армия вошла в состав Юго-Западного фронта. Об этом мне сообщил Власов. Я ему сказал, что выезжаю к генералу Маркияну Михайловичу Попову. При встрече он произвел на меня самое благоприятное впечатление. Он тоже служил на Дальнем Востоке, встретил меня очень тепло.

К 1 декабря две смешанные авиадивизии - все наши силы - были на аэродромах. Мы с М. М. Поповым слетали в штаб Юго-Западного фронта. Получили там задачу на наступление. Левофланговой армией Западного фронта стала 10-я, которой командовал генерал Ф. И. Голиков. И с ней, и с 3-й армией установили связь.

Чем ближе я узнавал генерала М. М. Попова, тем больше убеждался, что это умный, подготовленный и храбрый военачальник. Военное дело он знал отлично, мыслил оригинально и говорил очень красочно и убедительно. В трудные минуты никогда не терялся.

При полете на У-2 в Воронеж впереди показались два самолета. Я вгляделся и понял - это гитлеровцы. Пока [57] ничего не говорю командующему, и он молчит. Прижал я У-2 к лесу и думаю, если заметят фашистские летчики, придется садиться на поляну и сразу же уходить. Предупреждаю по переговорному устройству Попова: «Возможен обстрел». Он отвечает спокойно: «Я все вижу». Когда мы, снизившись, пошли вдоль опушки леса, то гитлеровцы потеряли нас из виду.

В Воронеж прилетели благополучно. Явились в штаб Юго-Западного фронта. Я представился командующему ВВС фронта генералу Ф. Я. Фалалееву и получил от него указания. Дела закончили быстро, собираемся на аэродром. И вдруг к нам в комнату входит генерал Ф. А. Астахов, в военной форме, но без знаков различия. В начале войны он командовал ВВС Юго-Западного фронта. Вместе со штабом этого фронта он летом попал в окружение в районе Киева. Долго о нем не было никаких вестей, и вот он перед нами.

Федор Алексеевич - красвоенлет гражданской войны, участник разгрома войск Колчака. Он был широко известен среди авиаторов как специалист по воздушной стрельбе и бомбометанию, в течение многих лет возглавлял высшую школу воздушного боя ВВС.

Мы были знакомы. Он говорит: «А, здорово, кум». Он меня всегда кумом звал. «Ты как сюда попал?» Я ему поведал все о себе. Потом он рассказал, как долго шел из окружения и сегодня вот его привезли в штаб фронта. У него опухли ноги. Выглядел он очень исхудавшим, усталым. Впоследствии Астахов поправился, уехал в Москву и был назначен начальником Гражданского воздушного флота. На этом посту он проявил себя прекрасным организатором. Во время героической обороны Ленинграда Федор Алексеевич руководил полетами транспортных кораблей в осажденный город. Ни на один день не прерывались эти рейсы. Летчики ежедневно доставляли до двухсот тонн продуктов и боеприпасов, вывезли за время обороны города свыше двухсот тысяч человек. Много других славных страниц вписали авиаторы ГВФ в героическую летопись войны.

В середине декабря 61-я армия выдвинулась в район Малевка, Ефремов и 24 декабря в составе вновь образованного Брянского фронта перешла в наступление в общем направлении на Волхов{3}.

Это наступление было первым в моей жизни. Я знал, [58] какие пункты мы должны взять - станции Волово, Горбачеве, южнее Тулы.

Наша авиация нанесла удары по врагу, и наконец части двинулись вперед. Командный пункт перемещался на станцию Куликово Поле. По пути к ней вспомнили, что здесь осенью 1380 года русское войско разгромило несметные полчища хана Золотой Орды Мамая.

На станции еще гремела перестрелка. Немцы с боем отходили. Вскоре наши части заняли Волово и устремились на Горбачеве. Летчики поддерживали с воздуха продвижение наземных войск. И этот пункт был освобожден. Наши части погнали гитлеровцев дальше, на запад.

31 декабря в Волово перебазировалась авиадивизия полковника Ивана Васильевича Крупского. Здесь во фронтовой обстановке мы с ним добрым словом вспомнили нашу совместную учебу, летную молодость.

В конце 1925 года мы закончили Ленинградское военно-теорегической училище. Выпускники разделились на две группы: одна хотела ехать на Качу, другая - в Борисоглебск, где также организовалась летная школа. В ожидании назначения все волновались. И наконец узнали решение командования: мы с Иваном назначены на Качу.

И вот приехали от Балтийского к Черному морю. Незабываемой была встреча с городом русской славы - Севастополем.

Выпускников нашей школы, в том числе и меня, часто спрашивают, почему она называлась Качинской, или попросту Качей? Это имя перешло к ней от реки, берущей исток в Мамашайской долине Крыма. Там была школьная зона пилотирования, где будущие летчики оттачивали свое мастерство. Потому и Кача.

Школа произвела на нас, новичков, хорошее впечатление. В широкой степи возвышались три здания, построенные еще в 1910 году. Здесь жили первый русский летчик М. Н. Ефимов, покоритель «мертвой петли» П. Н. Нестеров и многие другие прославленные представители отечественной школы летного мастерства. Мы с интересом осмотрели центральный корпус, где кроме жилых помещений для инструкторов и слушателей-учлетов, располагались учебные классы. Дальше стояли красноармейская казарма и небольшой домик электростанции с котельной. На отлете виднелись склады.

Дружелюбно встретившие нас учлеты рассказали про учебу. Большинство инструкторов - бывшие летчики царской [59] армии, лишь несколько человек - недавние выпускники этой школы.

Летать тогда учили, главным образом опираясь на физические данные курсанта, надо было иметь отличное зрение, слух, чувство равновесия. Самыми главными качествами считались воля и сообразительность. Ведь оборудование самолета состояло всего из нескольких приборов: контроля работы двигателя, показателя скорости, компаса и высотомера. Все остальные характеристики полета летчик должен был определять чутьем, проявлять сообразительность.

Каждому из нас, конечно, хотелось попасть к самому лучшему инструктору. Особенно восторженно учлеты говорили о начальнике вывозного отделения - первого на нашем пути к небу - Людвиге Юрашеке. Это немецкий летчик-интернационалист, перелетевший в Советскую Россию. Из рассказа Юрашека мы узнали, как это произошло. Однажды в расположении Первой конной армии С. М. Буденного приземлился немецкий самолет «Эльфауге». Из кабины вылез летчик, которого с интересом ждали буденновцы.

- Людвиг Юрашек, - стукнул себя в грудь немец. - Я - спартаковец.

Он рассказал, что за активную деятельность в рабочей организации был посажен в тюрьму. Когда на фронте не стало хватать летчиков, его, прошедшего летную подготовку, выпустили из заключения и доверили ему самолет. Получив задание, он полетел к линии фронта и... перелетел к нам.

- Хочу защищать Советы, революцию! - такими словами закончил свой рассказ Юрашек.

Вначале Людвиг занимался ремонтом самолетов. А когда освоился с новой обстановкой, командир стал посылать его на боевые задания. Юрашек проявил себя способным воздушным разведчиком, мастером бомбометания. После гражданской войны он пришел в наше училище инструктором.

О Юрашеке шла слава как о прекрасном летчике. Было известно также, что он не любит «маменькиных сынков». Чем отважнее и смелее учлет ведет себя в самолете, тем с большей охотой он с ним занимается.

Всех прибывающих учлетов он проверял в воздухе сам. Сначала смотрел, как новичок рулит машину, потом с каждым летал. В воздухе он делал резкие крены и развороты, наблюдал в зеркальце за поведением учлета Если убеждался, что парень теряется, плохо ориентируется в воздухе, зажимает ручку, то обычно говорил: «Слушай, молодой человек, [60] аэроплан не для тебя. У тебя нет характера». То же самое Юрашек повторял на учебно-летном совете, и учлета отчисляли. Такая «методика», опиравшаяся не на науку, а на личные впечатления и авторитет, приводила иногда к ошибкам. Некоторые отчисленные курсанты упорно добивались, чтобы их допустили к обучению, и впоследствии становились хорошими летчиками.

Учиться мне довелось в первом вывозном отделении, которым командовал Юрашек. Моим инструктором ,был его воспитанник Николай Иванович Астафьев, комсомолец, недавний выпускник Качи. Он тоже отбирал наиболее крепких курсантов, уверенно реагирующих на всякие неожиданности в полете. Поэтому и наша группа, состоявшая из пяти человек, не избежала потерь. Отчислены были неловкие, физически слабые ребята.

Все учлеты сами готовили машину к полету. Тогда применялись ротативные двигатели, при работе они выбрасывали касторовое масло, так что вся нижняя часть самолета и плоскости покрывались масляной пленкой, на нее садилась пыль. Нелегко было отмыть машину. Но еще тяжелее перекатить ее руками после посадки на старт. Рулить на работающем двигателе разрешалось только выпускникам. Преодоление этих трудностей способствовало закалке будущих летчиков, воспитанию у них трудолюбия.

Чем мне еще запомнился первый год учебы? Тогда, в 1926 году, вместе с нами, юнцами, готовились стать летчиками опытные кадровые командиры - краскомы, имевшие награды за гражданскую войну. Среди них Медянский, Рыженков, Скрипко, Коробов. Как правило, они избирались старшинами групп. Вначале и мы предложили, чтобы старшиной нашей группы стал краском Кустов - энергичный, опытный командир. Но инструктор попросил его не загружать. Второй краском Гриша Устинов сам заранее предупредил, чтобы его не выдвигали старшиной. Ливадии тоже отпросился. Я употребляю слова «попросил», «предупредил», потому что должности старшины классного и летного отделений были выборными. Когда краскомы отказались, то товарищи назвали мою кандидатуру. Командование утвердило ее.

Вспоминается первый полет с инструктором. Радостное солнечное утро. В груди все поет: я полетел! Это было блаженнейшее состояние. У меня, как говорят, «земля пошла кругом». Смотрю и думаю: как же я научусь сам летать, когда земля поворачивается - то поднимается, то опускается. [61] Конечно, я никому не признался, боялся, что отстранят от полетов. Решил: посмотрю, что будет дальше. И все учлеты так помалкивали. Спросит инструктор что-нибудь, каждый отвечал: как же, видел, знаю.

Со второго полета ощущение вращения земли пропало. Мы поняли: смотреть надо на горизонт, тогда ясно видно, что самолет накреняется, а не земля. Сразу дела пошли лучше.

На Каче родилось много традиций. Например, тому, кто впервые выпускался в самостоятельный полет, привязывали на стойки самолета красные флажки, чтобы все видели: он летит первый раз. И если из кармана инструктора торчат кончики флажков, значит, сегодня кто-то идет в самостоятельный. А они специально так делали, чтобы «подразнить» учлетов.

Все сроки нам были известны, вывозную программу закончили, значит, скоро выпуск в самостоятельный полет. Но этот день всегда наступал как-то внезапно. Инструктор старался неожиданно объявлять ученику о выпуске в самостоятельный. Опять же в воспитательных целях.

Так произошло и со мной. Когда я выполнил провозной полет, инструктор выскочил из кабины с ручкой управления. Он всегда вытаскивал ее, когда решал выпустить ученика в полет одного. Вижу, он с механиком укрепляет флажки, затем машет мне рукой и кричит: «Лети!» Меня это ошеломило: «Как? Самому лететь?» Но раздумывать некогда, поднял руку, инструктор разрешил взлет. Я дал газ и - пошел!

Теперь, вспоминая тот день, отчетливо знаю, что подготовка к самостоятельному полету прошла незаметно, поскольку я летал с инструктором, и он не дал мне времени поволноваться.

Один в воздухе. Кругом зеленая весенняя степь, вдали голубая вода, отражающая небо. Все делал «по-инструкторски». У нас заход на посадку был со стороны моря. Я знал, где надо выключать двигатель. Одно беспокоило: как выровнять и получше посадить самолет. Говорят, что первые посадки учлета - инструкторские. И действительно, посадка удалась, как и раньше с инструктором. Астафьев подошел, пожал руку, улыбаясь, спросил: «Ну как?» «Ничего», - говорю. «Ну, лети еще раз!»

Я выполнил второй полет. Тут уже и на размышление времени хватило.

Мы все больше чувствовали себя летчиками. Вскоре перешли к сложному пилотажу на учебной машине. [62]

Полетел я с инструктором выполнять зачетный полет с посадкой на чужом аэродроме. Внимательно ориентируюсь, сличая карту с местностью. Хочется пройти точно по всем ориентирам. Для удобства планшет положил на колени, придерживаю его левой рукой. Подошли к аэродрому. Я произвел расчет на посадку и начал снижаться. Пока планировал, все шло хорошо. Стал выравнивать машину - потянул ручку управления на себя, а она не идет. Земля уже близко. Сначала я подумал, что это инструктор для проверки моего умения придерживает, но вот чувствую, что он сам ее рванул - и тоже безрезультатно. Еще мгновение, и мы врежемся в землю.

Только тут я понял, что это мой планшет мешает движению ручки. Мгновенно смахнул его с колен. Ручка теперь пошла легко, но от резкого движения самолет «вспух». Я удержал его, выдержал и посадил. Инструктор сразу ко мне с вопросом: что случилось? Я ему откровенно рассказал о своей ошибке. «Ругать не буду, - сказал он, - молодец, что не растерялся и сообразил. А то зубы повыбивали бы, могло и хуже кончиться».

Инструктор сказал так вовсе не по своей доброте, а исходя из господствовавшего тогда взгляда на летное обучение. Решительность, молниеносная сообразительность ценились выше всего.

Наконец нас выпустили, но вскоре я убедился, что в частях ценят не только диплом военного летчика. На первых пора большую роль здесь сыграл авторитет Качи и обучавших нас инструкторов.

Когда мы прибыли в 30-ю эскадрилью Московского военного округа, то одновременно с нами приехали выпускники Борисоглебской школы. В отряде, где я оказался, было поровну тех и других. Пришли к командиру. Он спрашивает:

- Какую школу кончил?

- Качинскую.

- Кто был инструктором?

- Астафьев.

- Знаю, хороший летчик. И ты должен так летать, он плохих не выпускает.

Спрашивает у приехавшего из Борисоглебской школы:

- Кто инструктор?

Услышав фамилию, заключает:

- Посмотрю, как ты летаешь.

Авторитет инструктора был тогда определяющим. В подготовке летчиков сильно проявлялась его индивидуальность. [63]

Командиры верили: хороший наставник плохого летчика не выпустит. Если инструктора не знали, то обязательно проверяли новичка в полете.

Прошли первые два месяца нашей службы в части. И вот в отряде произошла катастрофа. Младший летчик Пронин, выполняя полет на Р-1, на последнем развороте перед посадкой потерял скорость. Самолет сорвался в штопор. Не сделав витка, он ударился о землю и разбился. Вместе с пилотом в самолете находился техник. Он тоже погиб.

После этого тяжелого случая в часть прибыл командующий авиацией Московского военного округа герой гражданской войны Иван Ульянович Павлов. Он прилетел на истребителе, сделал над аэродромом несколько фигур и отлично приземлился. Мы стояли в строю, смотрели и восхищались. Потом он подошел к нам, поздоровался, что-то решительно сказал командиру бригады. Тот сразу же приказал командирам трех отрядов вызвать из строя по одному летчику. От 18-го отряда вышел Амбольдт, от 22-го - я, от 24-го - Березовский.

Павлов приказал нам вывести машины из ангаров, положить на заднее сиденье по мешку с песком и привязать. Это делалось для нормальной центровки. Потом громко, чтобы слышали все летчики, объявил:

- Задание: набрать высоту восемьсот метров, сделать восемь витков штопора и идти на посадку.

Каждому дал зону, моя - над железнодорожным мостом. Задание, конечно, непростое. За каждый виток штопора высота уменьшается на 80-90 метров. Значит, выводить самолет придется перед самой землей, на высоте 100-120 метров, ошибешься на один виток и... уже не выведешь. А в памяти еще свеж трагический случай с Прониным. Может быть, Павлов и пошел на такой шаг потому, что понимал, как сильно это происшествие подействовало на летчиков.

Из головы не выходит: высота - 800 метров, 8 витков штопора, посадка. Вся бригада на нас смотрит, командующий тоже. Когда мы шли к машинам, я сказал Амбольдту:

- Слушай, ты не забудь - левый штопор делай.

У самолета Р-1 была особенность: в левый штопор он входил легче и терял меньше высоты на вводе, а это в данном случае было очень важно. Кроме того, витки получались энергичные, красивые. В правый штопор Р-1 входил неохотно, терял много высоты на вводе, и могло попросту не получиться восемь витков. Амбольдт согласился: конечно, надо выполнять левый. [64]

Он взлетел первым. Через некоторое время вырулил на старт я. Когда набирал высоту, успел заметить, что Амбольдт ввел машину в левый штопор, удачно выполнил фигуру, вывел на высоте 100-150 метров. Все прекрасно.

Теперь моя очередь. Облачность немного поднялась. Я добрался до ее нижней кромки, и высотомер показал 850 метров. Прибрал газ, задрал машину, выдержал до полной потери скорости, резко дал вперед левую ногу и пошел крутить левый штопор. Восемь витков промелькнули, как один, до того велико было напряжение. Потом дал ручку от себя, ноги поставил нейтрально. Машина послушно вышла из фигуры на высоте 100-150 метров. Радостно, что хорошо получилось. Можно садиться!

Я не заметил, как проходил полет Березовского. Увидел его только на посадке. Павлов начал разбор.

- Ну вот, - сказал он, - Амбольдт хотя и молодой летчик, а молодец! Хорошо штопорил! Объявляю благодарность! Правильно выполнил ввод, вывод, четкие витки, все хорошо.

- Руденко, - продолжал Павлов, - также удачно штопорил. Объявляю благодарность. Вот вам пример. Машина хорошо выходит из штопора, если умело управлять ею и не теряться. - Потом, повернувшись к Березовскому, с укором заметил: - Вы или не умеете выполнять штопор, или боитесь. В том и другом случае приказываю овладеть этой фигурой!

Оказывается, Березовский выполнял правый штопор, ввел в него самолет на большой скорости, и фигура не получилась. Очевидно, у него еще не было опыта. В последующем он прекрасно штопорил. И с правым штопором вполне справлялся.

Раньше на Р-1 никаких фигур пилотажа не разрешалось делать, так как считалось, что самолет не выдержит перегрузки и развалится. Позже в части поступило указание обучить летчиков на Р-1 в первую очередь штопору. В нашем отряде мастером высшего пилотажа был мой командир звена Яков Полищук. Он передал свой опыт мне и моему однокашнику по Каче Василию Титову. Талантливый и требовательный был командир.

Воспитательный эксперимент Павлов провел блестяще. Все сомнения, вызванные трагедией с нашим товарищем, были развеяны. Правда, задание он дал чрезвычайно рискованное. Мы выводили машину из штопора на высоте 100 метров, допусти кто-либо из нас малейшую растерянность [65] или неточность - и возникнет опасность. Тем более что мы с Амбольдтом молодые летчики, первый год служили после школы. Но Павлов именно и хотел доказать, что для всех летчиков штопор не опасен, только не надо трусить, бояться своей машины.

Вечером, прощаясь с нами, Павлов еще раз подчеркнул:

- Вот так и летать всем, как первые двое. И не бояться. Сами видели, самолет выходит прекрасно из штопора после восьми витков на высоте ста метров. Надо учиться летать смело, точно и уверенно.

Следует признать, что в те годы много внимания уделялось воспитанию у летчиков мужества, решительности, находчивости. Так было не только в нашей бригаде, а во всей военной авиации.

Одной из форм проверки летной выучки служили воздушные парады. Первый из них, в котором мне довелось участвовать, готовился в 1927 году в честь десятилетия Октябрьской революции. Наша авиационная бригада базировалась в Серпухове и носила громкое имя «Наш ответ Чемберлену». Центральный аэродром столицы не мог вместить всех участников парада, к нам в Серпухов посадили эскадрильи из Украинского военного округа. Тренировки прошли хорошо. Воздушный парад ожидался внушительный, но не состоялся из-за плохой погоды.

Вечером 8 ноября весь летный состав был приглашен в Большой театр. В президиуме - члены правительства и Политбюро. Председательствовал Михаил Иванович Калинин. Был доклад о развитии авиации, работе Общества друзей Воздушного Флота. Потом выступили представители авиапромышленности и летчики. Слева от М. И. Калинина сидел И. В. Сталин. В конце встречи он произнес короткое приветствие.

В 1933 году все члены Политбюро, члены правительства во главе с И. В. Сталиным приехали на Центральный аэродром. Летный состав был выстроен у самолетов. И тут Сталин выступил с речью о летчиках. Он говорил о том, что летчик - это концентрированная воля, характер, умение идти на риск. Эти слова понравились всем авиаторам. Очень четко и глубоко был охарактеризован летный труд. Это способствовало поднятию в нашей стране авторитета героической профессии летчика. Агитация партии за овладение летной профессией, призыв в крылатый строй всего отважного, смелого, что было в юном поколении нашего народа, сыграло большую роль в привлечении молодежи в авиацию. [66]

Речь произвела большое впечатление и на авиационных командиров, ибо подтвердила правильность их подхода к воспитанию высоких морально-волевых качеств. Именно смелость и решительность развивали у будущих летчиков наши авиационные школы в Каче, Борисоглебске и другие.

Теперь, оглядываясь в прошлое, мы смело можем сказать, что ставка на развитие у летчиков волевых качеств целиком оправдала себя на войне. Наши воздушные бойцы проявляли неукротимую волю в борьбе с врагом, стремились находить самые верные средства и пути к победе, действовали смело, напористо, решительно.

Я уже рассказывал, как мы начинали воздушные бои на Западном фронте, как даже при численном превосходстве врага наши летчики уничтожали фашистские самолеты.

Так, вспоминая с И. В. Крупским прошлое, мы убеждались, что правильно предвидели, каким должен быть воздушный боец, и радовались, что авиаторы нашего поколения встретили войну во всеоружии.

 

 

* * *

 

 

Приближался новый, 1942 год. Я, разумеется, не мог и подумать, что меня ждет близкая разлука с боевыми друзьями, с которыми участвовал в первых наступательных боях под Москвой. Мы готовились отметить новогодний праздник. Вдруг часов в 11 ночи меня вызвали на телеграф. Требовали на переговоры командующий ВВС Брянского фронта генерал Ф. П. Полынин и комиссар ВВС фронта генерал С. Н. Ромазанов. Они передали мне, что я назначен заместителем командующего ВВС Калининского фронта и мне надо 1 января быть в Москве.

Часы скоро должны были пробить двенадцать. Я зашел в дом, где собрались боевые друзья, поздравил всех с Новым годом и сообщил, что получил новое назначение. Погрустили по-дружески о разлуке с начальником штаба И. Л. Власовым, с комдивом И. В. Крупским - у нас было много общего, и так хорошо мы начали вместе воевать...

Получив в Москве предписание, сразу же отправился в Торжок. Приехал туда поздно ночью. Это был мертвый город. Бомбардировками с воздуха гитлеровцы разрушили и сожгли его больше, чем станции Куликово Поле и Волово, где проходил фронт.

С трудом нашел штаб ВВС фронта. Здесь встретился со своим новым начальником генералом Н. К. Трифоновым. На следующий день утром он представил меня генералу [67] И. С. Коневу, командующему Калининским фронтом. Иван Степанович в свое время возглавлял 2-ю Отдельную армию на Дальнем Востоке. Он принял меня радушно, вспомнил, как с инспекцией бывал в нашей авиадивизии, как следил за ратными делами летчиков-дальневосточников в первые месяцы войны на Западном фронте.

Иван Степанович рассказал об обстановке на Калининском фронте, о задачах, которые мы должны решить, чтобы развить успех Московской наступательной операции, о большой роли в этом нашей авиации.

Войска Калининского фронта вели бои на подступах к Ржеву. Там развивались основные события. Чувствовал я себя, словно в родных местах, так как здесь, в этом районе, воевал в 1941 году. Знал каждый населенный пункт, каждую дорогу и радовался, что отсюда мы погнали немцев на запад.

После беседы с И. С. Коневым заглянул в родную 31 авиадивизию. Командовал ею прославленный летчик нашей страны комбриг М. М. Громов, его заместителем был генерал Г. Ф. Байдуков, совершивший вместе с В. П. Чкаловым беспосадочные перелеты и легендарный полет из Москвы через Северный полюс в Америку. Один из полков возглавлял Б. А. Юмашев, напарник Громова по перелету.

Приехал я в штаб дивизии и зашел к командиру. У Громова как раз находились Байдуков и Юмашев. Особенно приятно было встретить Г. Ф. Байдукова: мы с ним вместе учились на Каче летать. Немного подождав, я сказал М. М. Громову, что не собираюсь заниматься делами, а приехал просто поговорить со своими сослуживцами, и отправился к ним. Вспомнили Дальний Восток, прибытие на фронт, успехи и промахи в начале войны. Теплая, дружеская встреча затянулась допоздна.

Вернувшись в штаб ВВС фронта, я узнал об осложнении обстановки. 39-я армия, вышедшая в район Сычевки, вела бой, по существу, в окружении. В таком же трудном положении оказались в районе Ржева части 29-й армии. Авиация должна была помочь окруженным соединениям. Государственный Комитет Обороны создал комиссию по их снабжению. В нее вошли А. И. Микоян, А. В. Хрулев, И. С. Конев. Мне поручили организовать доставку по воздуху оружия, боеприпасов, медикаментов, продовольствия. Полеты намечалось производить с аэродрома Мигалово. Для выполнения этой задачи нам дали шесть авиационных транспортных полков, летавших на самолетах Ли-2, ТБ-3, Р-5 и У-2.

В расположении окруженной 39-й армии мы посадили [68] истребители для прикрытия ее частей и транспортных воздушных перевозок. Летали наши самолеты главным образом ночью. Стоял январь. Снегопады, сильные морозы, глубокие сугробы затрудняли, а иногда и срывали полеты.

Оперативная группа ВВС фронта обосновалась в Мигалово. Оттуда самолеты с оружием, боеприпасами и продовольствием отправлялись для сбрасывания этих грузов окруженным. Истребительным полком ПВО, прикрывавшим этот аэродром, командовал майор Савенков, бывший командир 13-го истребительного полка нашей 31-й дивизии. Молодой, энергичный, принципиальный, он отлично справлялся со своими обязанностями в то беспокойное время. Сложная, быстро меняющаяся обстановка требовала действовать быстро, напористо и инициативно.

Две недели я занимался только полетами по снабжению окруженных войск, прикрытием аэродромов погрузки и выгрузки. На другом конце «воздушного моста» находился командующий ВВС 39-й армии полковник П. П. Архангельский со своим штабом. Они принимали грузы. Обеспеченные всем необходимым, войска сражались стойко, хотя и находились в сложном положении.

В середине января я уехал из Калинина в Торжок, поскольку меня назначали командующим ВВС Калининского фронта.

Условия для действий авиации становились все труднее. К тому же ощущалась нехватка самолетов в частях. Если на 1 января у нас было 117 исправных машин, то к концу месяца осталось 96: пять Пе-2, семнадцать Ил-2, семь МиГ-3, двадцать три ЛаГГ-3, четырнадцать Як-1, восемь И-15 и двадцать два И-16. Правда, с нами взаимодействовала авиагруппа генерала И. Ф. Петрова, располагавшая 42 машинами .

Но даже имеющиеся самолеты не всегда удавалось поднять в воздух из-за нелетной погоды. Но и в этих условиях наши полки вместе с группой И. Ф. Петрова совершили 4 и 5 января налеты на аэродромы врага в Ржеве и Великих Луках. Девять Ю-52 они сожгли на стоянке и один бомбардировщик До-217 сбили в воздухе. Очередной налет состоялся в ночь на 8 января. Экипажи По-2 и Р-5 взорвали тогда на станции Мостовая эшелон с боеприпасами, а в районе станции Сычевка уничтожили 20 вагонов и вывели из строя полотно железной дороги. 11 января погода позволила ударить по Ржевскому аэродрому. В результате бомбардировки было уничтожено еще пять «юнкерсов» на стоянках и четыре [69] самолета в воздухе. На значительном участке вышла из строя проводная связь противника...

Погода становилась все хуже. Часто шел густой снег, и взлетать становилось невозможно. Такое случалось и днем и ночью.

А командующие армиями требовали от авиаторов самой активной помощи войскам в выполнении поставленных задач. Находились и такие руководители, которые свои промахи объясняли недостаточной поддержкой пехоты с воздуха. Постепенно обстановка накалялась, и мне, молодому командующему ВВС фронта, приходилось довольно трудно. Однажды генерал И. С. Конев был на передовой. Звонит оттуда к нам на КП и спрашивает:

- Когда выпускаешь авиацию?

Я ему доложил, что погоды нет, взлетать не можем.

- Почему же немцы летают?

- На западе и над линией фронта, - отвечаю я, - погода подходящая, а здесь, на наших аэродромах, пурга, метель. Сейчас поднять самолеты невозможно.

Проходит некоторое время. Войска начали действовать и успеха не имели. Конев снова взял меня в работу:

- Авиация должна вылетать!

- Она не может этого сделать, - ответил я. - Ни одного открытого аэродрома, видимость менее 500 метров, идет пурга.

Он крепко обругал меня и прервал разговор. Чувствовалось, что командующий очень сердит. Да и не трудно было понять его состояние. Обстановка на фронте сложная, наступление затухает, нужно задействовать новые силы, подключить авиацию, а я ничем не мог помочь. Решил показать ленту переговоров с генералом И. С. Коневым находившемуся у нас командующему ВВС генералу П. Ф. Жигареву. Думал, заступится, а он говорит: «Разбирайтесь сами. Я вмешиваться не буду».

Решил написать командующему фронтом доклад. В резких тонах я обвинял командиров, которые не понимают, как надо применять авиацию. Они вызывают самолеты, не учитывая условий, в которых летчики могут действовать. А это приводит к ненужным потерям, которые мы не в силах сейчас восполнить. Кое-кто пытается использовать авиацию даже по мелким целям. Если удовлетворять такие заявки, авиацию можно растерять в течение одного дня.

Свой доклад я передал по телеграфу порученцу Конева и попросил передать его лично командующему. Через некоторое [70] время поинтересовался, дошел ли мой документ по назначению.

- Вручил, - сказал мне порученец. - Командующий прочитал доклад и молчит.

Я знал вспыльчивый характер Ивана Степановича, но сделал такой шаг только потому, что обстоятельства требовали безотлагательной постановки вопроса об использовании авиации.

С командующим фронтом у нас установились хорошие деловые отношения. В любое время он принимал меня с докладами, давал свою оценку обстановки, посвящал в собственные замыслы. У него стало правилом: перед тем как идти отдыхать (в час или два ночи), звонить к нам на командный пункт.

- Доложите обстановку и планы на завтрашний день, - обычно спокойно говорил он.

До его звонка я с КП не уходил. Теперь почему-то наступило молчание. Меня оно, разумеется, волновало.

Утром мне сообщили, что в штабе фронта состоится совещание командармов и руководящих штабных работников. Пригласили туда и меня. Ну, думаю, начинается...

Все собрались точно в указанный срок. Генерал И. С. Конев встал и без всякой преамбулы повел речь о результатах боевых действий войск. Я с нетерпением и нарастающим волнением ожидал, когда он перейдет к авиации. И этот момент наступил.

- Авиацию использовать не умеете, - с нескрываемым недовольством говорил командующий. - Что это за порядки? Вы хотите, чтобы она вас, как артиллерия, всюду колесами сопровождала. Погоду не учитываете. Это мощное, но дорогостоящее средство нужно применять массированно, на решающих направлениях. - И он стал давать практические указания* как это лучше делать.

Все опасения мои рассеялись. Командующий фронтом понял, что я подал ему не жалобу, а обстоятельный, хотя и резкий, доклад, что действовал так только в интересах дела. Приятно было сознавать, что тебя правильно поняли.

Когда совещание закончилось, Конев бросил мне лишь одно слово:

- Понял?

- Так точно, - ответил я.

- То-то, - заключил он с улыбкой.

Так командующий выразил свое одобрение.

Войска нашего фронта, действовавшие под Ржевом, изо [71] дня в день наращивали активность. Наземные части при поддержке авиации вели упорные наступательные бои против крупной вражеской группировки. В этих боях особенно отличились штурмовики.

Метеорологические условия оставались сложными, поэтому штурмовики летали в основном парами. 12 января летчики Дубенсков и Марков обнаружили возле одного из населенных пунктов около 50 автомашин. У некоторых из них были на прицепе орудия. Удар по противнику с воздуха оказался внезапным. Фашистам, видимо, показалось невероятным появление советских самолетов в такую погоду. Штурмовики вели огонь с бреющего полета. Одна за другой вспыхнуло несколько автомашин, начали рваться снаряды. Врагу был нанесен немалый урон.

На обратном пути наши летчики попали в метель. Плотная белесая сетка закрыла и аэродром. Но советские летчики, обладавшие железной волей и высоким мастерством, сумели при свете ракет благополучно посадить машины.

На следующий день капитан Пахнин, лейтенанты Романов и Маркелов получили задание найти и уничтожить цель в районе Воробьеве, Инчиково. Сделать это было очень нелегко, поскольку противник тщательно маскировался.

В заданном районе оказался лес. Звено капитана Пахнина сделало над ним круг, но снизу не последовало ни одного выстрела. Тогда ведущий дал по предполагаемому месту расположения противника несколько пулеметных очередей. Хитрость удалась. Лес ожил, между деревьями в панике забегали гитлеровцы. Очередной удар штурмовики обрушили на обнаруженные, несмотря на маскировку, автомашины и выявившие себя огневые точки противника. Едва звено успело выйти из атаки, как внизу произошел мощный взрыв. О силе его можно было судить по тому, как самолет лейтенанта Романова подбросило. Опытный летчик с трудом удержал машину. На земле забушевало пламя, окутанное все разрастающимся облаком дыма. Это взорвался неприятельский склад с боеприпасами.

Вечером нам стало известно, что населенные пункты Воробьеве и Инчиково заняты нашими наземными войсками. Мощными ударами с воздуха штурмовики помогли своей пехоте сломить яростное сопротивление врага.

Звену младшего лейтенанта Черного, совершавшему свой пятьдесят шестой вылет, предстояло нанести удар по артиллерии и живой силе противника в районе Гусево, Грибоедове. Низкая облачность прижимала самолеты к земле. Штурмовики [72] вышли к цели с тыла. В момент атаки от разрыва зенитного снаряда загорелся задний бак самолета ведущего. Летчик был ранен осколками в голову. На мгновение он даже потерял сознание. Но, придя в себя, он сумел собраться с силами и сбросить бомбы. Пламя тем временем перекинулось в кабину. Летчику обожгло лицо, у него загорелся комбинезон. Кровь слепила ему глаза. А до своих было еще далеко. Внизу простиралась территория, занятая противником.

Чувствуя, что силы постепенно уходят, Черный думал только об одном: во что бы то ни стало дотянуть до расположения своих войск. А если случится иначе, умереть, но не попасть в плен. Боль становилась невыносимой. Летчик повел самолет на посадку. Вдруг он увидел внизу группу немецких солдат. Черный ударил по ним длинными пулеметными очередями и взял ручку управления на себя, чтобы набрать высоту. Но не смог, силы покинули его. Самолет снова пошел вниз. Резкий удар привел летчика в сознание. Самолет его, грохнувшись о землю, развалился. Пламя разрасталось. Открыть фонарь Черному не удалось: его заклинило. Разбив целлулоид, летчик выбрался на плоскость. По глубокому снегу отполз от горящей машины. Вокруг - ни души. У раненого хватило сил только на то, чтобы добраться до какого-то сарая. Потом он потерял сознание.

Полуживого летчика подобрали наши пехотинцы и сразу отправили в госпиталь. После продолжительного лечения младший лейтенант Черный вновь вернулся в родной полк. Перед отъездом на фронт в Кремле ему были вручены два ордена - Красного Знамени и Красной Звезды.

Запомнился еще один эпизод. Это случилось в феврале 1942 года. Из Мигалово в расположение 39-й армии мы послали несколько самолетов У-2. Они должны были доставить туда боеприпасы, продовольствие и некоторые документы. Находившийся при армейском штабе полковник П. П. Архангельский сообщил, что все машины дошли благополучно. А через некоторое время от него поступило новое донесение: самолеты вылетели обратно. На маршруте их застал сильный снегопад. Летчики и в этих условиях сумели добраться домой. А один не вернулся.

Офицеры штаба связались с соседними аэродромами, но и там нашего самолета не оказалось. Мы решили, что он сел на территории, занятой противником. И вдруг на следующую ночь вернулся наш пропавший У-2. [73]

- Где же вы были? - спрашиваю у летчика.

- Докладываю, - отвечает он и достает из люка мешок с бумагами.

Видя наше удивление, он рассказал:

- Пурга поднялась такая, что ничего не было видно. Когда заметил еле различимую полянку, посадил самолет. Огляделись мы со штурманом, затащили машину в лес и стали маскировать ее ветками. Неожиданно перед нами появился мужчина в полушубке с автоматом. «Идите за мной»,-строго приказал он без всяких распросов.

Мы - за оружие. А он спокойно заметил:

«Бросьте этим заниматься. Идите за мной. Самолет перевезем на другое место, оставлять его у дороги нельзя».

Я спросил: «Кто вы?» «Партизан»,-отвечает. Мы со штурманом пошли за ним. В глубине леса оказалась землянка. Когда вошли туда, увидели старшего лейтенанта, одетого по всей форме. Заметив наше удивление, он сказал:

- Я командир партизанского отряда Соловьев. Как вы сюда попали?

Я объяснил, что, выполняя задание, попал в пургу, дальше лететь стало невозможно.

- Откуда вы?

Я не хотел отвечать. Тогда старший лейтенант предъявил свой документ.

- Чтобы вы не сомневались, расскажу вам об отряде, - спокойно заговорил он. - Мы организовали его в прошлом году из бойцов, оказавшихся в окружении. Достали оружие, взрывчатку, радиостанцию. Хорошо знаем, где сражаются войска Калининского фронта, и поддерживаем их ударами по вражеским тылам. В районе Сычевки хотели пробиться к своим, но потом решили, что здесь мы принесем больше пользы. Действуем в основном на дорогах, взрываем автомашины, уничтожаем живую силу врага.

Партизаны замаскировали самолет в лесу, а затем накормили летчика и штурмана. У них нашелся и бензин для заправки машины. Едва начало светать, как экипаж У-2 собрался в обратный путь. Когда выкатили самолет на поляну, партизаны принесли мешок с документами.

- Передайте их командованию фронта.

Кроме того, командир вручил летчику пакет с отчетом о боевой деятельности партизанского отряда.

У-2 благополучно возвратился на свой аэродром. Мешок с документами сразу же был доставлен в штаб фронта. Там оказались удостоверения, изъятые у убитых фашистов, [74] в том числе у одного генерала, а также советские паспорта, отобранные у казненных партизанами предателей. Командующий фронтом приказал послать к старшему лейтенанту Соловьеву специальный самолет, передать партизанам благодарность Военного совета и узнать, как лучше связаться с другими отрядами народных мстителей.

...В середине февраля произошло событие, которое могло ослабить силу наших ударов с воздуха. В начале войны авиация, как известно, организационно делилась на армейскую, находившуюся в подчинении командующих ВВС армий, и фронтовую. В ходе тяжелых оборонительных боев почти все авиачасти армейского подчинения остались без самолетов. Для решения наиболее важных боевых задач Ставка организовала специальные авиационные группы, которые потом вошли в ВВС фронтов, и это усилило их мощь. А армейская авиация не усилилась.

Командармы настойчиво требовали машин для своих ВВС. Они обращались по этому вопросу и к командующему фронтом, и к представителям Ставки. Отдавать им самолеты - значило дробить Военно-Воздушные Силы, ограничивать возможности для использования их на решающих направлениях. Однако в феврале 1942 года Ставка все же приняла решение о передаче армиям авиачастей фронтового подчинения. Это, конечно, было шагом назад в боевом использовании авиации.

...Я получил запрос из Москвы. Заместитель начальника штаба ВВС вызывал комбрига Громова. На телеграмме я написал: «Громова командировать в Москву, в командование дивизией вступить Байдукову». Это соединение было укомплектовано по особым штатам. Кроме начальника штаба комдив имел еще заместителя. Такое указание дал И. В. Сталин, когда посылал на фронт прославленных героев Громова, Байдукова, Юмашева.

Прошел день. Организация полетов целиком захватила меня. А тут еще к нам прибыл командующий ВВС П. Ф. Жигарев. Я и забыл про ту телеграмму. И вдруг Москва вызывает меня к телефону. Заместитель начальника штаба ВВС спрашивает:

- Сергей Игнатьевич, кто снял Громова с должности командира дивизии?

- Громова никто не снимал, - отвечаю я.

- Подтвердите телеграфом этот разговор, - попросил заместитель начальника штаба ВВС. Я подтвердил.

Стало ясно, что произошло какое-то недоразумение, [75] и я решил проверить, как оформил штаб мое приказание о командировании Громова в Москву. Через некоторое время принесли текст приказания: «Комбригу Громову сдать дивизию Байдукову и выехать в Москву в ВВС. Руденко. Ефимчук». Ефимчук был военным комиссаром ВВС Калининского фронта. Я удивился такому вольному изложению моей резолюции. Ведь мы с военкомом не подписывали такую телеграмму. Кто-то допустил серьезную оплошность. И как узел связи мог передать не заверенное мной распоряжение? Начали разбираться. Вот уже 5 часов утра, а концов никак не можем найти.

Заглянувший в нашу комнату генерал Жигарев удивился тому, что у меня собралось так много людей.

- Что у вас тут произошло? - спросил он.

Я доложил ему обо всем.

- Напрасно шумите, - с улыбкой заметил командующий ВВС. - Все правильно, кончайте шум. Докладывайте обстановку.

Началась боевая работа. А к вечеру из Москвы поступило приказание: «Жигареву немедленно явиться в Москву. Вызывает Верховный Главнокомандующий». Павел Федорович попрощался с нами, сел в машину и уехал.

На следующее утро он позвонил мне. Голос у него был озабоченный.

- Не волнуйтесь, - старался успокоить меня Жига-рев. - Все будет в порядке. К вам едут.

Я все понял... В дальнейшем моя догадка подтвердилась.

Комбриг М. М. Громов - выдающийся летчик - пользовался у И. В. Сталина большим авторитетом. Командовать дивизией он послал Михаила Михайловича для тою, чтобы тот приобрел на фронте боевой опыт. Когда закончилась Московская битва, Сталин вызвал Громова на беседу. В конце разговора Верховный сказал:

- Желаю вам успеха, возвращайтесь в дивизию.

- Мне некуда ехать, - ответил Громов.

- То есть как некуда?

- Меня сняли с должности.

- Кто снял с должности?

- Руденко!

Вот тогда-то и поступил к нам первый запрос: кто снял с должности Громова? Потом второй, третий... Мы едва успевали давать объяснения. Признав их неубедительными, Сталин решил снять с должности не только меня, но и военного комиссара, начальника штаба, начальника связи... [76]

Как-то вечером ко мне на квартиру зашли Громов, Дагаев и Бабак. Я сразу догадался, что это новое командование ВВС Калининского фронта. Громов показал мне приказ Верховного: «Комбриг Громов назначается командующим ВВС Калининского фронта. Командующий ВВС Калининского фронта генерал-майор авиации Руденко направляется в распоряжение командующего ВВС». Снимаю телефонную трубку и докладываю И. С. Коневу о прибытии нового командующего ВВС.

- Завтра утром приезжайте ко мне вдвоем, - говорит Иван Степанович.

И вот мы у Конева.

- Очень сожалею, что так произошло, - говорит он. - Я просил Верховного за вас, но ничего не получилось.

Иван Степанович приказал мне сдать дела и убыть в Москву. На прощание посоветовал не унывать. И мы расстались.

Обидно и горько было уезжать с Западного направления. Здесь начался боевой путь нашей дивизии, пережиты тяжелые дни битвы под Москвой. В сражениях за столицу мы получили закалку и первый боевой опыт.

Как выросли бойцы, командиры и политработники за эти восемь месяцев войны! Прежде всего мы научились организовывать и осуществлять взаимодействие авиации с сухопутными войсками.

В горниле войны рождались новые тактические приемы Мы поняли и крепко усвоили, что для победы в бою нужно быть всегда новым, «неизвестным» для противника, добиваться внезапности, действовать исходя из конкретной обстановки. Командиры приобрели твердые навыки по организации управления частями и подразделениями.

 

 

* * *

 

 

Прибыв из Калинина, мы поселились в гостинице Центрального Дома Красной Армии. В штабе ВВС мне сказали: «Жди». Так прошло два дня. В Москве было осадное положение. После 10 часов вечера движение по улицам прекращалось .

Чтобы мы не скучали, мне и другим прибывшим в столицу товарищам дали билеты на концерт в Дом Союзов. Поехали все вместе. Там я встретил двух однокашников по академии имени Жуковского, в то время уже эвакуированной на Урал. Они служили в академии и приехали в Москву в командировку. В антракте мы покурили, побеседовали. [77]

Один из них и говорит: «Концерт серенький, не хочется больше слушать, поедем к нам, посидим часок-другой». Я согласился. Оделись и поехали. Заговорились и не заметили, как промелькнул вечер. Друзья говорят: «Ты сейчас не доберешься, уже одиннадцатый час, оставайся у нас. Переночуешь, а завтра утром поедем вместе. Нам тоже нужно явиться в ВВС».

- Ну хорошо, - дал я согласие.

Переночевали, а рано утром выехали. Я решил сначала заглянуть в гостиницу. Прибыл туда часов в восемь. Поднялся к себе на этаж, а на доске ключа не оказалось. Пошел к дежурной. Она с кем-то разговаривала по телефону. Увидев меня, воскликнула:

- А вот он сам. Передаю трубку.

Звонил порученец Жигарева:

- Командующий уехал из штаба недавно, уже из дома позвонил и сказал: как вас найдут - предупредить, чтобы никуда не уходили.

Примерно часов в двенадцать дежурная снова позвала меня к телефону. Опять звонил порученец Жигарева.

- За вами послана машина. Павел Федорович скоро будет в штабе.

Когда я приехал в штаб, командующего еще не было там. Порученец стал рассказывать, как меня искали всю ночь. Вскоре появился Жигарев и жестом пригласил меня в кабинет.

- Понимаешь, какой скандал получился, - заговорил он озабоченно. - Был я у Сталина на докладе. Принял он меня примерно в двенадцать ночи. Когда кончил докладывать, Сталин сказал: «Ну-ка, покажите мне этого Руденко». Позвонил в штаб - там тебя не оказалось. В гостинице - тоже. А уже час ночи. Стали тебя искать. Сталина я заверил, что ты сейчас будешь. Сижу у Поскребышева и жду.

Звонок от Сталина. Спрашивает:

- Нашли?

- Нет, товарищ Сталин.

- Ищите.

Проходит час, другой, третий. Поскребышев всех поднял на ноги: пропал генерал. В пять утра меня вызывает Сталин, спрашивает:

- Где Руденко?

- Не найдем, товарищ Сталин.

- Пьянствует где-нибудь ваш генерал.

Я ему говорю: [78]

- Товарищ Сталин, он не пьет.

- Ну так где же он?

- Не знаю.

Словом, влетело мне по первое число. А твое дело, по-моему, совсем труба. Никуда не отлучайся, жди вызова. Жигарев вызвал порученца и предупредил:

- Его никуда не выпускать, пусть сидит здесь. И сразу выезжает, если Сталин позвонит.

Меня даже в столовую не отпустили. Пришлось обедать прямо в секретариате командующего. «Совсем потерял доверие», - невольно подумалось мне.

Примерно в шесть вечера раздался телефонный звонок. Павел Федорович распорядился, чтобы мне дали машину и привезли к нему на квартиру. Командующий заранее вышел из дома. Когда мы подъехали, он уже ждал нас у ворот.

- Поедем в Кремль, - отрывисто бросил он, садясь в машину. - Сталин приказал привезти тебя к нему.

«Нехорошо получается, - не без тревоги размышлял я. - На фронте с Громовым недоразумение вышло, в Москве опять скандал». А Жигарев и не собирался меня успокаивать:

- Не думал, что он будет с тобой возиться. Но вот приказал приехать вдвоем.

В Кремле машина остановилась у дома, где находился рабочий кабинет Верховного Главнокомандующего. Когда шли по длинному коридору, Павел Федорович спросил у меня:

- Зачем ты комдива аристократом назвал? Меня уже дважды на Политбюро за твои слова гоняли.

Я совсем расстроился:

- Не помню даже такого случая.

А Жигарев не унимался:

- Сталин обязательно спросит у тебя об этом. Какое обидное название придумал.

Зашли в приемную. Поскребышев говорит: «Вас ждут» - и открывает дверь. Вот как, думаю, и опомниться не дали.

В кабинете кроме Верховного Главнокомандующего находились Г. М. Маленков, Б. М. Шапошников, генерал-лейтенанты Ф. И. Голиков и Я. Т. Черевиченко. Не прекращая разговора, Сталин поприветствовал нас с Жигаревым жестом руки.

Насколько я понял, они беседовали о Брянском фронте, на котором сменялись командующие: вместо Черевиченко назначался Голиков. Предполагалось, что на этом фронте должны были начаться активные боевые действия. [79]

Слушая разговор, я постепенно осваивался с обстановкой. Однако волнение не проходило.

В голове мелькнула мысль: почему Сталин принял нас во время разговора о Брянском фронте? Видимо, он в какой-то степени связан с нами.

А Сталин спокойно прохаживается по кабинету. Наконец он остановился у письменного стола, взял курительную трубку и легонько постучал ею о пепельницу. Затем набил ее табаком из разломанной папиросы и раскурил. Все это он делал молча. Присутствующие тоже молчали. Сталин медленно отошел от стола к окну, неожиданно повернулся ко мне и сказал:

- Авиация у нас очень плохо используется. - Помолчал, обвел взглядом присутствующих и продолжал: - Варварство проявляют авиаторы, не хотят изучать современные приборы, летают по наземным ориентирам - вдоль железных дорог и рек, часто блудят, не выходят на цели. Все это снижает эффективность наших ударов с воздуха. Почему у вас на фронте так делается? - спросил он, махнув рукой в мою сторону.

- У нас так не делается, товарищ Сталин, - отвечаю я. - Летчики летают хорошо и не блудят. Наши истребители с Урала до фронта за день долетели, четыре посадки сделали.

Когда заговорил, волнение сразу улеглось. Я стал рассказывать, как дивизия начала воевать, как шли дела на Калининском фронте. Потери мы несли не из-за недооценки приборов, а из-за сложной погоды. Бывает, что экипажи иногда приходят не туда, куда нужно, но такое случается редко.

- Таких случаев слишком много, - прервал меня Сталин. - У вас и по железке ходят, и по шоссе, других методов ориентировки не признают. Авиационная культура не в почете. Хуже того, в ВВС такие порядки, что тех, кто борется за летную культуру, аристократами зовут. Почему вы комдива аристократом назвали?

Я обомлел от этих слов. Но бывает же так: в критическую минуту память вдруг воскрешает то, что никак не удавалось вспомнить. Случай был давний и имел длинную предысторию. Но изложить его надо было как можно короче. Ведь передо мной члены правительства, им каждая минута дорога.

- Комдива я совсем за другое назвал аристократом. Перед нами командующий фронтом поставил задачу - [80] произвести налет на вражеский опорный пункт, расположенный в деревне Мончалово. Вечером я отдал приказ командирам дивизий и распорядился, чтобы завтра в пять утра они лично доложили мне телеграфом или по телефону о принятых ими решениях. Все доложили вовремя, а командир одной из дивизий передоверил это дело начальнику штаба.

- Где ваш командир? - спросил я у него.

- Спит, - отвечает он.

- Что это за аристократ? - говорю. - Поднять. Увлекшись, я не заметил, как Сталин подошел ко мне и, сделав жест рукой, спрашивает:

- И поднял?

- И поднял, - отвечаю, сопроводив слова таким же жестом.

- И он доложил вам?

- Доложил...

Сталин как бы подзадоривал меня репликами и жестами. Волнение мое прошло.

- Дело в конце концов не в обидах, - сказал Сталин. - Почему все-таки техника в ВВС так плохо используется?

Я стал рассказывать, в каких сложных условиях приходится летать людям, как отражается на боевой деятельности авиачастей острая нехватка самолетов. Кроме того, авиацию часто распыляют, вместо того чтобы в нужных случаях собирать ее в кулак.

Разговор был серьезным и предметным. Я сразу понял, что Сталин очень хорошо знает положение дел в авиачастях.

После небольшой паузы Верховный Главнокомандующий, обращаясь к Жигареву, спросил:

- Ну, куда его девать?

- Товарищ Сталин, - ответил Павел Федорович, - я вам уже докладывал по этому вопросу. Есть проект приказа.

И положил документ на стол. Все молчали. Прежде чем подписать приказ, Сталин снова обратился ко мне:

- Мы хотим назначить вас командующим авиационной группой Ставки Верховного Главнокомандования. Эту группу мы решили организовать так, чтобы держать авиацию в своих руках. А то командующие фронтами используют ее не всегда целеустремленно, распыляют: туда немножко, сюда немножко. В итоге нигде эффекта нет. Нужно наносить мощные удары с воздуха. Для того и создаем сильную авиационную группу, которая будет подчиняться непосредственно Ставке. Использовать ее командующие фронтов могут только с нашего разрешения по вашему докладу. В исключительных [81] случаях можете на месте принять решение, а потом сразу же доложить об этом. Главное не распылять авиацию. Сумеете возглавить такую группу?

- Сумею, - ответил я.

Сталин подписал приказ и пожелал мне успеха.

Из кабинета я вышел вместе с новым командующим Брянским фронтом Ф. И. Голиковым. Он слышал весь разговор и хорошо запомнил требование Верховного использовать авиацию массированно.

В Москве я немного задержался: надо было подобрать начальника штаба и инженера. Ведь группа включала десять полков. Такую силищу тогда имел не каждый фронт. Требовалось квалифицированное руководство.

- Ладно, - согласился Жигарев, - подбери тех, в ком уверен.

Начальником штаба я попросил назначить Ф. С. Гудкова - умного, энергичного и спокойного человека. Он мне понравился еще в Ряжске. Теперь от служил в штабе ВВС 3-й армии Брянского фронта.

Инженером по моей просьбе назначили В. Емельянова, которого я знал с 1927 года, когда служил в Серпухове. Тогда он был техником моего самолета. Машину за номером три, или, как мы говорили, (стройку», он всегда готовил к полетам на пятерку. Потом Емельянов окончил Военно-воздушную академию имени Жуковского и стал квалифицированным инженером.

Остальных специалистов для группы подобрали кадровики.

С командующим ВВС Брянского фронта Степаном Акимовичем Красовским мы встретились как старые знакомые. Ведь я не виделся с ним с 1936 года.

Штаб фронта находился в Ельце. Здесь отвели несколько домов и для руководящего состава нашей группы.

Заместителем у Красовского был Ф. П. Полынин, заместителем по политчасти С. Н. Ромазанов. Во время первой же встречи я рассказал им о разговоре с И. В. Сталиным, о том, как он определил положение и назначение нашей группы.

- Хороший нахлебник объявился, - с усмешкой заметил Красовский. - Никаких приказов ему не отдавай, задачи не ставь, а всем необходимым снабжай. Пожалуй, ты и командовать нами станешь.

- Что ж, обжалуй решение Верховного, если оно тебе не нравится, - в том же шутливом тоне ответил я. [82]

- Ну как же? - уже всерьез возразил Красовский. - Всегда было так: кто приезжает во фронт, подчиняется и командующему ВВС, и командующему фронтом, а тут поди ж ты - без подчинения. Я этого понимать не хочу и буду ставить тебе задачи.

- Ты можешь, конечно, ставить задачи, - спокойно сказал я. - Но выполнять мы будем только такие, которые отвечают положению о группе, утвержденному Ставкой.

- Как же мы будем взаимодействовать, если на каждый удар с воздуха тебе нужно спрашивать разрешение? - не унимался Степан Акимович.

- Ничего особенного тут нет, - пояснил я. - С Москвой у нас постоянная прямая связь. Потребуется не больше минуты, чтобы вызвать Ставку и доложить о принятом здесь решении.

Так, полушутя, полусерьезно, мы «попикировались» со Степаном Акимовичем, а потом пошли на доклад к командующему фронтом. Я доложил генералу Ф. И. Голикову, как идет сосредоточение частей авиагруппы, какие нам отвели аэродромы. Беседа была деловой и сердечной, без каких-либо трений и разногласий при решении конкретных вопросов.

Когда все было выяснено, Красовский вдруг спросил:

- Товарищ командующий, что же получается? У нас теперь второй авиационный начальник будет?

Филипп Иванович разъяснил:

- Думаю, главное состоит не в том, кто кому должен подчиняться. Важно как можно эффективнее использовать авиацию. Такой ударной силы сейчас ни на одном фронте нет.

- На использование группы, - продолжал Голиков, - нам придется спрашивать разрешение. Это будет делать или ее командующий, или я сам, если того потребует обстановка.

Так мы с самого начала определили наши отношения.

На Брянском фронте я встретил людей, с которыми довелось дойти до конца войны. О Степане Акимовиче Красовском я уже упоминал. Не могу не сказать теплых слов о генерале Алексее Семеновиче Жадове. Для нашей группы выделили аэродромы в расположении 3-й армии, начальником штаба которой он был. Мне предстояло побывать там. По пути к командиру 42-го авиаполка Федору Ивановичу Шинкаренко (ныне генерал-полковник авиации, Герой Советского Союза) я заехал в штаб 3-й армии, здесь и познакомился [83] с Жадовым. Первая же беседа расположила меня к нему - это был эрудированный, хорошо знающий свое дело генерал и приветливый душевный человек.

Учитывая, что на автомашине дальше ехать невозможно, он дал мне верховую лошадь. На ней, к удивлению авиаторов, я и прискакал к площадке Выползово. Мне хотелось посмотреть истребитель ЛаГГ-3, вооруженный 37-миллиметровой пушкой конструкции Б. Г. Шпитального. Летчики этого полка проводили ее испытания в бою. Оружие .оказалось довольно мощным. Летчики-истребители были очень довольны им. Шинкаренко рассказал мне, что звено ЛаГГ-3 в скоротечном воздушном бою уничтожило огнем из новых пушек три самолета противника. Но летчики указали и на существенный недостаток этого оружия - малый боекомплект. Некоторые экипажи израсходовали все снаряды за одну атаку. Кроме того, истребители подметили потерю скорости самолета при стрельбе длинными очередями.

Появление «ястребков», вооруженных пушками крупного калибра, насторожило немецко-фашистское командование. Противник усилил разведывательные полеты, пытаясь обнаружить аэродром, где базируются «лаги». Это подтвердил вражеский летчик, сбитый в районе Выползово. Было решено переброеить 42-й полк в более безопасное место для продолжения испытаний нового оружия. Кстати, прошли они довольно успешно. Пушка калибром 37 мм, правда конструкции не Шпитального, а А. Э. Нудельмана, поскольку у нее оказался больший боекомплект, пошла в серийное производство. Но установили ее уже на новом истребителе Як-7.

По возвращении в штаб мне довелось участвовать в организации массированных налетов на наиболее важные цели. Они были утверждены командующим фронтом. Я позвонил в Ставку, доложил о замысле А. М. Василевскому. Он сказал: «Через некоторое время получите ответ». И буквально через пять минут пришло сообщение: «Ваше решение утверждается». Нанесли мы несколько ударов. Для меня и для штаба это было большой наукой, поскольку ранее мы не осуществляли массированных налетов. И теперь, кажется, все убедились, как велика их эффективность.

Наступил период весенней распутицы. Посоветовавшись со Степаном Акимовичем, мы пришли к выводу, что группу нужно убирать с переднего края. Полки перелетели в тыловой район базирования и занялись там боевой подготовкой.

Еще до переезда на новое место мне довелось встретиться [84] с недавно назначенным первым заместителем командующего ВВС Александром Александровичем Новиковым. Невысокого роста, с открытым умным лицом, он сразу привлекал к себе внимание. Когда я пришел в штаб, он вел разговор у карты с начальником штаба и офицерами оперативного отдела Речь шла о постановке задач бомбардировщикам, о расчетах на бомбометание. Мне очень понравились мысли, высказанные Александром Александровичем. Позже я узнал, что Новиков, будучи командующим ВВС Ленинградского фронта, руководил действиями подчиненных ему авиачастей на строго научных основах. Боевая работа авиации под Ленинградом являлась тогда образцом организованности, правильного использования всех ее родов в тактическом и в оперативном масштабах.

Новиков умело анализировал боевой опыт авиачастей под Ленинградом, доказательно пропагандировал его.

Когда я переехал на новое место, то узнал, что А. А. Новиков назначен командующим Военно-Воздушными Силами Красной Армии. Генерал-полковник П. Ф. Жигарев возглавил авиацию на Дальнем Востоке, где обстановка сильно осложнилась. У наших границ сосредоточилась миллионная Квантунская армия, включавшая и крупные военно-воздушные силы.

Новый командующий ВВС Дальневосточного фронта генерал Жигарев имел большой опыт боевой подготовки авиации. Когда началось ее перевооружение, он умело организовал изучение и освоение личным составом новой авиационной техники.

Встречаясь с А. А. Новиковым, я заметил, что он обладает острым чувством нового. Он считал своей святой обязанностью обобщать лучший опыт и внедрять во всех частях.

С Александром Александровичем встречались командиры всех степеней. Каждый из них получал от общения с ним много важного для себя. Чтобы не быть голословным, скажу: широкое использование радио для наведения истребителей - одна из многих заслуг А. А. Новикова. Он широко и удачно применил современную радиотехнику сначала на Ленинградском, затем на Сталинградском фронте, в воздушных боях на Кубани и в других сражениях Великой Отечественной войны.

По примеру командующего ВВС и остальные наши командиры постоянно вели поиск наиболее эффективных методов управления боевыми действиями авиации в воздухе. Это приносило все более ощутимые результаты. [85]

Дальше