Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Чужая земля

Фронт стремительно откатывался на запад. Наши войска завершали освобождение Белоруссии, очистили от гитлеровцев Брест, Гродно, вступили в Литву, упорно пробиваясь к Восточной Пруссии. Ненависть народная призывала задушить фашистского зверя в его собственной берлоге. Но для того чтобы сделать это, мало одной ненависти. Нужно разведать тылы врага, незримо побывать в самой его берлоге, посмотреть, что она собой представляет, чем уязвима. С этой целью мы летим, разместившись в самолете на скамейках вдоль бортов по пять человек, отяжеленные экипировкой, как мулы, навьюченные до предела. Ведь нужно захватить все, без чего не обойтись в глубоком тылу врага.

Над горизонтом еще во всю ширь полыхает багровая заря. Разморенная за день июльским солнцем земля отдалялась от нас с каждой минутой. В самолете заметно похолодало.

Из пилотской кабины вышел инструктор, сопровождающий нас до места высадки.

— Высота три тысячи пятьсот метров, — сказал он. — Под нами линия фронта.

Я неуклюже повернулся, задев локтем сидевшего рядом Юзика Зварику, прильнул щекой к окошку.

Внизу, в зыбкой темноте, видны тусклые, словно игрушечные, огни пожарищ.

— Вскоре пойдем на снижение, — после паузы добавил инструктор.

Нам не нужно было объяснять значение этого сообщения. Над линией фронта летим повыше, чтобы не достали огнем простого стрелкового оружия, не стать легкой добычей зениток. Потом пойдем на снижение, чтобы нас трудно было обнаружить вражеским ночным истребителям.

Стараясь как-то отвлечься, избавиться от неприятного напряжения, я начал рассматривать своих товарищей, пытался угадать их самочувствие, о чем они думают. Троих я знаю хорошо. Вместе были в разведгруппе «Чайка», под Минском, немало лесных троп исходили, так и хочется сказать: не один пуд соли съели, но тут уж придирчивый читатель может усомниться — соли-то как раз и не хватало в тылу врага, часто без нее приходилось обходиться. Что правда, то правда. Не раз несоленое варево хлебали. Особенно это было не по нутру Юзику Зварике.

Вот он теперь все ерзает, косится в окно, тяжело сопит, то и дело посматривает на потолок, где мерцает сигнальная синяя лампочка.

«Юзик нервничает, — отметил я про себя, — и скрыть этого не умеет. Да, видно, и не старается, не думает об этом. Зачем, перед кем маскироваться — перед такими же, как сам?» Все в минуты особой тревоги, опасности раскрываются, становятся самими собой. Зварика — мой земляк, плотник из деревни Дягильно Дзержинского района.

Далеко осталась наша родная Минщина... Не думал он, что придется лететь в эту проклятую Пруссию. Столько деревень погорело — строить собирался, когда прогонят фашистов из Белоруссии.

Пашку Крылатых непривычно видеть без очков. Теперь он их надежно спрятал, чтобы не потерять, не раздавить во время прыжка. Откинулся, на сколько позволяет парашютный ранец, и смотрит в одну точку широко открытыми, но, кажется, ничего не видящими глазами. Если долетим, это будет его четвертый прыжок в тыл врага. Помню его прилет к нам в группу «Чайка». Под Минском было это. Стояла тихая весенняя ночь. Небо было чистым, неспокойным, сновали самолеты, и мы не решались заранее разжечь костры, чтобы не привлечь внимания врага. Звук своего узнали сразу. Мгновенно по команде хлопцы подожгли политый бензином хворост. Пламя шугануло, ослепило всех нас на мгновение. Сверху сразу заметили его, потому что наш «ЛИ-2» сделал виток — и показались на фоне темного неба белые купола парашютов. На одном — груз. На другом — Павел Крылатых. Живописный был наш партизанский «аэродром». Стеной вокруг зеленой поляны стоял лес. Как раз черемуха цвела, а в чаще еще кое-где снег пятнами уцелел.

С Пашкой мы сошлись. Между делом любили побродить, поговорить на отвлеченные от войны темы. Больше студенчество вспоминали. Я в Ленинграде учился. Историком готовился стать, Павел ушел на фронт из Свердловского горного института. Один год осталось доучиваться...

Там, в Белоруссии, все было проще. Хоть и в глубоком тылу врага, но свои, на земле на родной встретили его.

Теперь встретить могут только враги. Но Пашка думал; конечно же, не о себе. Командир группы — за всех и за все в ответе. Его узкое лицо, испещренное следами перенесенной в детстве оспы, было неподвижным, похожим на скульптуру, высеченную из серого ноздреватого камня.

Подумать было над чем. Как придется действовать на территории врага без проводников, без связных, к которым так привыкли мы в Белоруссии? Да и жили разведчики под пологом надежной защиты у партизан. А что ждет нас в Восточной Пруссии — никто не знает. По карте мы изучали местность, район высадки. Все леса прусские испещрены линиями на равномерные кварталы. Нам известно, что линии эти — просеки с улучшенным земляным покрытием. Значит, по ним может передвигаться автотранспорт. Любой из этих квадратов можно окружить очень быстро и прочесать. Своеобразные ловушки...

Я перевел взгляд на Генку Юшкевича, нашего юнгу, и сразу посветлело на душе. Его лицо излучает восторг и любопытство. Рад, что удалось улететь с нами. Шутка ли сказать — к самим фрицам, в то самое место, откуда в 1941 году Гитлер начал поход на восток, в ту самую Пруссию, откуда начинали свои крестовые походы немецкие псы-рыцари! Неизвестность нас тревожит и волнует, Генку — она приводит в восторг. Детская наивность! Жажда романтики, проникновения в неизвестность затмила в нем все остальные чувства... Эти трое мне ближе, понятнее. Остальных не знаю еще. Придется — если придется — знакомиться на прусской земле. Два Ивана — Мельников и Целиков — трактористами до войны работали на Гомельшине в родных колхозах. Радистка Аня, едва познакомившись, стала дразнить их песенкой «Прокати нас, Петруша, на тракторе...»

Голос у нее звонкий, приятный. Теперь сидит рядом с другой радисткой Зиной Бардышевой. Лица ничего не выражают. Женщин по лицам прочесть никак не могу. Они всегда казались мне загадочными и непонятными. Не могу угадать, что у них на душе.

— Бьют по нас! — громко говорит Юзик, уткнувшись в окно лицом.

Я повернулся и тоже увидел, как огненные нити пронизывают густую мякоть ночного неба. Они вспыхивают и гаснут то справа, то слева откуда-то сверху, А наш «извозчик» впритирку к земле упрямо пробивается вперед.

Внизу, впереди, сверкнуло холодным белесым отливом. Это показалась Балтика. Не было оснований сомневаться, что мы не сбились с курса. Значит, отсюда, от залива Куришес-Гаф, немного юго-западнее лежит основная прусская цитадель — Кенигсберг. Первоклассная морская и сухопутная крепость. Самолет накренился, пошел на разворот, и море стеной встало за бортом, отодвинув вверх звездное небо настолько, что на мгновение оно совсем исчезло из нашего взора. На развороте «извозчик» набрал высоту. Екнуло сердце: нужно готовиться к прыжку. Назойливо замигала сигнальная лампочка, пронзительно задребезжал звонок. Мы поднялись, балансируя в качающемся самолете, построились друг за другом и с лихорадочной торопливостью спешили зацепить за трос, протянутый под потолком самолета, вытяжные фалы своих парашютов.

Инструктор держит руку на задвижке люка. Жестом призывает нас не торопиться, сосредоточиться, пока самолет еще не набрал высоту, нужную для того, чтобы парашюты успели раскрыться до приземления. Покидать самолет лучше на минимальной высоте, чтобы не занесло далеко друг от друга.

Павел Крылатых приготовился прыгать первым, я — последним.

Есть такое правило, что самый тяжелый должен оставлять самолет первым, потому что его парашют снижается быстрее, может настичь кого-либо в воздухе, а такое столкновение опасно. Но это правило не было взято во внимание, руководствовались более важными соображениями, что вытекали из поставленной каждому из нас задачи. Так вот и случилось, что мне, самому тяжелому в группе, довелось прыгать не первым, а последним. Да в конце концов опасность от нарушения такого правила была совсем ничтожной по сравнению с тем, что ждало нас внизу, на чужой земле. Я видел, как черная пасть дверей проглатывала одного за другим людей, которых свела война, нелегкая судьба разведчиков.

Когда подо мной растворился в темноте последний силуэт, преодолевая себя, я едва оторвался от вздрагивающей подножки, которая здесь, вдали от Родины, казалась последним кусочком родной земли, ускользающим из-под ног.

Некоторое время я ничего не чувствовал, ничего не слышал, кроме пронизывающего ветра, который мощно струился навстречу беспомощно падающему телу. Но вот меня властно дернуло, лямки натянулись, обжимая ноги, и, как бы за что-то зацепившись, я повис и заколебался, словно маятник.

Взор мой невольно устремился вниз, на землю. После того как парашют раскрылся, она представляет наибольшую опасность для парашютиста, хотя к ней и стремишься как к цели. А что сулит вражья земля, какой сюрприз приготовила она нам, пока мы еще беспомощно висим над нею?

Взгляд скользнул по горизонту. Вокруг ярко мерцали звезды. Ковш Малой Медведицы, который я увидел слева от себя, задрав ручку кверху, выплеснул во вселенную более половины воображаемой влаги — значит, перевалило за полночь. На мгновение показалось, что падение прекратилось и парашют остановился в необъятном воздушном океане.

Замирающий гул самолета, сделавшего второй круг для выброски груза, заставил сжаться сердце. С болью порвалась последняя невидимая нить, что еще несколько минут назад связывала с родным миром.

Справа я заметил несколько светлеющих пятен. То, наверное, прусские хутора. Под ногами чернел лес. На его фоне отчетливо выделялись купола парашютов, на которых опускались мои товарищи. Я видел, как бесследно исчезли внизу один за другим два первых парашюта. «Приземлились без обстрела», — с радостью отметил про себя и старался запомнить направление их приземления. Мельком взглянул на компас, закрепленный на левой руке, но стрелка его беспрерывно суетилась. Решил, что проще будет ориентироваться по звездам. На востоке ярко сияла Венера. Когда я вновь перевел взгляд на один из парашютов, он внезапно потерял форму и застыл неподвижно. Значит, внизу старый лес — и парашют повис на дереве. А предполагалось, что мы высадимся на мелколесье, как значилось на карте. Промелькнула мысль, что под кронами старого леса можно будет и не отыскать облюбованной звезды.

Чувствуя близость земли, я весь поджался, плотно свел ноги, чтобы не покалечиться, если попаду на сучья. И как раз вовремя успел сделать это — тут же воздух с посвистом зашумел в ушах, и я погрузился во мрак. Надо мной громко затрещали обломанные сучья, падение прекратилось, но до земли я не достал. Внизу так густо темнело, будто там был глубокий колодец. Не пробуя освободиться от лямок, я сразу же схватился за автомат. Прислушался. Было так тихо, что в ушах отдавались тяжелые удары сердца. Быстро отстегнув рюкзак, выпускаю его из рук. Набитый до отказа боеприпасами, радиобатареями, консервами, сухарями, он тяжело шлепнулся внизу. Я прикинул: до земли не менее пяти метров. Обрезать стропы и прыгать опасно — можно поломать ноги.

Глаза быстро привыкли к темноте, и я начал различать вокруг себя оголенные стволы деревьев. Пытаюсь дотянуться до одного, а потом до второго рукой, но мне это не удается — натянутые во все стороны стропы не дают возможности раскачаться. Рассекаю несколько строп с одной стороны кинжалом, и меня сразу качнуло в противоположную сторону, я успел ухватиться за ствол руками и ногами. Обрезав остальные стропы, гулко обламывая на ходу мелкие сухие сучья, я быстро скользнул на землю.

Ощупью нашел рюкзак, забросил его за плечи и вновь настороженно прислушался, сжимая в руках автомат.

И хотя я не встретился ни с одним из девяти своих друзей-разведчиков, которые приземлились где-то рядом, а это должно было занимать меня в первую очередь, мною овладело какое-то особое чувство: я стоял на земле врага, в Восточной Пруссии, откуда Гитлер начал свой кровавый поход на восток. Через многие зимы и лета мы в конце концов добрались сюда, в берлогу фашистского зверя. Значит, скоро ему конец. И хотя каждый из нас не очень верил, что доживет до долгожданного дня победы — об этом мы между собой не говорили, — но все знали — этот день наступит, и ждать его осталось не так уж долго.

Миллионы солдат сражались на фронтах с гитлеровцами, но каждый из них по-своему мечтал увидеть ту землю, откуда пришло столько бед, каждый горел желанием непременно дойти до нее. Здесь, на вражеской земле, лежал конец его долгих тягостных дорог, на которых покинуто так много дорогих жизней. Война должна окончиться там, откуда пошла гулять по свету.

И все же эта тишина, молчаливый в ночном раздумье лес были так неожиданны здесь, что все это было похоже на сон. Я посмотрел вверх: между вершинами сосен сияли звезды. Нет, это не сон. Но не следует отдаваться чувствам, нельзя расслабляться, хотя, возможно, самой судьбой тебе определено в последний раз почувствовать умиротворенную красоту природы, притягательную силу таинственной вселенной.

Несколько раз я подпрыгнул на месте, проверяя, не звякнет ли снаряжение. Автомат, запасные диски к нему, пистолет, гранаты, полевая сумка с картами, финский нож, компас, часы, карманный фонарик и, наконец, увесистый рюкзак за плечами — все было подогнано как следует, лежало исправно. Несколько минут я простоял на месте в нерешительности, соображая, как снять парашют. Нельзя же оставлять его на деревьях, как свидетельство того, что здесь сброшен советский десант.

Внезапно послышался треск сухих веток, я насторожился. Рядом проходили люди. Я свел ладони и, приложившись губами, два раза негромко свистнул. Услышал такой же ответ. Подошли Павел Крылатых и Иван Целиков.

— Все в порядке? — спросил меня Крылатых. Он уже успел надеть очки и выглядел совсем таким, каким я его знал еще раньше, когда мы оба работали в спецразведгруппе «Чайка» под Минском.

— Парашют завис.

— Это уже второй, будь оно неладно. Я тоже свой оставил. Сосны высоки, — глядя вверх отметил капитан. — Пожалуй, не снять. Оставим. Нужно искать остальных ребят.

Теперь уже втроем мы пошли дальше. Кочковатая почва покрыта мхом, ноги тонут, как в подушках, шаги совершенно не слышны. Только нужно обходить мелкие, но густые кустарники, среди которых возвышались вековые сосны. Тянуло влагой и гнилым болотом. Нам повезло, если это глухое место. Набрели на лейтенанта Николая Шпакова и радистку Зину Бардышеву. Они также пытались стащить с дерева повисший парашют.

— Оставьте возиться, — сказал им Крылатых.

— Как же? — развела руками Зина. — Сразу же обнаружат!

— Да, конечно, но два парашюта мы уже оставили на деревьях. Твой будет третьим, — пояснил командир. — Ночь коротка. Вряд ли удастся поснимать их до рассвета. А мы ведь еще не собрались вместе.

— Я свой парашют зарыл в землю, — сообщил Шпаков. — Ну что ж, пойдем тогда. Чтобы встретить остальных, пожалуй, нужно податься на запад. Вот так, — показал он рукой, глядя на компас.

— Хорошо, так и пойдем, — согласился Крылатых.

Вскоре встретили Генку Юшкевича. Он приземлился благополучно и зарыл свой парашют. Я особенно обрадовался ему. За судьбу его чувствовал себя в ответе.

— Тише, стойте, слышите треск? — прошептала Зина.

— Да, слышу, — остановившись, ответил Крылатых. — Скорее всего, это наши. Всем идти абсолютно тихо.

Крылатых оказался прав. Два разведчика шумно возились с парашютами. Один из них, держась за стропы, стоял на земле, а второй, оставив автомат и сняв сапоги, залез на дерево.

— Ну-ка, дерни еще разок, — командовал он с высоты.

— Иван, слезай, ничего не получится, — последовал ответ снизу.

Чтобы не произошло несчастного случая, Крылатых, не выходя из-за деревьев, подал условный сигнал.

— Мы здесь, — послышался ответ. Хотя он должен был быть подан только свистом.

Это Юзик Зварика. Когда мы подошли поближе, он громко попросил:

— Хлопцы! Помогите стащить парашют.

— А кто на дереве?

— Иван Овчаров.

— Тяните, что вы стоите? — вновь раздалось с высоты.

— Иван, слезай! — приказал Крылатых. — Вы что же, друзья, такой шум подняли?

— Мы же в лесу, здесь никого нет, — оправдывался Овчаров, спустившись с дерева.

— В лесу — да не дома. Нужно быть осторожными. Кого нет еще с нами?

— Морозовой и Мельникова, — ответил Шпаков.

— Слышите? — вновь первой расслышала позывные Зина. — Это же Аня. Зина откликнулась, и мы пошли в том направлении.

Мы нашли Аню, повисшую между деревьев высоко над землей.

— Не могу слезть, помогите, — попросила она.

— Обруби часть строп, — посоветовал ей Шпаков. — Тогда дотянешься до дерева.

— У меня нет ножа.

│- Сейчас я подам.

Николай протянул свой автомат Зварике, сбросил вещевой мешок. По шершавому стволу дерева он взобрался настолько, что оказался на одном уровне с Аней.

— Возьми, — протянул он ей финский нож. — Режь стропы с противоположной стороны.

Аня с размаху провела острым ножом, и натянутые стропы лопнули, как струны. Ее сильно бросило вперед. Шпаков успел подхватить за руку и задержать.

— Обхватывай дерево, — сказал он. — Я отрежу оставшиеся стропы.

Аня скользнула вниз. Следом спустился Николай. Аня неожиданно приблизилась к нему, приподнялась на носках, почти беззвучно чмокнула в щеку.

— Спасибо, мой дружочек, — прошептала она. — Спаситель.

— Ну, хватит вам, нашли время, — не сдержался Крылатых.

— С нами нет только Мельникова, — сказал после паузы Шпаков.

— А я здесь, — неожиданно раздалось из темноты. — Давно вас услышал, да все возился с парашютом. Так и не снял.

— Фу, черт, — произнес в сердцах капитан. — Шесть парашютов из десяти оставили на деревьях. Но что поделаешь? Не наша вина, что сбросили не туда, куда предполагалось.

— А почему парашюты делаются белыми? — спросил шепотом Юшкевич. — Пусть бы они были зеленые, под цвет леса — все же труднее было бы их заметить.

— Верно говоришь, — поддержал его кто-то. — И в самом деле — почему они белые?

— Ну, товарищи, поздравляю вас с успешным приземлением, — сказал Крылатых. — Мы быстро и удачно собрались вместе. Помните, теперь мы в глубоком тылу врага. Задача наша ответственная, почетная. Гитлеровцы приложат все силы, чтобы помешать нам выполнить ее. Нас мало. Взаимовыручка — наша святая обязанность. Сейчас нам следует разыскать сброшенный для нас груз. Затем двинемся на юго-восток.

Мы прочесали лес, но ничего не нашли. Это было более чем досадно: груз нам был очень нужен. Но найти его в совершенно незнакомом лесу, да еще ночью, продвигаясь ощупью, можно было только случайно. Счастье не улыбнулось нам, и мы понимали, что наши дополнительные запасы продуктов, боеприпасов, комплекты радиопитания попадут в руки врага.

Когда небо на востоке начало алеть, а звезды меркнуть, Крылатых построил группу цепью, пересчитал всех.

— Нужно поскорее отсюда уходить. За мной! — командовал он и двинулся в северном направлении. Через несколько сот метров тщательно посыпал землю специальным порошком, чтобы след не взяли собаки.

Затем мы круто повернули на юго-восток. В пути Крылатых то и дело посматривал на компас, реже — на часы. Беспокойство овладело командиром. Река, к которой мы должны были выйти, так и не появилась, хотя мы давно уже отмахали предполагаемое расстояние к ней. Ночные сумерки рассеялись.

«Где же мы находимся, где?» — все настойчивее тревожила нас одна и та же мысль.

— Зварика отстает, — передали по цепи. Крылатых остановился.

— Пойди узнай, в чем дело? — сказал он мне.

Я вернулся назад. Зварика, прихрамывая, догонял группу.

— Что с тобой, Юзик?

— Ногу подвернул, когда приземлялся, — ответил он. — Думал, обойдется, а стал идти — побаливает вся ступня. Да и груз на нас подходящий. — Голубые глаза Зварики с какой-то грустью смотрели на меня.

— Иди вперед, — посоветовал я, — отстанешь — пропадешь!

— Не могу, — воспротивился Зварика. — Я буду идти сзади. Впереди еще труднее. Не беспокойся, не отстану. Пусть только передние идут потише.

Торопясь, Юзик зацепился за что-то, запутался и упал. Автомат сорвался с плеча. Я взял его за руку, выше локтя, и помог встать. Он весь дрожал. Гимнастерка была влажна. Капли пота выступили на порозовевшем лбу. «Не трусит ли?» — промелькнула недобрая догадка. Но я тут же отогнал ее, так как хорошо знал Зварику раньше, по совместной работе. Юзик был смелым, находчивым разведчиком. Правда, тогда действовать приходилось в родных местах, среди своих людей. Может, сознание того, что мы очутились на чужой земле, в окружении врагов, так удручающе подействовало на него. Но Юзик встал, поднял автомат, виновато улыбнулся.

— Ничего, — махнул он рукой, — идите, не отстану.

Возвращаясь к Крылатых, я увидел, как, воспользовавшись заминкой на марше, молча прислонилась к стволу дерева смуглолицая радистка Аня Морозова. Плечи ее равномерно подымались и опускались — она все еще не могла отдышаться после быстрой ходьбы. Она как бы впервые рассматривала свои громоздкие, добротно сделанные, с двойной подошвой, солдатские яловые сапоги. Видимо, она почувствовала их тяжесть уже после первых километров быстрой ходьбы. Заметив мой пристальный взгляд, она ласково улыбнулась, как бы говоря: «Не обращайте внимания, я просто так, на минуточку. От меня вы никогда не услышите ни одной жалобы». У Ани могли быть такие мысли. В разведгруппе она была в какой-то мере новичком. После Сещинского подполья она обучилась радиоделу и была включена в группу «Джек». Все остальные разведчики после небольшого перерыва вновь продолжали свою прежнюю работу в тылу врага, но на этот раз уже на прусской земле.

Рядом с Аней приостановилась круглолицая раскрасневшаяся Зина Бардышева. Рот ее слегка приоткрылся, обнажив щербинку в верхнем ряду зубов. Зина была моложе Ани, но для нее прыжок с группой «Джек» в Восточную Пруссию был уже третьим прыжком в тыл врага. Невысокая, коренастая, чувствовалось, что сил и выносливости ей не занимать.

Долговязый, сухопарый разведчик Иван Овчаров с лицом, обтянутым смуглой лоснящейся кожей, привстал на колено. Вторая изогнутая нога его, на которую он положил автомат, была так тонка, что казалась сухой палкой, покрытой пятнистым материалом. Форсированный марш-бросок к неведомой реке утомил и его, на скулах рдел неестественно красный румянец. Закрыв рот шапкой, он покашливал.

То, что мы благополучно достигли заданного нам района, быстро собрались после приземления, а главное — ушли без погони, было нашим счастьем. Но сборы накануне, бессонная ночь в самолете и утро на марше давали о себе знать. Досаждала экипировка. Слишком тяжелую ношу приходилось тащить на себе. И ничего лишнего. Ведь у нас не было здесь ни базы, ни тайных складов. Все с собой, все на себе.

— Что там? — спросил Крылатых, когда я вновь подошел к нему.

— Зварика жалуется на боль в ноге. Говорит, что оступился. Растянул сухожилие, наверное.

— Совсем идти не может?

— Просит немного убавить шаг.

— Нам надо как можно подальше отойти от оставленных парашютов. Мы пока не знаем точно, где находимся. Ты понимаешь, что это значит? — не стараясь скрыть волнения говорил он мне с упреком, будто я мог что-то изменить. — Как же можно убавлять шаг? Пошли! — И Крылатых вновь повел нас вперед.

С каждым шагом лес становился все гуще и гуще. Попадались настолько плотные участки, что приходилось в буквальном смысле слова продираться меж сплетенных веток, как через живую изгородь. Идти было тяжело. Стоило кому-либо отстать от идущего впереди на два-три шага, как тот терялся из виду. Крылатых понял эту опасность: ведь отставший не мог окликнуть друзей. Остановившись, Павел Андреевич поманил нас поближе к себе и сказал:

— Держитесь, ребята, поближе друг к другу. Лес очень густой. Никогда не мог даже предполагать, что у пруссаков такие могучие леса.

Крылатых тяжело дышал. Ему, идущему первым, было труднее всех. Он больше других напрягал и зрение и слух. Хотя мы и спешили, но продвигались довольно медленно. Останавливаясь, Крылатых то и дело посматривал на компас, ибо приходилось обходить кусты, непролазные заросли, что сбивало с курса. Пересекли две лесные просеки. Они были прямые, уходили вдаль, насколько мог видеть глаз.

Перед нами, за дорогой, стояли головокружительной высоты сосны вперемежку с такими же могучими елями и березами. Виднелись среди них и вековые дубы, грабы и клены. Густые ветви, начинаясь у самой земли, подымались кверху, образуя густую, непроглядную крону. Нижний ярус леса занимали орешник, лоза, рябина и облепиха.

Выйдя к просеке, Крылатых вновь остановился. Я понял минутное его раздумье: ему не хотелось продираться сквозь густые заросли. Велик был соблазн двинуться по пустынной просеке, густо покрытой травой, вновь зазеленевшей после первого укоса. Тем более что просека совпадала с направлением нашего движения.

Но Крылатых не решился вести нас по просеке. Он взмахнул рукой, и мы вслед за ним снова нырнули в чащу. В этом квартале попадались выворотни. Подряд лежало несколько могучих елей. Никто их не убирал, по крайней мере, несколько лет — они изрядно иструхлявели, покрылись зеленовато-бурым мхом. Мы попали в настоящий медвежий угол. Не встретили ни одной вырубки, даже ни одного пня. Мы очень торопились. Нам хотелось отойти как можно дальше от оставленных парашютов. Но с большим трудом, пробираясь сквозь заросли, прошли километров семь.

Стало совсем светло. Где-то за лесом вставало солнце. Первые лучи его упали на верхушки сосен. Впереди все явственнее слышался и нарастал гул машин. Вскоре мы подошли к шоссе. Крылатых сделал знак остановиться и залечь. Он достал карту и подозвал Шпакова. Несколько минут они изучали ее, сверяли визуально с местностью. Однако определить место нахождения группы им не удалось.

— Давайте перемахнем через шоссе. Все-таки будем подальше от места высадки, — инстинктивно предложила Зина, глядя на Шпакова.

— А что, верно говоришь! — поддержал ее Николай.

— Перейдем, — утвердительно ответил Крылатых.

Дорога еще была пустынной, и в маскировочных костюмах, словно полосатые тигры, в один миг мы перескочили через нее. Лес, в который мы вошли, оказался тоже густым, с кустами орешника и ольшаника.

— Здесь обоснуемся на дневку, — сказал Крылатых. — Будем вести круговое наблюдение.

Командир первым сбросил свой ранец, положил его возле дерева. Опустившись на колено, он снял очки и протер их краем маскировочной куртки. Затем вновь надел их и, осмотревшись вокруг, сказал мне:

— Будешь наблюдать с Мельниковым за шоссе.

Продвиньтесь к нему как можно ближе. Хорошо замаскируйтесь.

Мы отползли от группы метров на пятьдесят, забрались в лопушистый куст орешника, примостившись для наблюдения. Дорога просматривалась хорошо. Гул моторов становился все отчетливее.

Прошло около часа. Июльское солнце, поднявшись над лесом, стало пригревать. По дороге с ревом пронеслись крытые грузовые машины. Почти бесшумно прокатили три черных лимузина. Сквозь стекла мы заметили сидящих в них офицеров. Шоссе вновь опустело, но ненадолго. Через несколько минут двинулась целая колонна, которой, казалось, нет конца.

Юркие синички, не обращая на нас внимания, совсем рядом прыгали с ветки на ветку, что-то находили, клевали, оживленно перекликаясь. Мы молчали, каждый думая о своем. Начался наш первый день на чужбине.

Накануне

У памяти действительно неограниченные возможности. Она способна в момент опасности осуществить за минуту то, на что в обычных условиях ей потребовались бы долгие часы. Такие минуты мне и раньше не раз приходилось переживать. С калейдоскопической быстротой проносятся в памяти картины жизни, кажется, все — от первого до последнего дня видишь как на ладони.

Притаившись у дороги, мы лежим с Мельниковым, прижимая автоматы к плечу, проводим мушкой каждую немецкую машину. От дороги нас отделяют всего несколько десятков шагов. Мы не сомневались, что гитлеровцы бросятся искать нас: шесть, а если считать необнаруженный грузовой парашют, то семь огромных пятен осталось на фоне синего леса после нашего приземления. Они видны с самолета за многие километры. И хотя заботой о задании полна голова, как-то думается и о чем-то своем.

У меня перед глазами почему-то всплыл такой же погожий, как и сегодня, день под Смоленском, в деревне Суходол. Нас, разведчиков группы «Чайка», после освобождения Минщины, вызвали сюда до особого распоряжения. Опустевшей, безлюдной выглядела и освобожденная от захватчиков год назад Смоленщина. Возле скамеек, что ютились вдоль заборов деревенской улицы, поросла трава. Давно, видимо, не собирались здесь парни и девушки. Я присел на смолистый хвойный горбыль и подумал, что, наверное, на этом самом месте до войны собирались по вечерам односельчане, чтобы послушать своего местного мудреца, которого обязательно имела каждая деревня. Иначе этот горбыль не был так выскольжен, отполирован. Но какой мудрец мог предсказать, что война докатится до этих мест, даже еще дальше — до Москвы!

Спешить было некуда. Здесь мне была дана передышка. Первая радость от встреч с родной Красной Армией сменялась раздумьем и печалью о тех, кто не дожил до дня освобождения. Больно было смотреть на разграбленную гитлеровцами землю.

Думал я и о матери, и о сестрах, которых видел последний раз незадолго до освобождения Белоруссии. Там две сестры участвовали в борьбе с гитлеровцами: одна — в разведдиверсионной партизанской группе, вторая — вместе со мной в «Чайке». Оставив дом, скрывалась и многострадальная мама. Она жила в лесу в партизанской зоне. Где она теперь? Может, вернулась в родную деревню? Уцелел ли старенький дедовский домик? Не пришлось встретиться с родными. И написать не знаешь куда. Да и что напишешь? Что изо дня в день ждешь нового задания? А кто знает, каким оно будет, это новое задание. Судьба разведчика такова, что смертельная опасность всегда ходит по пятам... Из дома, в котором мы все побывали на беседе у майора Стручкова, вышел Генка Юшкевич. По лицу вижу, что его номер не прошел. Значит — отказали. Тяжелым, не обычным для него шагом подходит ко мне.

— Не берут, — коротко бросает он, присаживаясь рядом, а сам отводит глаза в сторону, чтобы не расплакаться.

Меня и самого резануло соленым по глазам: сдружились мы с ним. Целый год спали в одной землянке.

Впервые познакомились мы в начале осени 1943 года. К вечеру выехал я верхом на своем гнедом, чтобы встретиться в условленном месте со связным. Засветло, пока гитлеровцы еще не устроились на засады, прибыл в деревню Ляховичи, юго-западнее Минска. Нужно было подождать с часок, чтобы ехать дальше, потому что дорога просматривалась из вражеского гарнизона, что располагался в Станькове. Только слез с лошади возле одного из домов, как меня тут же обступили подростки.

— Дяденька, откуда у вас такой новенький автомат? Как он называется?

— А разве вы первый раз такой видите? — отвечаю вопросом на вопрос.

— Похожий на этот, тоже с откидным прикладом, мы видели у немцев, но ваш не совсем такой, — ответил взлохмаченный чернявый мальчуган, почесывая пяткой искусанную мошкарой ногу.

— Это наш, новый. Очевидно, вам его с самолета сбросили, что прилетал недавно ночью, — вмешался в разговор белобрысый.

— Ого, — воскликнул я, — откуда ты такой осведомленный? — и нажал пальцем, как на кнопку, на кончик его острого носа.

— Мы с Толиком оба отсюда, из этой деревни, а вот он, Генка, из Минска. Там его маму немцы повесили, а он удрал. У тетки Аннеты живет. Вон в этом доме.

Генка также с любопытством рассматривал автомат, погладил по шее коня, но ничего не говорил, ни о чем не спрашивал. Едва я вышел за деревню, ведя коня за поводья, Генка догнал меня.

— Возьмите меня в партизаны, — несмело попросился он. — Все буду выполнять, что прикажете. Один я остался. Тетка Аннета мне чужая. Она просто меня пожалела, взяла к себе. У нее и своих двое, тяжело ей. Возьмите, не смотрите, что такой худой, — мне 14 лет. Я теперь ничего не боюсь. За маму мстить буду, — глухо промолвил он последние слова и опустил глаза.

Очень мне стало его жаль. Вернувшись в свою лесную землянку, я несколько раз напоминал про Генку командиру группы Михаилу Ильичу Минакову. Уговаривал взять паренька к себе: на связь можно будет посылать...

Минаков дал согласие на это. Только предварительно проверили, правильно ли о себе говорит Генка. Таким образом фашисты могли подослать и шпиона. Нам было известно, что в городе Борисове немцы открыли специальную диверсионно-разведывательную школу, где наряду со взрослыми готовили и таких вот подростков для засылки в партизанские отряды. Этих лазутчиков уже приходилось вылавливать.

За Генкой Юшкевичем мы приехали в деревню вдвоем с разведчиком Николаем Черновым. Чтобы обрадовать мальца, даже коня под седлом привели для него.

Сначала Генка не поверил, что за ним приехали, но когда сел в седло, глаза так и засияли от восторга.

— Мне нужно туда, за гумно, — показал Генка в сторону кустов за деревню, — Там у меня одна штучка припрятана.

— Поехали, — говорю, — вместе. А то лошадь заведет не туда, куда надо.

— Не заведет, — оправдывался Генка, хотя сидел в седле неуверенно, но виду показать не хотел.

Когда мы подъехали до нужного места, Генка сполз с седла, обхватив обеими руками шею лошади. Потоптался немного на месте, присматриваясь к одному ему известным приметам на земле, а затем уцепился за траву и отвернул длинный прямоугольник дерна. В тайнике оказался карабин, по-хозяйски завернутый в промасленную тряпку.

— Где это ты раздобыл? — спросил Николай.

— Выменял на гармошку, — оживленно рассказывал паренек. — А патронов вон сколько — сто семнадцать штук!..

— Возьми-ка на плечо свою винтовку, посмотрим, как она тебе придется. Э-э, браток, длинновата малость, до пят достает. На вот тебе, товарищ Юшкевич, это оружие. Разведчик должен быть с автоматом. Держи в чистоте, в порядке — никогда не подведет.

Генка бережно взял новенький ППШ, потом поднял на нас удивленный взор и спросил:

— Откуда вы мою фамилию знаете, я же вам, кажется, не говорил?

— Разведка! — Николай Чернов многозначительно поднял вверх указательный палец. — А еще вот что, браток: снимай с себя все цивильное. Вот тебе полная экипировка. Переоденься.

Мы дали Генке комплект обмундирования, сапоги. Подобрали малые размеры, так что парень выглядел исправно, как настоящий боец.

Год пробыл Генка в разведгруппе «Чайка», Смелый, расторопный оказался паренек. Не раз ходил на ответственные задания. Даже в подрыве вражеского эшелона участвовал. Привыкли мы к нему, и он к нам. У меня 6 ним сложились особенные отношения, как у братьев родных. Правда, в присутствии посторонних он обращался ко мне официально, как и надлежало обращаться к начальнику. Когда же оставались вдвоем, говорил мне «ты». Мне это тоже было приятно. В этом слове заключалось что-то близкое, родное...

И вот настало время разлуки. Как Генка ни просился, чтобы его оставили в армии, послали на фронт, майор на это не согласился. Правильно отказал, не детское это дело, война! И все-таки Генка затаил обиду на майора Стручкова.

— Сидит, насупившись, ничем его не доймешь! — говорил со злостью. — Иди, говорит, учиться.

— Да не может он, пойми ты это наконец. У тебя же возраст не призывной, — утешаю его.

— А год назад, по-твоему, я старше был, да? А ты не побоялся, взял. Скажи, я вам мешал, не выполнял заданий?

Я молчал. Пусть, думаю, выскажется, легче станет. Майор правду сказал — пусть идет учиться. Войну и без него закончат.

На улице показалась девочка. Она вела за повод старую облезлую клячу, волочившую за собой окучник. Сзади плелась бабка, держа окучник за ручки, чтобы он не врезался в землю. Они направились через двор в огород, где, выбившись из земли, зазеленели рядки картофеля. Кое-как они прошли один рядок. В конце его лошадь припала возле забора к траве, и девочка никак не могла оттянуть ее, тщетно дергая за повод. Мухи и слепни роились вокруг. Кляча взмахнула резко головой, сильно дернула девочку, и та упала, распластавшись.

Мы молча наблюдали эту картину. Когда же девочка упала, не сговариваясь, встали и пошли на огород, решили помочь. С горем пополам мы окучили весь картофель. Растроганная бабка бросилась целовать руки.

— Что вы, нам это в охотку за плугом походить, — говорю ей.

— А мои же вы сыночки, и угостить вас нечем, — сокрушается она.

Генка молча развязал свой вещевой мешок, достал хлеб, тушонку, намазал ломоть и подал девочке.

— Возьми, подкрепись, небось забыла, как мясо пахнет.

— Забыла, родные, забыла, — тяжело вздохнула старуха.

Второй ломоть Генка подал бабке. Та долго отказывалась. И взяла только тогда, когда мы заверили ее, что у нас есть еще одна нетронутая банка.

К дому, где находился майор Стручков, подкатила грузовая машина.

— Вас вызывает полковник, — сказал мне подошедший майор Стручков.

Мы обнялись с Генкой. Может оттого, что майор был рядом, мы не сказали друг другу никаких слов на прощание. Так и расстались молча.

— Вы, товарищ Юшкевич, — сказал майор, — можете доехать на этой машине до Смоленска. Машина сейчас отправляется.

— Не хочу, сам обойдусь, — явно недружелюбно ответил Генка.

Я вошел в большую крестьянскую избу. Вдоль стен стояли широкие, в две доски, отливающие желтизной скамейки. Голые бревна стен почернели, потрескались, давно потеряли свой смолистый запах. Глиняная замазка местами повыпадала из пазов. Слева на стене висела рамка с пожелтевшими от времени фотографиями, цветными открытками. До войны, конечно, вывешены. Дело девичьих рук. Теперь все это как-то не вяжется с суровой обстановкой.

За длинным деревянным столом сидели четыре военных: полковник, два майора, а с краю — наш капитан Павел Андреевич Крылатых. Перед полковником на столе лежал блокнот и стопка нераскрытых полевых карт.

— Прошу садиться, — предложил мне полковник.

Я сел на табурет, который стоял посреди комнаты, напротив стола.

— Как отдыхаете, товарищ Ридевский?

— Благодарю, товарищ полковник, третий день без дела.

— Была бы охота — дело всегда найдется, — полушутливым тоном нарочито громко ответил он. И все-таки в этих словах чувствовалась загадочность, намек на что-то.

— Ну вот что, — сразу перешел полковник на официальный тон. — Мы вызвали вас на очень важную беседу. Должен предупредить, что о нашем разговоре ни кто не должен знать. Понимаете, никто! Речь пойдет о специальном и очень секретном задании. Прежде чем раскрыть его суть, напомню, что дело это сугубо добровольное. Вы можете согласиться или отказаться. Это дело вашей совести. Решайте сами. Но скажу вам честно: мы заинтересованы, чтобы вы ответили согласием. В комнате стало тихо-тихо. Только назойливо жужжала и билась в окно муха.

— Мы собираемся забросить вас в глубокий тыл врага, — нарушил тишину полковник, — на территорию самой Германии. Вы знаете немецкий язык, а это, как сами понимаете, для разведки необходимо.

— Одного меня? — поинтересовался я.

— Нет, конечно, с группой.

Мне до этого уже довелось поработать в тылу врага более двух лет. Временами было так тяжело, что казалось, не хватит сил. И это на своей родной земле, среди своих людей, которые и помогали и выручали. На сей раз вести разведку нужно будет на вражьей земле, среди чужих, враждебно настроенных людей. Тут есть над чем задуматься. Под силу ли оно мне, такое задание, справлюсь ли? Поэтому я не спешил с ответом.

— Вы можете задавать вопросы, — нарушил молчание полковник.

— Если не секрет, кто будет командиром группы?

— Капитан Крылатых.

— Ну что, попробуем? — вмешался в разговор Пашка. Его серые, узкие под очками глаза смотрели на меня подбадривающе, с надеждой.

— Я согласен.

Заполнив различные анкеты и другие документы, я вышел на улицу. Стоял полдень. Солнце безжалостно жгло через гимнастерку. В голове гудело. Неплохо бы искупнуться. Я свернул к реке, пошел напрямую через рожь по выбитой тропинке. Как только миновал кусты, что закрывали берег, неожиданно натолкнулся на двух девушек. Они сидели на берегу на разостланной плащ-палатке, свесив ноги в воду. Увидев меня, коренастая смуглянка проворно вскочила и набросила плащ-палатку на брезентовые сумки, в которых носят походные радиостанции. Эти сумки и десантные рации «Север» были мне хорошо знакомы. «Значит, радистки. Очевидно, с нами в группе будут», — подумал я.

— Поздно спохватились, — говорю им.

— Поздно, поздно, — немного растерявшись, передразнила меня девушка. Встала и ее подруга, круглолицая, светловолосая, со щербинкой в верхнем ряду зубов. Она взяла полотенце и стала вытирать ноги.

— Обувайся, пойдем, — сказала смуглянке. — Что же тут такого, что он видел наши сумки. А ты кто такой, наш? — обратилась она внезапно ко мне.

— Наверное: или я ваш, или вы наши, — отвечаю.

— На беседе был? Кого из группы уже знаешь? — живо поинтересовалась блондинка, подойдя поближе.

— Капитана Крылатых. Мы с ним давно знакомы.

— Значит — наш. Давай знакомиться. Меня зовут Зина...

— Как ты можешь! — напустилась на Зину смуглянка.

— Да хватит тебе, Анька, с этой конспирацией. Видно же, что свой парень, чего тут таиться, — спокойно сказала Зина.

Так я познакомился в смоленской деревне Суходол с радистками группы «Джек» Зиной Бардышевой и Аней Морозовой. Дня через два стал известен весь состав группы. Заместителем командира был назначен лейтенант Николай Шпаков, бывший студент Московского авиатехнического института. Родился он и вырос на Витебщине, в семье учителя. Круглолицый крепыш с рыжеватой щетиной на подбородке и на верхней губе.

Вошли в «Джек» и три Ивана — Мельников, Овчаров, Целиков. Одинаковые имена создали известное неудобство при обращении. Но вскоре все само по себе наладилось. Как-то незаметно мы начали называть Мельникова по имени и отчеству — Иваном Ивановичем. Ивана Семеновича Овчарова за смуглость его лица и черные волосы — Иван Черный, а белобрысого Ивана Андреевича Целикова — Иван Белый.

В деревне Суходол спецгруппа «Джек» провела всего несколько дней. Радистки оттачивали связь, а мы больше всего налегали на топографию, изучали по карте будущий район действий, повторяли немецкую лексику. Больше всего забавляла нас сигнализация, хотя дело это очень тонкое и серьезное. Нам нужно было научиться подражать лесным обитателям, птицам. Преимущественно ночным. Вот и пробовали мы имитировать свисты да стрекотания.

Когда пришел приказ выехать на полевой аэродром в прифронтовой полосе, никто не удивился такой поспешности. Из проведенных бесед и занятий нам стало ясно, что командование имело недостаточное представление о тыле противника в Восточной Пруссии. Нашей группе не было дано ни одной агентурной точки. Между тем советские войска приближались к Вильнюсу, не за горами была и Восточная Пруссия. В таких условиях для получения необходимых разведданных нужно было действовать быстро, решительно. Времени для раздумий не оставалось.

...Бывалый, исколесивший немало фронтовых дорог, обшарпанный грузовичок упрямо карабкался на гору одной из улиц лежавшего в руинах Смоленска. В кабине, рядом с шофером, сидел капитан Крылатых. В кузове, опершись на кабину, сидели Аня и Зина. Остальные держались друг за друга, ехали стоя. Мотор ревел натужно, изо всех сил. Внезапно он зачихал и смолк.

— Эй, солдатик, подтолкни, — съязвила Аня, обращаясь к солдату, что шел по обочине дороги с шинелью через руку. Машина в тот же миг взревела, затряслась, задребезжала всем дряхлым телом, вновь дернулась вперед.

— Эй, солдатик, садись, подвезем, — не унималась Аня, внезапно охваченная порывом озорства.

— Смотри, это наш Генка! — Дернул меня за рукавЗварика.

Узнал нас и Генка. Не раздумывая, он забросил с ходу в кузов шинель, уцепился сзади за борт машины. Мы помогли забраться ему в кузов. Слезы навертывались у него на глаза.

— Мальчик, не плачь, а то высадим, — строго предупредила его Аня.

— Да хватит тебе. Это наш разведчик из «Чайки», — объяснил Зварика. Его зовут Геннадий, Генка Юшкевич.

— Ну рассказывай, где был в эти дни? — спросил я.

— В Смоленске, в горкоме комсомола. Приняли меня там хорошо. Дали направление на учебу — на киномеханика. Вот здорово! Согласился сначала, но потом сбежал. Хочу попасть на фронт! Неужели никто не возьмет?

Всем нам стало его жалко. Я не придумал ничего лучшего, как спросить:

— Есть хочешь? Где твой вещевой мешок?

— Оставил его со всеми потрохами девочке с бабкой. Помнишь, там, где картофель с тобой окучивали.

Так и доехал Юшкевич с нами до станции Залесье, что возле Сморгони. Когда машина остановилась и, выйдя из кабины, Крылатых увидел среди нас Генку, то не на шутку рассердился. Пригрозил, что мне не поздоровится от командования за такие штучки. Отозвав в сторону, он сказал:

— Пока еще из начальства никто не видел, что привезли постороннего, давай скорее отправим его незаметно.

— Не пори горячку, Павел, ты же сам его знаешь. Поговори, чтобы его включили в группу. Паренек он надежный. Мы не знаем, что нас ждет в Германии. На него там меньше могут обратить внимания. Может случиться так, что он там очень пригодится для дела.

— Жалко, не к теще на блины едем.

— Все равно его не удержишь, сбежит на фронт. Так уж пусть лучше с нами.

Крылатых задумался.

— Оно, конечно, не лучше с нами, ну, да ладно, попробую. А пока пусть никуда не высовывается.

Готовясь к отлету, мы провели в Залесье несколько дней. Получили экипировку. На гражданские костюмы надели маскировочные пятнистые брюки и куртки. Всем выдали новые автоматы, пистолеты, компасы, несколько комплектов карт местности, карманные фонарики — все, что необходимо разведчику.

Сразу начали тренироваться в бросках кинжалов. Больше всех усердствовал Генка, потому что довольно часто его кинжал не вонзался острием в дерево, а ударялся то плашмя, то ручкой. Разведчики боролись, демонстрировали приемы. Зина и Аня увлеклись стрельбой из пистолетов по яблокам на дичке.

Почистив пистолет, я вышел на закате солнца из дома, в котором жил, и присел на скамейку. Надо мной, вся в цвету, дышала медовым ароматом старая липа. Неподвижные вершины кленов, стоявших по другую сторону улицы, отсвечивали багрянцем. За огородами виднелись поля, вдали синела зубчатая кромка леса. Был один из удивительных тихих, ласковых июльских вечеров. После удушливого дневного зноя дышалось особенно легко, свободно. Но минорные нотки вползали в душу. Не хотелось верить, что где-то озверело ревут пушки, грохочут танки, льется кровь, гибнут люди. А ведь фронт был еще совсем близко. До нас доносились его раскаты.

Хозяйка дома, у которой я прожил несколько дней, пожилая женщина, в белом вязаном платке, такой же кофте и черной юбке, босиком вышла на улицу и остановилась у калитки. Заметив мое раздумье, повела рукой вокруг и произнесла:

— Красиво тут у нас. Кажется, лучшего на целом свете ничего нет.

— Верно, — согласился я, — чудные места.

Из раскрытых окон соседнего дома донеслись знакомые с детства звуки цимбал, несколько аккордов взяла певучая скрипка. Затем все смолкло.

— Ого, у вас и музыканты есть! — воскликнул я. — Кто это?

— Мой Сашка с дедом, — ответила женщина. — Сашка малолетка еще, да вот пристрастился к цимбалам. Ну, а дед — это музыкант на всю околицу. Еще пан наш за польским часом звал его играть у себя в имении.

В этот момент чарующие звуки ля-минорного полонеза Огинского «Прощание с Родиной» вырвались из дома и поплыли над садом, за ручей, вышли на широкий простор полей и лугов. Сердцу стало тесно. Хотелось, чтобы не было конца этому грустному напеву, хотя он не ласкал, не гладил душу, а рвал ее на части.

Подошли Шпаков, Аня с Зиной. Как зачарованные, мы молча стояли и слушали. Но вот все смолкло.

— Идемте, попросим еще сыграть, — предложила Зина.

— Не ходите, не просите, — остановила нас женщина, поправляя свой белый платок, — не сыграют они дважды.

— Почему?

— Слишком печальная эта музыка, — ответила крестьянка, скрестив на груди натруженные, бронзовые от загара руки. — А знаете ли вы, что написал эту музыку наш земляк, Михайло Огинский. Он же отсюда, из нашего Залесья был, — не без гордости сказала она.

— Это очень интересно, — заметил Шпаков. — Расскажите, что вы знаете о нем.

— Забавный был пан, — простых людей уважал, музыку любил.

— А где же он сейчас? — поинтересовалась Аня.

— О милая моя, когда это было! Может лет сто тому назад жил он здесь, а может и больше.

— Извините, не знала, — виновато произнесла Аня.

— А думаешь, я знаю, — не шелохнувшись, ответила ей наша рассказчица. Многое говорят у нас люди об Огинском. Вот и я слышала...

— Что? — спросил Шпаков, видя, что женщина вроде бы заколебалась и не знает — то ли рассказывать, то ли не стоит делать этого. Он первый почувствовал, что мы, возможно, стоим на пороге одной из легенд об этом удивительном чародее звуков, о человеке, сочувствовавшем простому люду, понимавшем всю скорбь его необъятной души.

Поразительно было и то, что о композиторе Михаиле Клеофасе Огинском говорила простая, скорее всего малограмотная, а может, и совсем неграмотная крестьянка. Народ платил своему земляку любовью за любовь, как и Пушкину за «чувства добрые».

— Старые люди рассказывают, что Огинский каждую осень выходил за околицу провожать журавлей, когда они улетали в вырай. Человек он душевный очень был, грустил, тоску нагонял на него журавлиный крик, — мечтательно говорила женщина. — Вот и музыка у него получилась такая задушевная. Слушаешь ее, и сердце на части разрывается. Будто навсегда с гнездом своим расстаешься.

Женщина глубоко вздохнула, задумалась о чем-то своем и снова заговорила:

— Уехал наш Огинский из своего Залесья, — в голосе ее было такое искреннее сожаление, будто это случилось только вчера. — Чувствовало его сердце, что попрощался с родными местами навсегда. Вот и оставил такую музыку в память о себе. Говорят, с простым народом участвовал в восстании. За это в тюрьму его посадили... Ну, мне пора, прощайте, мои голубочки. Случится после войны бывать в наших краях — не забывайте, заходите.

Почерневшие, потрескавшиеся пятки нашей рассказчицы, переступая порожек, мелькнули и скрылись за калиткой.

Мы молчали. Уже много лет спустя после войны я случайно прочел высказывание Ильи Репина об Огинском:

«Имя его известно всей России, и я слыхал вальс и полонез его сочинения и даже сказания о его романтической смерти, а между тем музыканты, которых я спрашивал, отзываются о нем, как о мифическом существе».

Как бы там ни было, но те из нас, кто слушал в тот вечер полонез Огинского «Прощание с Родиной», ушли на задание под впечатлением этой изумительной музыки.

Скрипка и цимбалы, исполнившие в Залесье «Прощание с Родиной», еще долго звучали в моих ушах. С тех пор полонез Огинского всегда вызывает в памяти деревню Залесье, рассказ женщины.

В полдень следующего дня к нам приехало командование. Тот же полковник, который вел с нами беседу под Смоленском, его помощники по службе.

— На что жалуетесь, молодцы? — обратился он к разведчикам.

— Жалоб нет, есть один вопрос: что решено с Юшкевичем? — спросил Крылатых.

— Разрешено включить его в группу.

Так Генка стал десятым разведчиком в спецгруппе «Джек».

В деревне Готковичи, вблизи Залесья, в доме крестьянки Агриппины Бобрик, был устроен прощальный обед.

— Ты что взгрустнул? — спросил меня Крылатых, садясь за стол.

— Да так, тебе показалось, — уклончиво ответил я.

— Значит, повеселимся, — усаживаясь за стол и потирая руки с показным удовольствием, произнес Мельников. За эти несколько дней, как мы познакомились друг с другом, я уже не раз слышал от него это «повеселимся». Иван Иванович произносил это словечко всегда перед едой.

Полковник предложил тост:

— За ваш успех и скорое возвращение.

Выпили понемногу. Аня и Зина тоже. Незаметно прошла скованность. Крылатых жаловался на контузию и пить отказывался. Не пил и Зварика.

Подвыпившие Иван Овчаров и Иван Целиков говорили о своем. Они вместе воевали раньше и вспоминали, как Ивану Черному удалось увести из немецкого гарнизона под Могилевом танк.

— Когда я сел за рычаги, завел мотор, в спешке включил не переднюю, а заднюю скорость, — вспоминал Иван Семенович, — танк дернулся и ударился о стоящую сзади вторую машину. Но я не растерялся. Включил, что надо, — и полный вперед! Так и приехали прямо к партизанской заставе.

— Ты, Иван, молодец, вот что я тебе скажу, — похвалил его Иван Белый. — Я, пожалуй, так скажу: мы с тобой — друзья!

— Ну да ладно, потом разберемся, — ответил ему Иван Черный. — Часто, кстати и некстати, повторял он это свое: «Ну да ладно...»

Сели в автобус. Курс — на аэродром под небольшим белорусским городком Сморгонью. Командование поехало впереди на своей машине. Кто-то затянул песню, нестройно, без голоса.

— Девочки, помогайте! — прокричал Мельников.

Аня и Зина запели песню сначала:

«Бьется в тесной печурке огонь.
На поленьях смола, как слеза...»

Их поддержали. Песня стала крепчать. Тогда Аня поднялась с сиденья и, держась левой рукой за поручень, начала дирижировать правой.

— Ну-ка, ну-ка, — подбадривала она друзей.

В тот вечер нас не отправили на задание. Возникло осложнение с доставкой к месту выброски. В зоне предстоящего полета нашего самолета активно действовали ночные истребители-перехватчики. Отправленная накануне группа, подобная нашей, была расстреляна «мессершмиттом» в воздухе. Погиб и экипаж самолета. Обо всем этом мы узнали от летчиков, с которыми ночевали рядом в палатках, вместе питались в столовой.

— Табак наши дела, — сказал Зварика Юшкевичу, указывая на транспортный самолет-доставщик, — ссадят и нас. На такой корове нужно лезть в небо, — презрительно отозвался он о самолете.

— Не хнычь, — зло огрызнулся Генка.

Прежнее бодрое настроение разведчиков сменилось заметным раздумьем. Назойливая мысль о предстоящей судьбе не оставляла ни на минуту. Я даже стал жалеть о том, что просил включить в группу Генку. Но было уже поздно что-либо изменить.

К вечеру к нам подошел коренастый, рыжеволосый, в веснушках офицер-летчик. На его груди сверкала звезда Героя Советского Союза.

— Здравствуйте, орлы, — бойко поздоровался он.

— Здесь не только орлы, — с улыбкой ответила ему Аня, — есть и «лебеди», и «сойки», и «ежи», и «зайцы», — назвала она несколько кличек разведчиков.

— Лебеди — это прекрасно! — согласился летчик. — А как настроение? Летим?

— А довезете? — спросил Зварика. Его голубые глаза с тревогой смотрели на пилота.

— Будьте уверены! Об этом не беспокойтесь. Я кое-что придумал.

В нашу палатку вошел полковник.

— Пора, товарищи, — сказал он. — Пойдемте к самолету.

Мы подошли к самолету, возле которого на траве было выложено десять парашютов.

— Берите, — предложил инструктор. Он помог нам надеть парашюты, надежно застегнуть лямки.

Появление разведчиков у самолета привлекло внимание всех свободных от службы пилотов. По одному, по два подходили они и вскоре плотным, многорядным кольцом окружили группу. Каждый из них хотел хоть мельком взглянуть на людей, которые через несколько часов окажутся в самой Германии. То и дело сыпались вопросы, реплики:

— Друзья, а друзья, надолго ли вы туда?

— Неужто в самую Германию? Вот это да!

— А что вы кушать там будете?

— Мальчик, а мальчик, а ты зачем с ними? Смотри, все они дяди какие, а ты что?

— Автомат мой не хуже ихних, — ответил Юшкевич.

— Главное, ребята, фрицев не щадить!

— Точно он говорит — никакой пощады!

— Тяжело вам будет. Уж больно много нацепляли на вас всякой всячины.

— Да ить, лишнего ничего, разве не видишь? На базу же они не вернутся, так как мы.

— Передайте фрицам, что и мы не заставим себя долго ждать!

— Плохо — бабы с вами.

— Молчи ты, зубоскал, в лыч получишь!

— Счастливо, товарищи, я пошел.

Солнце село. В лесу допевали вечерние песни иволги, посвистывали дрозды. Небольшой серпок луны повис низко над землей в безоблачном порозовевшем небе.

К самолету подкатил открытый «газик». Из него вышел генерал-майор Евгений Васильевич Алешин — начальник второго отдела штаба 3-го Белорусского фронта.

— Все ли готово к отлету? — обратился он к полковнику.

— Все готово, товарищ генерал! — доложил тот.

— Месяца через два снова встретимся, — обращаясь к разведчикам, сказал генерал.

— Хорошо бы! — без видимой бодрости ответил ему Крылатых.

Трижды спускался он на парашюте во вражеский тыл, и всякий раз ему обещали скорую встречу. На деле оказывалось совсем не так.

— Смотрите, чтобы вас на Кенигсберг не занесло, — пошутил генерал, похлопывая Аню и Геннадия по плечу. — Вы, пожалуй, наполовину легче любого из своих товарищей.

— Не занесет, товарищ генерал, — ответила Аня.

Повторяя «счастливого пути», генерал и полковник пожали руки каждому из нас. Мы сели в самолет. Закрылась дверца. Взревели моторы, и ночной «извозчик» вырулил на взлетную площадку. Впереди взвилась в небо и, лопнув, рассыпалась огненными брызгами ракета. Самолет вздрогнул и покатил по полю.

Я взглянул на часы. Было 22 часа 40 минут 26 июля 1944 года. Из-под колес ушла родная земля. Кто же из десятерых вновь вступит на нее?

Первый пленный

Машины на шоссе проносились на большой скорости. Мы с Мельниковым молча наблюдали за ними. По знакам на бортах видно было, что это армейские моточасти. Гитлеровцы не обращали в нашу сторону никакого внимания, и напряжение постепенно спало. К нам несколько раз подползал Крылатых. Капитан выглядел усталым, лицо стало восковым, а глаза шире, чем обычно.

«Неужели и я такой же?» — подумалось мне. Мельников еле держался, чтобы не уснуть. До завидного он казался спокойным.

Мы не знали, что делается вокруг, но с полной уверенностью каждый из нас мог сказать, что неизбежная в таких случаях петля уже затягивалась над местом нашей высадки.

И эта неизвестность действовала угнетающе. Медленно тянулись минуты. Солнце высоко поднялось над горизонтом и начало пригревать как следует. Хотя оно и не пробивалось сквозь наш ореховый куст, не жгло прямыми лучами, но духота от испарений с каждым часом чувствовалась все сильнее и сильнее. Воздух наполнился смешанным запахом прелой травы, болотной сырости и смолистого аромата сосен. Ни один листок на нашем кусту не вздрагивал, не шелестел.: тишина была мертвой.

Давал знать о себе и груз наших рюкзаков. Так и хотелось сбросить его с ноющих плеч, освободиться от тяжести. Но нельзя. Внезапно может случиться такое, что и схватить не успеешь. А без груза долго не протянешь — там и еда, и боеприпасы.

Иван Иванович начал все чаще неспокойно поворачиваться с боку на бок. Он расстегнул воротник, снял кепку, обнажив густую копну темных взлохмаченных волос, отбросил рукой прядь со лба вверх, причесался грабастыми пальцами.

— Пить хочется, понимаешь? — прошептал он наконец, причмокнув губами. Кадык его выразительно заходил сверху вниз, будто он и впрямь что-то заглатывал. Иван Иванович провел указательным пальцем по кадыку: обычно таким жестом показывают, что сыты по горло.

Мельников привстал на колени.

— Тише ты! — шикнул я на него.

— Пить хочется, — повторил он и попятился назад. — Подежурь один, я скоро вернусь.

Он приполз через несколько минут с испачканным лицом, измазанными в грязь руками. Комки липкой черной грязи виднелись даже на взбитом чубе.

— Что с тобой, землю носом рыл? — с недоумением спросил я. — На черта похож.

— Напился, — добродушно улыбнулся он в ответ.

Нарвав травы, Иван Иванович принялся вытирать ею руки.

— Нос почисть.

— Ладно. А ты пить хочешь?

— Конечно, — признался я.

— Так вот что, ежели хочешь, то отползи назад метров двадцать, а затем возьми немножко вправо. Там есть небольшое болотце, словом, сам увидишь.

В указанном Иваном Ивановичем месте я нашел пятнышко обнаженного чернозема в несколько квадратных метров. Он был весь испещрен копытами разных размеров, причем некоторые из них удивили меня своей величиной. Значит, это место посещалось дикими свиньями, в том числе и старыми секачами. На шероховатом грунте отчетливо выделялись овалообразные лунки — совсем свежих лежек свиней. В одной из лунок, вырытой до серого глинозема, стояла вода. Эта лунка была самой большой, и пользовался ею, естественно, самый крупный и самый сильный кабан. Добраться до воды можно было только преодолев трехметровую полосу грязи, на которой остались отчетливые следы сапог Мельникова, а местами и отпечатки-пальцев. Мало приятного добираться до воды таким же путем, но жажда была так велика, что я решил повторить «подвиг» Мельникова.

Я добрался до влаги и припал к ней губами. Потянул к себе воду, но не проглотил, насосал полный рот грязи. Мне пришло в голову, что следует вырыть в одном месте более глубокую ямку и спустить в нее всю воду. Так и сделал. Накрыв свой маленький «колодец» носовым платком, я с горем пополам утолил жажду. Можно было пожалеть, что не было с собой фляги с водой, но разве унесешь на себе все необходимое?

— Ну как? — спросил Мельников, когда я возвратился на свое место.

Я кивнул ему, что все в порядке.

— Без сиропа, но пить можно, — произнес он.

Дорога опустела. Издалека послышалась маршевая песня.

— Что такое? — насторожился Мельников.

— Молчи! — Я прижал к губам указательный палец. Подползли Крылатых и Шпаков. Пухлое круглое лицо Шпакова тоже осунулось, глубоко запали глаза. Он был без кепки. Коротко остриженные рыжеватые волосы взъерошились.

Крылатых и Шпаков молча залегли рядом. Слева, с той стороны, откуда все явственнее доносилась песня, показалась колонна крытых грузовиков. Одна машина съехала в сторону и остановилась прямо перед нами, остальные проехали дальше и тоже остановились. Стали вылезать полицейские в черных лоснящихся сапогах. С ними были две здоровенные овчарки с черными спинами и подпалыми животами. Три полицая с пистолетами на ремнях вытащили станковый пулемет и поставили на дороге сзади машины. Хорошо, что в полном безветрии собаки, хотя и находились недалеко, но все же не чуяли нас. Все полицейские рослые, как на подбор, вооружены автоматами, за ремнем у каждого гранаты с длинными деревянными ручками.

Наверное, приехали искать нас. В такой обстановке, при нападении больших сил, нам лучше уходить от преследования, маневрировать, всячески избегать открытых стычек, применять оружие в крайнем случае: отвечая на огонь или при прорыве вражеской цепи. Если бы мы знали местность, то легче было бы принять правильное решение.

Ни капитан Крылатых, ни мы не знали, где находимся, что встретим, если двинемся южнее, западнее или восточнее. Мы только знаем, что к северу от нас остались на деревьях наши парашюты.

Все мы с опаской посматриваем на собак. А что, если овчарки будут спущены со шворок и бросятся прямо на нас?

Мы лежим с автоматами наизготовку. Нетрудно было бы одним махом покончить и с полицейскими и их овчарками. Но что дальше?

Я стараюсь не смотреть на Крылатых, не хочу встретиться с его взглядом. Знаю одно: ему в эту минуту труднее всех, он командир и за всех в ответе. Но вот Павел Андреевич прошептал что-то на ухо Шпакову, и тот бесшумно уполз. Но вряд ли он успел передать распоряжение командира остальным разведчикам, которые еще не видели, что происходит на шоссе, как Генка оказался возле меня.

— Рубанем, — прошептал он, а глаза его так и сияли.

Я заволновался, чтобы он не выдал нас каким-либо неосторожным движением, положил руку на его автомат, покачал головой. Генка понял. Полицейские, которые держали овчарок, громко разговаривали. Пулеметчик, приладив барабан с патронами, приспосабливался к стрельбе. Он лег, широко разбросав ноги.

Оглянувшись, я увидел, что к нам подползают вместе со Шлаковым все остальные, кроме Ани и Зины.

С другого конца шоссе медленно и плавно подъехали новые грузовики с солдатами, прошла открытая легковая машина в сопровождении бронетранспортера. В ней сидели три офицера в фуражках с высокими тульями. Кто-то невидимый нам подал команду тем, что были на шоссе. Полицейские стали по стойке смирно, вскочил и стал в строй пулеметчик. Еще команда — и каратели отошли дальше вперед по шоссе, но окончательно не скрылись от нашего взора, остановились. И хотя они были и теперь недалеко, но все же невольный вздох облегчения вырвался у каждого из нас.

Но прошло лишь несколько минут, как, чеканя шаг и горланя песню, на место ушедших полицейских пришли совсем еще юнцы. Рукава у них были закатаны повыше локтей, что создавало впечатление этаких залихватских рубак, хотя, судя по форме, они были всего-навсего курсантами юнкерских училищ, еще не нюхавшими пороха.

С нашей стороны дороги видно было шесть овчарок. Очевидно, собаки были и по ту сторону. Юнкера бряцали оружием, оживленно разговаривали, ржали, как молодые, застоявшиеся жеребцы.

Я навострил уши, стал прислушиваться, о чем они говорят:

— Наконец-то дождались настоящей охоты, — вертя в руках кургузый автомат, говорил один юнкер так громко, чтобы его слышали многие.

— Есть шанс послужить фюреру, — в тон ему вторил другой.

Все это бравое воинство вело себя слишком развязно и самоуверенно. А ведь стоило нам рубануть из восьми автоматов, и многие бы остались на этом месте парить землю.

Как трудно лежать с оружием затаившись, когда враг под самым носом, и терпеть... Но нам никак нельзя обнаруживать себя. Не потому, что, ввязавшись в бой, мы могли потерять шансы на спасение. Конечно, тех юнкеров, что против нас, мы могли скосить, не дав им опомниться. Только совсем не этого ждет Родина. От нас ждут сведений об укреплениях на вражеской земле, о силах, которые держит Гитлер здесь, в Восточной Пруссии. Что же, нужно всегда помнить, что ты разведчик, запастись терпением, даже мысль отбросить, что если ты не убьешь врага, то можешь сам погибнуть от его пули. А в такой ситуации это очень возможно: если они пойдут на нас с собаками, то... Но лучше не думать про это.

Генка сосредоточенно начал брать кого-то на мушку. Хотя бы не наделал беды. Угрожающе показываю сжатый кулак.

Подполз поближе Зварика.

— Нужно смываться. Чего ждать?

Так же тихо на него цыкнул командир.

Раздалась команда, и юнкера, повернувшись спиной к нам, застыли по стойке смирно, точно так же, как недавно полицейские на этом месте. Опять команда. Взвились ракеты, защелкали затворы. И гитлеровцы с криками и гиканьем бросились через кювет в лес, туда, откуда мы пришли.

— На парашюты, — переводя дыхание, сказал Крылатых, когда цепь скрылась в лесу.

— Теперь пора, — отозвался Мельников, когда первая угроза миновала. — Можно и «повеселиться».

Овчаров и Целиков заулыбались. Любили они своего неунывающего друга.

— Погоди, Иван Иванович, рано еще «веселиться», — заметил Шпаков.

Так мы и пролежали до наступления сумерек. Весь день в лесу, там, где остались парашюты, слышались выстрелы, гиканье, собачий лай.

Когда густые тени расплылись по лесу, Крылатых сказал:

— Теперь можно и «повеселиться».

— Есть подкрепиться, — живо отозвался Мельников, раскрывая вещевой мешок.

— Я, стало быть, тоже думаю, что пора, — поддержал обычно молчаливый Целиков.

— Есть не хочется, — сказала Аня. — Пить — умираю!

— Нужно, приказываю поесть, — с деланной строгостью сказал Крылатых.

Генка подсел ко мне.

— Подзаправсь хорошенько — всю ночь придется идти, — проявляю над ним опекунство.

— Всегда готов! Было бы только чем.

Мы пожевали всухомятку сухарей с тушенкой, но еда не шла: всех мучила жажда.

После ужина Крылатых построил группу в том же порядке, в каком мы двигались и сюда. Подойдя к Зине и Ане, он сказал:

— Сегодня на связь выходить не будем. Нельзя, чтобы враг узнал, где мы находимся. Сначала разберемся сами в обстановке.

— Понятно, — ответила Аня.

Затем Крылатых подошел ко мне.

— Будешь идти со мной рядом, — сказал он, положив руку на мое плечо. — Смотреть нужно в оба.

Не раз мне приходилось, находясь в «Чайке», вместе с Крылатых ходить пешком, встречаться со своими людьми, жившими и работавшими в легальных условиях, получать от них разведданные и давать новые задания. Явочные квартиры находились вблизи Минска, у железнодорожных станций Столбцы, Негорелое, Дзержинск, Фаниполь, возле других крупных и мелких вражеских гарнизонов. Проскальзывая в опасных местах, где возможны были засады, Павел Андреевич и тогда говорил:

— Жаль, зрение меня подводит. Так что смотри, дружище, повнимательней, за двух, а я уши навострю как следует: слух у меня хороший.

Мы двинулись на юго-восток и попали на малозаметную лесную тропу, проходившую меж зарослей малинника, кустов ольшаника. Прошли по ней не более полусотни метров, как лес кончился. На опушке остановились. Отблеск вечерней зари, погасший в лесу, играл еще в полную силу на небе.

Невдалеке показался хутор. Белый домик был окружен исполинскими деревьями. Справа и слева в отдалении видны были другие хутора. Маскируясь в кустарнике, мы приблизились. На дворе звякнуло ведро. Послышались женские голоса. И вновь стало необыкновенно тихо.

— Такая она, Германия, — прошептал Геннадий.

По голосу мне показалось, что он разочарован: хотел увидеть что-то необычное, а здесь хутор как хутор.

Внезапно мы повернули головы вправо. Там кто-то насвистывал. Так обычно свистит трусливый человек: он подбадривает самого себя. Тут же послышался шорох и мягкий топот — кто-то приближался по дорожке вдоль леса. Крылатых подал знак, и мы отошли бесшумно на несколько метров в лес.

Мне с Мельниковым он приказал захватить свистуна. Мы залегли у куста, стоявшего у самой дороги, и вскоре увидели человека в военной форме, который шел вразвалку, катя рядом с собой велосипед. Оружия при нем не было видно. Когда он поравнялся с нами, мы подхватились, бросились к нему.

— Хальт, хенде хох! — скомандовал я. — Стой, руки вверх!

— Что такое? — нехотя подымая руки, произнес немец. — Разве так шутят?

Мельников в ту же секунду подхватил велосипед и толкнул его в лес, и он, шелестя ветками, прокатился шагов десять и застрял.

— Вперед, — показали мы пленному на лесную тропу. Но он не двигался с места.

— Что стоишь, фриц? Сказано иди!

— Я не Фриц, я Карл, — поспешил заверить нас пленный в надежде, что нам нужен именно некий Фриц.

Навстречу вышли Крылатых и Шпаков. Увидев их, пленный только сейчас сообразил, с кем имеет дело.

— Рот фронт, Москау! — начал повторять он одни и те же слова, поднимая кверху руку со сжатым кулаком.

— Тише, не шуметь! — приказал я ему, подталкивая в глубь леса.

Тут же, громко разговаривая, по опушке проехала на велосипедах группа полицейских.

— Полицай, патруль, полицай, — негромко произнес Карл, видимо, желая сообщить нам, что проехал полицейский патруль. И все же кто-то из проезжавших услышал его голос. Патруль остановился. Сойдя с велосипедов, полицаи долго прислушивались, а затем несколько раз один из них прокричал в нашу сторону:

— Кто там? Выходи!

Мы крепко держали пленного за руки, а Мельников, сорвав у него с головы пилотку, зажал ею рот так, чтобы тот не мог крикнуть. Полицейские постояли еще несколько минут, но в лес идти не осмелились. Они уехали своим путем.

Захваченный немецкий солдат по имени Карл на допросе рассказал, что он служил в армии 6 лет, воевал на восточном фронте, там обморозил ступни ног. Долго лежал в госпитале, сейчас уже длительное время находится дома, на излечении. Мы его задержали в тот момент, когда он возвращался от своей невесты.

— Мой дом рядом, — несколько раз повторил Карл. — Пожалуйста, отпустите, уже слишком поздно.

— Что вам известно о советских парашютистах? — перевел я на немецкий язык вопрос Крылатых.

— О, известно все. Их ловят сегодня здесь в лесу весь день. Наехало солдат, полиции, жандармерии, даже юнкеров привезли.

— И что же — переловили?

— Не знаю. Очевидно, нет, так как все эти войска остались на ночь в лесу. Завтра облава будет продолжаться. Кругом патрули, засады. Разве вам это неясно!

Сведения о том, что войска, участвующие в облаве на нас, остались в лесу, и то, что в районе нашей высадки патрулируются дороги, устроены засады, представляли для нас несомненную ценность.

— А как называется ваша деревня?

— Аузрвальд.

Крылатых раскрыл карту.

— Накройте меня плащ-палаткой, — сказал он Щлакову. Когда его накрыли, он включил фонарик и нашел на карте названную деревню. Он нанес на карту сразу две пометки красным карандашом. Одну — у деревни Ауэрвальд, где мы находились сейчас, а вторую на месте высадки — у деревни Эльхталь, что означает Долина Лосей. Штурман ошибся с выброской на шесть километров.

Только теперь, рассматривая карту, Крылатых мог ответить на вопрос, почему утром нам так повезло и группа оказалась сзади цепи карателей, которые участвовали в облаве. Тем, кто руководил облавой, и в голову не могла прийти мысль, что советские парашютисты укрылись в этом крохотном лесу, отрезанном от довольно большого лесного массива широким шоссе. Да и мы, если бы знали свое местонахождение, то, естественно, никогда не расположились бы на дневку в таком маленьком клочке леса, настоящей ловушке. Окружить место нашей дневки могли всего два-три десятка человек.

Мы оказались здесь случайно, но как раз это и спасло нас. В первый день на вражеской земле нам здорово повезло.

Карателей, как магнитом, тянули к себе оставленные нами на деревьях шесть парашютов. Они рвались туда, надеясь где-то там, вблизи высадки, обнаружить и истребить нас.

Рассматривая карту, Крылатых нашел реку Парве, которая тонкой голубой полоской извивалась меж хуторов к востоку от деревни Ауэрвальд. «Сегодня переправимся, — решил он, — и выйдем в свой оперативный район.

Капитан сбросил с себя покрывало и встал. Он хорошо запомнил дальнейший маршрут.

— Чем может пленный подтвердить, что деревня называется именно Ауэрвальд? — спросил Крылатых.

— Справа на дороге у леса стоит указатель. — Фрица начинало знобить как в лихорадке. Зубы его стучали.

— Я схожу с Овчаровым проверю, — сказал Шпаков.

— Хорошо, сходите, — ответил Крылатых.

— Что вам известно о расположенных здесь воинских гарнизонах, об оборонительных сооружениях? — продолжал допрос Крылатых. — Вы же военный и кое-что знаете.

— Об этом мне ничего неизвестно. Войска стоят в больших городах: Кенигсберге, Тильзите, Инстербурге, Гольдапе... — последовал ответ.

Возвратившиеся Шпаков и Овчаров подтвердили, что деревня Ауэрвальд названа пленным правильно.

На той же дороге, что проходила возле леса, вновь послышались приглушенные голоса. Следовал очередной патруль.

— Здесь русский десант! Помоги... — нечеловеческим голосом закричал пленный, но не успел договорить последнее слово и беззвучно опустился на землю.

Мы залегли, изготовившись отразить нападение. Возле леса громко разговаривали, несколько раз прокричали:

— Кто там? Отзовитесь! — Но никто из кричавших не осмелился направиться в лес. Повторилось тоже, что и в первый раз: патруль проследовал дальше.

— Пошли! Соблюдайте тишину, — скомандовал Крылатых.

Мы вновь вернулись к тому месту, где захватили пленного. Притаившись, прислушались. Почти бесшумно перед нами проехал на велосипеде человек в гражданской одежде. Вскоре тот же велосипедист проследовал в обратном направлении. Невдалеке от нас он остановился, постоял несколько минут молча, прислушиваясь. Затем он присвистнул, надеясь, что кто-то отзовется. Подождал еще немного и негромко позвал:

— Товарищи, товарищи, может, вы здесь? Не бойтесь меня, отзовитесь! — Не дождавшись ответа, уехал.

— Провокатор! — уверенно сказал Крылатых. — Очевидно, за наши головы уже объявили вознаграждение. Вот и выслеживает — хочет заработать.

Если бы только знал капитан, как он глубоко ошибался! Но об этом речь пойдет позже...

Мы двинулись к реке Парве. Стараясь не оставлять следов на проселочной песчаной дорожке, вышли в открытое поле. Из-за редких облачков выплыл осколок луны. Неяркий мерцающий свет ее уже мешал нам во время перехода по открытой местности. А что будет дальше, когда наступит полнолуние? По пути нашего следования часто встречались хутора. Дома и другие постройки были то справа, то слева. Возле некоторых из них приходилось идти почти рядом. А тут ко всему еще собаки. Потревоженные посторонними, овчарки на хуторах гремели цепями. Их злобный лай перекатывался в тишине от хутора к хутору, и казалось, ему нет конца.

Во время перехода по полям нам начала досаждать колючая проволока. Ею были обнесены загоны для скота, земельные участки. Случалось, что преодолевать очередной колючий барьер приходилось через каждые 50–100 метров.

Пройдя торфяник, засаженный капустой, мы наконец вышли к той реке, к которой стремились прошлой ночью. Это Парве. Последним приковылял Зварика, Прихрамывая, он так все время и держался на некотором расстоянии сзади группы. Теперь он вздохнул, видимо с надеждой на отдых, — за рекой чернел лес.

Река оказалась в этом месте широкой, полноводной, совсем не такой представлялась она нам, когда мы смотрели на карту.

Прежде всего мы напились.

— Поищем брод, — распорядился Крылатых. — Овчаров и Целиков пойдут вправо, Шпаков и Юшкевич — влево. Если наткнетесь на лодку, немедленно дайте об этом знать. Иван Иванович, наблюдай за нашим тылом, а вы, девушки, и ты, Юзик, отдыхайте. Неплохо бы измерить глубину здесь. Пожалуй, больше двух метров.

— Я притащу жердь, — предложил я Крылатых.

— А где ты ее возьмешь?

— А в поле, там, где нам встретился последний огороженный жердями загон для скота.

— Хорошо, только побыстрее.

Когда я вернулся с трехметровой жердью, мое внимание привлек всплеск воды. Присмотревшись, заметил плавающего человека.

— Кто это плавает? — спросил я у Юзика.

— Аня, — равнодушно ответил он. — Брод ищет.

— Молодец, девка, ей-богу, молодец! Только с такой и ходить в разведку, — восхищался вслух Крылатых.

— Подай жердь, промеряю, — сказала Айя, подплывая к берегу.

Я подал. Она с трудом погрузила ее одним концом в воду, стараясь достать до дна. Собственно говоря, вся эта затея с жердью и измерением глубины была бессмысленной. Если Аня не могла перейти реку вброд, то не могли это сделать и другие, скажем, Генка, Юзик, тот же Овчаров, которые ненамного были выше ростом, чем Аня.

Возвратились остальные ребята, обследовавшие берег. Никто не предложил ничего реального. Брод мы не нашли. Переплыть реку с тяжелыми рюкзаками, радиостанциями, оружием было невозможно. Что же делать, как перебраться на тот берег? На карте много таких голубых жилок, как эта Парве. Нужно же как-то научиться преодолевать их.

Слева от нас по горизонту скользнул голубоватый луч света. Мы все мгновенно повернули туда головы. Еле уловимый рокот мотора, который доносился с той стороны, где по горизонту шарил луч, перемещаясь то вправо, то влево, помог нам быстро сообразить, что это значит.

— На реке катер! Нас ищут! — первым подхватился Юзик.

— Аня, быстрее на берег! — забеспокоился Крылатых.

— Давай руку, помогу выбраться, — сказала Зина, наклонившись над водой.

Вылезая из реки на берег, Аня второпях поскользнулась и вновь шумно плюхнулась в воду с головой.

— Что там такое, быстрее вы! — торопил девушек Крылатых. — Ребята, захватите с собой Анину одежду.

Он сам уже взял в руки ее радиостанцию. Мы ухватили кто что успел. Рокот мотора нарастал. Было слышно его своеобразное биение: бум, бум, бум.

— Чтоб их черти. И одеться не дали, — возмущалась Аня, отбегая вместе с нами в сторону от реки.

— Картинка для кино! — заметил вслух Овчаров, следуя за полуобнаженной Аней с ее сапогами в руках.

Мы засели в канаве, разделявшей поля, и начали наблюдать за рекой. Аня тем временем одевалась, Зина помогала ей.

— Возьми полотенце, протри волосы, — слышен был голос Зины.

Катер вышел из-за поворота реки, и яркий столб света от него пополз медленно по лугу. Мы присели в канаве так, чтобы нас не было видно. Когда луч, проскользнув над нашими головами, ушел в сторону, мы выглянули из убежища. Небольшой корабль подымался медленно вверх, против течения. На палубе, впереди, можно было различить торчащий вперед ствол.

— Пушка, — произнес Шпаков.

— Нет, пулемет, — не согласился с ним Мельников.

Возле той пушки или пулемета виднелись силуэты двух человек. Если бы катер застал нас на реке в момент переправы, нам бы не поздоровилось.

Крылатых искал выход. Он открыл полевую сумку, достал карту, развернул ее и обратился к Шпакову:

— Давай, Коля, посмотрим. Накройте нас плащ-палаткой.

Освещая карту лучом карманного фонарика, они долго совещались друг с другом. Наконец, поднявшись, командир объявил:

— Без вспомогательных средств через реку мы не переправимся. Юго-восточнее, у деревни Вильгельмсхайде, есть мост. Но неизвестно, охраняется ли он.

Подойдем к нему поближе. Там близко лес. Остановимся на дневку и будем наблюдать за мостом. Если все будет в порядке, вечером переберемся по нему на ту сторону реки.

Крылатых помолчал с минуту, затем, обращаясь к Зине и Ане, сказал:

— Первую радиограмму передадим только следующим вечером. Нас, несомненно, запеленгуют, но впереди будет ночь, и мы уйдем далеко. Так что потерпите, девушки. Работы вам еще хватит. Осмотримся, обживемся, будем клепать каждые сутки.

Над лесом, там, откуда мы пришли, вспыхнули ракеты.

— Идут за нами, — не тая тревоги, сказал Зварика.

— Еще неизвестно, может, палят ракетами для храбрости, — медленно, растягивая слова, возразил Овчаров.

Но когда донесся приглушенный лай собак, Крылатых задумчиво сказал:

— Зварика прав. Ребята, немедленно сматываем удочки.

Командир повел нас навстречу погоне. Так мы прошли с полкилометра. Когда лай собак казался совсем близко, мы круто свернули на запад, посыпав следы порошком.

Это было правильное решение. Овчарки могут обнаружить наши следы на берегу реки, и участники погони, естественно, решат, что мы перебрались на другой берег. Пока же они найдут способ переправиться туда, начнут там поиски наших следов, времени уйдет много. Мы будем уже далеко.

Дальше