Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Над Днепром

К середине июля на Юго-Западном фронте сложилась очень тяжелая обстановка. Враг рвался к Киеву. На ближних подступах к украинской столице шли упорные бои. Нашим войскам удалось отразить первый натиск фашистов, сорвать их попытку овладеть Киевом с ходу. После ряда контрударов наша 5-я армия закрепилась в Коростеньском укрепленном районе. С запада путь к городу преградили войска Киевского укрепленного района.

Однако на левом крыле фронта, на южных подступах к столице Украины, где в это время действовал наш полк, положение становилось критическим. Захватив Белую Церковь, танковые дивизии противника создали серьезную угрозу выхода в тыл 6-й и 12-й армиям Юго-Западного фронта.

В этой обстановке главнокомандующий войсками Юго-Западного направления Маршал Советского Союза С. М. Буденный потребовал от фронтового командования решительных действий, приказав бросить против наступающих вражеских войск в первую очередь авиацию. Командующий фронтом генерал-полковник М. П. Кирпонос, выполняя приказ, так сформулировал задачу командующему ВВС фронта генерал-лейтенанту авиации Ф. А. Астахову:

«Соберите все, что сумеете, и нанесите удар по танковым колоннам противника у Белой Церкви и северо-восточнее Казатина. Задержите их. Главная задача - сорвать вражеский маневр».

Против гитлеровцев были брошены основные силы ВВС Юго-Западного фронта. К штурмовым действиям привлекались некоторые истребительные авиационные полки, среди них и наш 88-й. После перебазирования из района Винницы он вместе с другими частями 44-й авиадивизии был переведен в состав ВВС Юго-Западного фронта. Но надолго задержать противника, развернувшего наступление в широкой полосе на киевском направлении, авиация не могла, как бы советские летчики самоотверженно ни дрались.

Истребители нашего полка, располагавшиеся на полевом аэродроме близ Христиновки, в эти дни штурмовали [52] танковые и мотомеханизированные колонны врага, наступавшие из Белой Церкви на юг в направлении Умани. Удары наносились главным образом в районе городов Ольшанка и Жашков.

Немало объективных и субъективных причин осложняли наши действия в этот тяжелый период. Так, в один из напряженных дней мы столкнулись с проблемой нехватки горючего для самолетов. Все цистерны и баки были пусты, где восполнить запас - неизвестно. И именно тогда воздушная разведка сообщила, что вражеские танки продвигаются в направлении, близком к нашему аэродрому.

Прилетевший в полк генерал-майор авиации Т. Т. Хрюкин приказал командиру полка срочно направить начальника штаба с группой техсостава на железнодорожный узел Христиновка. Там, по имевшимся данным, находились цистерны с горючим, и доставить его необходимо было любой ценой.

Я подобрал группу из четырех человек во главе с механиком А. Ф. Гончаром, и, погрузив на автомашину необходимую тару, мы помчались в Христиновку. Но, приехав, застали там удручающую картину: вражеская авиация только что нанесла удар по железнодорожному узлу, на разбитых рельсах дымились обгоревшие вагоны. На наше счастье, цистерны с горючим оказались на дальних путях - у выходных стрелок - и потому, видимо, уцелели. В одной из них был бензин марки Б-74, пригодный для заправки наших самолетов. Мы выяснили, что горючим распоряжается командир танковой бригады, занявшей оборону в этом районе. Я объяснил ему ситуацию.

- Как же не помочь авиации! - устало усмехнулся он.- Глядишь, и она нам с воздуха поможет. Конечно заправляйтесь.

Он распорядился не только заполнить горючим наши емкости, но и выделить нам бензозаправщик из своей бригады. Оставалось только найти этиловый спирт для составления необходимой топливной смеси. И тут нас выручила хватка сноровистого Гончара. Он молниеносно что-то у кого-то разузнал и помчался на машине в Умань. Там на полуопустевшем аэродроме механик разыскал-таки нужный спирт.

Мы возвратились в полк, гордые сознанием исполненного долга, но главное, подоспели вовремя: наши самолеты сразу же поднялись в воздух для нанесения удара по наступавшему противнику. [53]

Надо ли говорить, что в этих сложнейших условиях, требовавших максимального напряжения сил всего личного состава полка, мы дорожили каждым самолетом. А истребителей становилось все меньше - неравные бои, вражеские налеты отнимали их один за другим. Зная, что в районе Умани, куда уже подходил враг, были расположены стационарные авиамастерские, где могли стоять отремонтированные самолеты, командир нашего полка отправил туда лейтенанта П. С. Середу с заданием - получить три И-16 и перегнать их в полк.

Майор Маркелов выделил в распоряжение Середы двух летчиков, дал им автомашину, снабдил соответствующим документом, скрепленным печатью. Но, уже подъезжая к городу, пилоты услышали грохот боя, который, судя по всему, шел на ближайших подступах к окраинам Умани. Наши отчаянные ребята на большой скорости влетели на территорию авиамастерских и остановились, пораженные удручающей картиной: корпус мастерских, все здания медленно догорали, поодаль, на летном поле, дымились и обгоревшие каркасы самолетов. Летчики опоздали.

Но тут Середа заметил неподалеку от оставшегося командного пункта одинокий двухмоторный бомбардировщик СБ. Летчики направились к самолету, а навстречу им уже торопился человек в замасленном комбинезоне, как выяснилось, механик этого самолета. Он передал Середе помятый конверт:

- Товарищ лейтенант! Здесь письменное предписание... - И в нерешительности механик отступил назад.

В конверте оказалась записка, написанная карандашом явно второпях: «Любому летчику, который окажется на аэродроме. При угрозе захвата самолета СБ немцами перегнать его в Кировоград». И неразборчивая подпись.

- Кто это писал? - спросил лейтенант.

- Наш командир,- несколько неуверенно ответил техник.

- А где он сам? Почему бросил самолет? - настойчиво допытывался Петр.

- Уехал по срочному делу в какую-то часть. Сказал, что может задержаться. Оставил вот эту записку и просил передать любому летчику. Обстановка - сами видите...

- Обстановку-то мы видим и даже слышим, - нахмурившись, согласился Середа, по слуху определяя, что артиллерийские залпы раздаются откуда-то с севера. - А ты, братец, чего-то недоговариваешь. Ну да ладно - с тобой [54] разберемся. Но что же делать с бомбардировщиком? Я ведь по ним не мастак. А бросить машину - жалко...

- Да-а, история...- с досадой протянул один из пилотов, заглядывая в кабину СБ.- Тут и приборы и рычаги вроде бы иначе расположены. Поди разберись, где что и к чему...

- Я вам все объясню! - оживился механик, словно только и ждал этих слов. - Приборы-то почти такие, как на истребителях.

- Вот что, друзья! - обратился Середа к летчикам.- Скорее возвращайтесь в полк. Доложите обо всем майору Маркелову и передайте, что я решил перегнать бомбардировщик в Кировоград. А уж оттуда как-нибудь доберусь в часть. Ну, хозяин, показывай свою машину,- легонько подтолкнул он механика.

Тот, заулыбавшись, быстро поднялся на крыло, открыл фонарь кабины. Петр, внимательно слушая объяснения, осмотрел доску приборов, попробовал в действии все рычаги, тумблеры, а через несколько минут коротко бросил механику:

- Будем запускать!

Моторы запустили быстро. После этого механик забрался в кабину штурмана. Вырулив на летное поле, Середа несколько раз пробежался по аэродрому, опробовав машину на земле. Затем дал полный газ и пошел на взлет. Самолет легко оторвался от поля, но высоту начал набирать неохотно. Шасси Петр решил не убирать - на случай непредвиденной посадки.

Полетной карты на Кировоград у него, понятно, не было. Впрочем, он достаточно хорошо знал этот район, поэтому полетел на глазок, полагаясь на память. Но тут самолет попал в низкую облачность, и пришлось еще набрать высоту. Вот где пригодились навыки слепого полета, которые с такой педантичностью заставлял отрабатывать Маркелов.

В рваном окошке облака Середа вскоре заметил землю. Нырнул туда. По горизонту, насколько хватало обзора, ничего похожего на крупный город не было. Ровные бескрайние поля, на которых кое-где лежал уже уложенный в скирды хлеб.

«Может быть, здесь и сесть? - подумал Петр. - От фронта отлетели далеко. А без карты на плохо знакомом самолете лететь рискованно!» И, выбрав площадку поровнее, он вскоре благополучно приземлил машину. Неожиданно перед глазами появился непонятно откуда взявшийся [55] грузовик. Из кузова его мгновенно высыпала группа солдат, взяла самолет и летчика в кольцо.

Петру Середе и механику связали руки, посадили в машину и повезли в неизвестном направлении. Вскоре Петр узнал окраину знакомого городка. «Вот и добрался я до Кировограда», - усмехнулся он про себя.

Арестованных доставили на аэродром. Когда вели по коридору какого-то приангарного здания, Середа неожиданно встретил знакомого летчика.

- Ты что здесь делаешь, да еще под охраной? - удивился тот.

- Да нас за шпионов приняли. Документов нет - сам знаешь, как вылетаем. Может, удостоверишь мою личность?-спросил Петр.

- Что за разговор! - воскликнул знакомый пилот и тут же остановил чекиста.- Явное недоразумение, браток. Я же прекрасно знаю этого человека. Петр Середа. Из 88-го авиаполка.

Пришли к начальнику авиагарнизона. Тот внимательно выслушал «все стороны», куда-то позвонил и выяснил, что действительно некоторое время тому назад из-под Умани вылетел самолет-бомбардировщик СБ, принадлежащий заместителю командующего ВВС округа. В Кировоград его повел неизвестный летчик.

И тут механик, летевший с Середой, краснея, признался, что «предписание любому летчику» написал он сам, опасаясь, что отремонтированный им самолет попадет к врагу.

- Ну что ж, будем считать, что все действовали правильно, - подвел итог благополучно завершившегося инцидента начальник гарнизона, - техник, беспокоившийся о судьбе самолета, летчик, взявшийся спасать незнакомую ему машину, и командир, проявивший высочайшую бдительность. Могу сообщить, - доверительно закончил он, - что в первые дни войны враг захватил на приграничных аэродромах несколько наших неисправных бомбардировщиков, которые не успели эвакуировать или уничтожить при отходе. По имеющимся сведениям, немцы восстановили их и сейчас используют для воздушной разведки.

...Через два дня Петр Середа с присущим ему юмором рассказывал эту историю в родном полку и заканчивал ее ироническим сожалением:

- Так что уж извините, друзья, увести машину высокого начальства не удалось. Возвращена хозяину. Будем воевать на своих. [56]

А воевал Петр Середа с какой-то особой отвагой и дерзостью - в этом оказывался его широкий характер. В памяти - эпизод, относящийся все к тем же июльским дням 1941 года.

Середа и его товарищ, младший лейтенант Василий Деменок, получили задание на воздушную разведку. Слетав в заданный район и собрав необходимые сведения, они возвращались на аэродром, но где-то на подходе к Жмеринке увидели группу «юнкерсов». Не сговариваясь, решили атаковать их. Немцы, заметив наши самолеты, увеличили скорость. Имея преимущество в высоте, Середа и Деменок на пикировании нагнали врага и открыли по одному из «юнкерсов» огонь. В этот момент Василий почувствовал, что его пулемет заело, и тогда он пошел на таран. Летчику удалось срезать часть хвостового оперения «юнкерса», но тот продолжал держаться в воздухе, хотя и отстал от своей группы. Поврежден был и самолет Деменка - пришлось идти на вынужденную посадку. Внизу раскинулись волнистые хлебные поля, но выбора не было.

Тем временем Середа, поняв, что «юнкерс» все-таки продолжает уходить к своим, догнал его и меткой пулеметной очередью поджег. В этот момент в воздухе появилась четверка «мессершмиттов» и набросилась на самолет Деменка, подыскивающего место для посадки. Середа успел заметить это.

«Надо спасать Василия! Отвлечь от него фашистов во что бы то ни стало!» - мелькнуло решение, и резким разворотом он пошел на «мессеров» в лобовую атаку. Немцы отвернули в сторону. Один против четырех оказался Середа. И вот в этой критической ситуации летчик сумел выжать из машины все, на что она была способна. Искусно используя горизонтальный маневр, в котором И-16 явно превосходил «мессера», Середа уходил из-под атак наседавших фашистов. А сознание сверлила тревога: «Долго это продолжаться не может. Кончится горючее!.. Надо как-то оторваться, да поскорее...»

И здесь Петр увидел под собой небольшое село, а в центре его - церковь с высокой колокольней. «Спаси, господи!..»- с какой-то отчаянной лихостью бросил он машину вниз. И вот наш истребитель крутит вокруг колокольни виражи, а четыре «мессера» как бы в растерянности наблюдают со стороны за этим дерзким «аттракционом». Именно дерзким! Это ведь только на бумаге легко написать: «крутит вокруг колокольни виражи». Выполнить [57] такой маневр мог лишь большой мастер летного дела. Петр Середа был именно таким мастером.

Гитлеровцев же этот «аттракцион» явно обескуражил - они предпочли убраться восвояси. Наверное, и у них горючее было на исходе, а наш летчик сумел выиграть время. Едва немцы удалились, Середа перевел дух и принялся искать Деменка. Тот уже успел приземлиться. Правда, не совсем удачно. Метрах в двух-трех от земли управление его машины окончательно отказало - и машина упала. От удара самолет сильно помяло и покорежило, но, к счастью, взрыва не произошло и сам летчик отделался легкими ранениями.

Середа этого ничего не видел. Он мог лишь догадываться, что Деменок приземлился где-то поблизости, что к нему нужно быстрее вернуться и помочь. На последних литрах горючего он сумел дотянуть до своего аэродрома и, доложив о случившемся командиру полка, попросил разрешения слетать на У-2 на выручку друга. Командир дал «добро».

В окрестностях знакомого сельца Деменка не оказалось. Пока Середа кружил над полями, его снова заметила группа вражеских истребителей. Пришлось экстренно сажать У-2 прямо в густую рожь, а дело это непростое. До села Петр добирался пешком. Там колхозники рассказали, что был здесь летчик, что с их помощью снял с самолета крупнокалиберный пулемет, бортовую радиостанцию и ушел, сказав, что будет добираться в полк на попутных машинах.

Крестьяне помогли и Середе выкатить его У-2 на пролегавшую неподалеку грунтовую дорогу.

- Вот и взлетная полоса - спасибо, друзья! - горячо поблагодарил летчик селян и взлетел.

Через два дня возвратился и Василий Деменок. Радостный и взволнованный, обнимал он друга при встрече:

- Навек я твой должник, Петр! Ведь ты мне жизнь спас!

...Положение наших войск на левом крыле Юго-Западного фронта становилось все более тревожным. Наступая из района Белой Церкви, танковая группировка гитлеровцев вышла к населенным пунктам Шпола, Звенигородка и отрезала 6-ю и 12-ю армии от баз снабжения. Выйти из вражеского кольца они могли лишь в юго-восточном направлении и с этой целью были переданы в состав Южного фронта. Но и такая мера ничего не решила: несмотря на героическое сопротивление наших войск, крупные силы [58] наседавшего противника вскоре полностью окружили обе армии.

В сложившихся условиях 24 июля нашему полку была поставлена следующая задача - частью сил перебазироваться на передовой аэродром Щельпаховка, близ Умани, и штурмовыми действиями задерживать продвижение фашистских войск на этом направлении. Для выполнения задачи было выделено 12 экипажей во главе с командиром полка и оперативной группой штаба, которой руководил я. Перебирались мы на новое место со многими сложностями: авиационно-техническая часть оставалась на основном аэродроме. Небольшие запасы материальных средств, боеприпасы и прочее взяли с собой на автомашинах, но, прибыв в Щельпаховку, сразу же столкнулись с двумя основными проблемами - обеспечением личного состава продовольствием, а самолетов - горючим. Какой-то минимум у нас был, но тревожило даже ближайшее будущее.

От аэродрома, на который мы попали, практически осталось лишь одно название - все сооружения были разрушены. Вокруг - пустынно, безжизненно, в близлежащих селах - брошенные дома: жители ушли на восток, спасаясь от надвигающейся фашистской орды.

Мы рассредоточили самолеты на окраине летного поля. Ночевать пришлось тут же, возле машин, благо ночи стояли теплые. Боевые вылеты в течение следующего дня еще обеспечивались. Но затем мы начали серьезно думать: где достать продовольствие, боеприпасы, горючее?

Командир полка приказал мне принять меры для поиска необходимых материальных средств в окрестных местах. Я предложил послать в Умань на грузовой автомашине группу из четырех человек во главе с техником по вооружению П. И. Дьяченко. Командир согласился.

Но на складах Умани тогда уже почти никого не было, оставались лишь специальные наряды, выделенные для уничтожения материального оборудования. И все-таки нашим ребятам повезло - они успели вовремя и нагрузили машину доверху боеприпасами. Удалось раздобыть и немного продуктов, горючего. Уже на рассвете следующего дня группа отправилась в обратный путь. Накануне прошли ливневые дожди, дороги размыло. Тяжело груженная машина то и дело застревала в раскисшем грунте, и лишь к вечеру она добралась до Щельпаховки.

«Гостинцы» мы ждали с большим нетерпением. И вот с самого раннего утра летчики как бы начали наверстывать упущенное за минувший день: по 6 - 7 раз поднимались [59] они в грозовое небо, выполняя задания по разведке и штурмовке войск противника в районе Жашкова, Тетиева, Гайсина, Теплика. Только 27 июля наши истребители уничтожили четыре фашистских самолета, причем два из них сбил младший лейтенант Н. М. Трегубов. Сами же выходили из воздушных схваток невредимыми, несмотря на заметное численное превосходство гитлеровской авиации. Лишний раз был доказан суворовский постулат: воюют не числом, а уменьем.

За пять дней пребывания в Щельпаховке наши летчики совершили 234 боевых самолето-вылета, сбили в воздушных боях восемь вражеских самолетов.

Тяжелая работа легла в эти дни на плечи техников, механиков и мотористов полка. Они трудились практически круглосуточно, ели на ходу, спали урывками. В течение четырех дней они помогали выдержать напряженный график боевых вылетов, одновременно ремонтируя самолеты, получившие в боях повреждения.

Под натиском вражеских войск сдвинулась на восток линия фронта - нашему полку в полном составе пришлось опять перебазироваться, теперь на полевой аэродром Грушки.

К этим дням относится одна интересная история, о которой я расскажу подробней.

27 июля самолет И-16 с бортовой цифрой «2» был подбит в воздушном бою, и летчик А. Александров вынужденно посадил машину буквально в нескольких десятках метров от переднего края. Самолет мог попасть в руки врага.

И вот техник Алексей Ивакин получает приказ спасти боевую машину. На грузовике в сопровождении шофера и помощника - солдата-оружейника - он отправился к месту посадки. Почти у самой линии фронта их остановили наши танкисты, посоветовали дождаться темноты: не так опасно будет подходить к подбитому самолету, а днем - неоправданный риск. Фашисты, оказывается, уже пристрелялись минометами к месту посадки И-16. Пришлось согласиться с этими доводами. Но тревога не покидала Ивакина. «Как пить дать - подожгут!» - с досадой думал он. Однако до вечера все обошлось благополучно - «двойка» оказалась счастливой. Возможно, гитлеровцы посчитали, что скоро займут эту территорию и без особой заботы возьмут машину как трофей.

Стемнело. Танкисты выделили Ивакину сопровождающего, чтобы его спасательная группа смогла пройти по заминированной местности. Опасный путь преодолели без [60] происшествий. Самолет находился в лощине, плохо просматривавшейся со стороны вражеских позиций. Но летчику пришлось садиться не выпуская шасси, и машина лежала прямо на фюзеляже. Ивакин несколько раз обошел вокруг, сокрушенно качая головой: чтобы вывезти «двойку», ее нужно было поставить на «ноги», но как?

Выручила смекалка. В разбитых траншеях по склонам лощины Ивакин нашел несколько бревен, которые решил использовать в качестве катков. Совместными усилиями перетащили их к самолету, подцепили его тросом, а другой конец прикрепили к автомашине и кое-как втянули моторную часть на катки. Появилась возможность выпустить шасси. Стало немного легче. Самолет перевезли в более безопасное место, а с наступлением темноты следующего дня отбуксировали подальше от линии фронта. Но далеко ли можно увезти подбитую машину с помощью полуторки по проселочным и грунтовым дорогам?! «Нелегким оказалось дело,- вспоминал впоследствии Алексей Михайлович Ивакин.- Первое-то время мне помогали оружейник и шофер. Но вскоре фашисты перешли в наступление - и мы попали под сильный минометный и артиллерийский обстрел. Оружейник был убит, шофер ранен. Остался я один с самолетом и автомашиной. Сел за руль и поехал, а на буксире - «двойка». Иногда мне помогали местные жители, но встречались они все меньше и меньше: волна фронта докатилась до тамошних мест, и через какое-то время я понял, что нахожусь во вражеском тылу...

На хорошую дорогу выехать, конечно, не мог - там полно гитлеровцев. Выход оставался один - выбирать самые глухие проселочные дороги, лучше лесные, и буксировать самолет по ним, хотя скорость движения там очень маленькая...»

Недаром, видно, за Алексеем Михайловичем Ивакиным утвердилась у нас в полку слава умелого и сноровистого мастера. Вовремя сообразил он и тогда, что автомобиль и краснозвездный самолет на дороге - идеальная мишень для немецких истребителей, и тщательно замаскировал обе машины, укрыв их сверху зелеными ветками. Долгим и трудным был путь воентехника, ведь полк, куда стремился Ивакин, не стоял на месте...

Пошли дожди. Машина буксовала на размокшей почве, застревала в рытвинах. Алексей Михайлович решил свернуть в ближайшее село, рассказал встретившимся там людям про свою беду, Один дед посоветовал: [61]

- Бери, добрый человек, волов. Эта тяга никогда не подведет, не забуксует. И польза будет: врагу меньше нашего добра останется.

Так и поехал дальше Ивакин на «автоволовьем» транспорте. А когда погода улучшилась и грунтовые дороги просохли, его уже подстерегала другая беда - кончалось горючее. Техник заходил на попадавшиеся по пути опустевшие базы, сливал из цистерн остатки бензина, собирал его из баков встреченных поврежденных машин. Подчас становилось невмоготу от голода. Но Ивакин терпел. От сел держался подальше, старался лишний раз не рисковать, опасаясь попасть к фашистам.

На счастье, он встретил выходившую из окружения часть и пристроился к ней со своей машиной. Через некоторое время они сумели вырваться с оккупированной территории. Оставалась «самая малость» - найти свой полк.

Трудный рейс длиной около 200 километров - в основном в тылу у противника, по разбитым дорогам, а зачастую и бездорожью - проделал военный техник Алексей Ивакин. В обычных условиях на эти две сотни Километров ушли бы сутки-двое. А Ивакин был в пути две недели и все-таки разыскал нас в военной круговерти. Осунувшийся, заросший бородой, в изорванной одежде, он появился в полку, когда мы уже перестали его ждать. Ивакин весь светился радостью встречи, вводя в расположение части спасенный им самолет. Он отчитался перед командованием, поставил свою «двойку» в просторную украинскую клуню, временно служившую ангаром, и, почти не передохнув, взялся за работу. Через четыре дня машина была отремонтирована.

Судьба этого истребителя и в дальнейшем сложилась на редкость счастливо. Он, как видавший виды солдат, исправно нес боевую службу, особенно в период сражений на Северном Кавказе летом и осенью 1942 года. К тому времени «двойку» закрепили за молодым летчиком старшим сержантом Василием Собиным, будущим Героем Советского Союза. Жизнерадостный воронежский паренек в боях за Кавказ получил боевое крещение. 189 раз поднимал он в небо испытанную на земле и в воздухе машину, сбил на ней трех гитлеровских асов.

В ноябре 1942 года, когда полк был направлен перевооружаться на новый тип истребителей - ЛаГГ-3, Собину и Ивакину пришлось распрощаться с любимой «двойкой». Ее передали в запасный авиационный полк, где она [62] еще немало потрудилась, помогая готовить для фронта умелых воздушных бойцов.

А капитан-инженер Ивакин после войны, уйдя в свой срок в запас, тоже посвятил себя делу обучения молодежи. Он работал в спортклубе ДОСААФ Кировограда, где поселился с семьей. Много лет Алексей Михайлович был здесь инструктором-наставником, трудился, не считаясь ни со временем, ни со здоровьем. И закончил свой жизненный путь заслуженный ветеран, можно сказать, на боевом посту. Вот что написала мне о последних днях Ивакина его супруга Клавдия Андреевна в январе 1978 года. В печальном и бесхитростном ее рассказе - гордость за человека, до конца оставшегося верным своим высоким жизненным идеалам:

«Все в ДОСААФ знали, что Алексей Михайлович - мастер на все руки, что он все знает и все умеет. Так и говорили о нем - «золотые руки». И вот в начале октября 1977 года состоялись в селе Екатериновка автомотогонки. Он туда, конечно, поехал - помогал, наблюдал, болел за своих. Два дня шли соревнования, и два дня лил проливной холодный дождь. Алексей Михайлович промок, продрог, схватил воспаление легких. А от плеврита, знаете, старики в 65 лет не выживают... Ох, как же плакали его ученики-курсанты, ведь он был их настоящим наставником...»

...Стоял конец июля сорок первого. Как раз в тот день, когда Ивакин отправился спасать злополучную «двойку», шли последние часы нашего пребывания в Щельпаховке - мы получили предписание перебазироваться на другой аэродром. Беспрерывно трещали пулеметы, рвались снаряды - где-то совсем рядом шел бой. В эту какофонию врывались тревожные гудки паровоза с ближайшей станции, шипение отработанного пара, надсадный скрежет буксующих колес. Видно, слишком тяжело был нагружен состав, увозивший на восток самое ценное, что можно спасти от наступавшего врага.

В полночь на командный пункт полка часовые привели колхозника из соседнего села. Он рассказал, что в 3 - 5 километрах к северо-западу от нашего аэродрома по шоссе идут немцы. Значит, мы уже оказались в полукольце. Оставался лишь один путь - по проселкам на юго-восток. Первая мысль - о боевых машинах. Необходимо было дотянуть до утра и на рассвете поднять их в воздух.

Ночь выдалась на редкость темной. В напряженном ожидании тянулись томительные часы. Серый предрассветный [63] туман как бы стал сигналом к взлету. Сначала наши истребители провели экстренную разведку и штурмовку войск противника, а потом поднялись в воздух для перелета.

На новое место перебазировались четко, слаженно. И вскоре снова продолжали наносить штурмовые удары по врагу в районе Звенигородки.

А фронт все откатывался на восток, мы отходили вместе с ним. И через два дня снова готовились перелетать. Оставался неотремонтированным на полевом аэродроме один крепко побитый в бою И-16: в фюзеляже - большое отверстие от зенитного снаряда, правая сторона стабилизатора разбита. Вывозить самолет было не на чем, сжигать- жалко. Тогда техник машины Г. А. Пустовит взялся отремонтировать ее до наступления утра и попросил в помощь летчика. Мы шли на известный риск - противник рядом, в 8 - 10 километрах, но и самолет терять нельзя - их в полку оставалось все меньше.

Всю ночь кипела работа. Действия Пустовита, его моториста и летчика, помогавшего им, напоминали работу бригады хирургов во время сложной операции. У Пустовита была лишь одна переносная лампочка. Поэтому еще засветло он разложил на подстилке весь необходимый инструмент - гаечные ключи, напильники, отвертки, плоскогубцы, молоток. Дыру в фюзеляже успели заделать до наступления сумерек. Осталось самое сложное - ремонт стабилизатора: узлы его крепления находятся в фюзеляже, и подобраться к ним очень непросто. Снимать бронеспинку кабины летчика долго, хлопотливо, на это может уйти много времени. Значит, нужно протиснуться через небольшое отверстие между бронеспинкой и бортом фюзеляжа. Пустовит решил попробовать: вынул из карманов все, что могло помешать движению, и медленно полез вперед, на каждом сантиметре коварного пути выдыхая воздух. С огромным трудом проник он в хвостовую часть фюзеляжа. Глухо раздавался оттуда его голос лаконичными приказами: «Ключ! Отвертку! Молоток!»

Поврежденный стабилизатор Пустовит отсоединил довольно быстро. Теперь предстояло совершить обратный путь: вытащить старый стабилизатор, снова протиснуться через «игольное ушко», втащить и закрепить новый. Наконец обе половинки стабилизатора соединены, но вот осечка: не совпали отверстия, и крепежные болты не проходили. Лежа на спине, при тусклом свете переносной лампочки Пустовит начал напильником расширять эти отверстия. [64]

Тяжело: руки, вытянутые вверх, от напряжения затекают, а тут еще в правый глаз попала дюралевая стружка, и он начал слезиться. Протереть невозможно: от малейшего прикосновения - резкая боль, но надо терпеть.

Несколько часов промучился Григорий, пока не совместил отверстия, не вставил болты, не закрутил гайки. А все-таки успел к рассвету. С первыми лучами солнца летчик запустил мотор, взлетел и помахал боевым друзьям крыльями: мол, все нормально. Курс его лежал на аэродром в районе Богодуховки. Техник и моторист самолета отправились туда земным путем, куда как более долгим...

В начале августа к югу от Киева развернулись ожесточенные бои. Враг стремился сбросить в Днепр оборонявшиеся на этом рубеже войска 26-й армии и выйти к переправам реки у Ржищева и Канева, но получил решительный отпор. Летчики нашего полка вместе с другими частями 44-й истребительной авиадивизии сражались на участке фронта 26-й армии, прикрывая переправы через Днепр у Канева и Черкасс, а также сопровождая в боевых вылетах штурмовики и бомбардировщики.

2 августа полк перебазировался на левый берег Днепра, меняя аэродром за аэродромом, поскольку все они находились в степной открытой местности и маскировать самолеты здесь было трудно. Вражеские разведчики быстро засекали нас, наводя свои истребители на хорошо просматриваемую мишень. Все это, конечно, усложняло наши действия.

Противник тем временем изменил тактику борьбы с советской авиацией: усилился огонь зенитной артиллерии, бомбардировщики, вылетавшие на задания, снабжались надежным прикрытием. Немецкие летчики стали более осторожны и осмотрительны, воздушные бои предпочитали вести при численном превосходстве.

Одной из основных задач нашего полка в этот период стало патрулирование железнодорожного моста через Днепр у Канева. По нему непрерывно шли составы: на восток - с ценным имуществом и оборудованием, на запад - с вооружением и материальными средствами для войск.

Немцы давно нацелились на этот мост, но преодолеть воздушный заслон долго не могли. Если мост охраняло звено наших самолетов, то гитлеровцы, заметив это, вводили в бой вдвое-втрое больше своих «мессершмиттов», [65] эшелонируя их по высоте. Противопоставить им равное количество боевых машин мы могли не всегда - состав полка, как, впрочем, и всей авиадивизии, заметно поредел. И снова наши И-16 проявили себя с наилучшей стороны. Горизонтальный маневр, бой на вираже, лобовые атаки - все это умело использовали наши летчики, выжимая из своих послушных, маневренных «ишачков» максимум возможностей.

Мы, разумеется, тоже научились воевать более осмотрительно и грамотно: для сопровождения бомбардировщиков и штурмовиков начали выделять две группы - ударную и непосредственного прикрытия. Наши действия стали целенаправленнее, а защита - надежнее. Достаточно сказать, что с 25 июля по 15 августа летчики полка сбили 15 вражеских самолетов.

Казалось, давно ли отличился Иван Новиков первым тараном в полку? И вот 13 августа в бою над Днепром, отражая атаку нескольких вражеских истребителей, он погиб смертью героя. В памяти сохранилось открытое молодое лицо - юноша, 21 год...

Тремя сбитыми стервятниками ответили на эту утрату наши летчики, два из них уничтожил заместитель командира эскадрильи лейтенант В. И. Максименко.

На следующий день враг бросил на мост через Днепр крупные группы истребителей, чтобы открыть путь для бомбардировщиков. Василий Липатов, патрулируя со своим звеном над рекой, заметил пару «мессершмиттов». Летчики бросились за немцами, одного «мессера» тут же подожгли. В это время на помощь гитлеровцам подоспели еще шесть «мессеров». Завязался неравный бой, но Липатов дрался так отважно и дерзко, будто на нашей стороне было преимущество в четыре самолета. И все же в одной из атак Василий не смог уклониться от вражеского огня: его тяжело ранило, самолет получил серьезные повреждения. Однако он держался в воздухе до тех пор, пока на выручку не прилетели товарищи. Самолет, окончательно потеряв управление, понесся к земле... На долю Василия Липатова выпали только первые 53 дня войны. За это время он успел совершить 58 боевых вылетов, участвовал в 18 воздушных боях, сбил три вражеских самолета.

Героический бой и гибель отважного летчика лично наблюдал с земли генерал Т. Т. Хрюкин. Он тут же приказал представить летчика к правительственной награде. Василий Липатов был посмертно награжден орденом [66] Ленина. Ныне его имя носит пионерский отряд в школе села Хоцки, близ которого, на левом берегу Днепра, похоронен отважный летчик.

По роковому совпадению в тот же день над днепровским мостом погиб и Василий Деменок. Не раз уже это имя появлялось на страницах книги, поэтому я хочу рассказать подробно об этом замечательном человеке, дерзком воздушном бойце. Его родина - небольшая орловская деревушка Шамовка, привольные края русской лесостепи, воспетые Тургеневым и Лесковым. Кто знает, может быть, неповторимый простор русского поля, ощущение беспредельности пространства и высоты облаков в бездонном небе и решили судьбу деревенского паренька, пришедшего в авиацию. Или, может, рассказы о дальней стороне, которые так любил отец - Федор Иванович, сражавшийся в годы гражданской войны в Богунском полку дивизии Щорса, о тех самых местах, где через два с лишним десятка лет пришлось воевать Василию?..

Во всяком случае, его, как и многих сверстников, неудержимо тянуло в небо, хотя путь юноши к профессии летчика был далеко не прямым. В 17 лет следом за отцом Василий тоже пришел работать на Днепропетровский завод. Кстати, здесь он встретился с Семеном Колесником - дальше их жизненные дороги пошли рядом да и оборвались почти одновременно - летом 41-го.

Василий через три года работы на заводе был уже инструктором производственного обучения в школе ФЗУ, до призыва в армию успел пройти три курса рабфака. Без отрыва от производства, занимаясь в аэроклубе, он начал летать, затем - работать там же инструктором-летчиком, а в последующем на «отлично» окончил Одесскую школу военных пилотов.

Многое успел Василий Деменок за свои 26 лет - познал нелегкий крестьянский труд, был рабочим, преподавал в ФЗУ, учился, стал летчиком, обзавелся семьей, воспитывал двоих детей. Только вот пожить подольше не успел: погиб в бою, сделав для победы все от него зависящее.

Скор в решениях Василий был до горячности, и вот эпизод, наглядно характеризующий эту его черту. 9 августа противник, продолжая наступление, оттеснил наши части в восточном направлении и занял несколько населенных пунктов. Из штаба дивизии поступил приказ на воздушную разведку района расположения группировки вражеских войск. Как на грех, все самолеты полка ушли на боевые [67] задания. Машина Деменка стояла на ремонте. «Мессер» пощипал. Нахожусь в простое», - сетовал Василий.

И вот приказ командования получен, а лететь не на чем. Такого положения Деменок вынести не мог. Расстроенный бездействием, он ходил по аэродрому и неожиданно в кустах на окраине наткнулся на замаскированный учебно-тренировочный самолет УТ-1. «Чем не разведчик?» - мгновенно мелькнула мысль, хотя, конечно, Василий понимал, что учебная безоружная машина мало подходит для этой цели. Зная наверняка, что и начальство не одобрит подобный полет, он все-таки на свой страх и риск дал команду технику размаскировать самолет, быстро поднялся в воздух и направился в сторону противника. На бреющем полете и на малой скорости Деменок «проутюжил» все балки и овраги и благополучно вернулся в полк с ценными сведениями о местоположении врага. Здесь его ждала благодарность и одновременно выговор командира полка: первая - за отличное выполнение задания, второй - за самовольный вылет.

- Победителей тоже судят, - с напускной строгостью заметил майор Маркелов, но не смог скрыть удовлетворенной улыбки: несмотря ни на что, приказ был выполнен.

...14 августа 1941 года. Три звена наших самолетов, возглавляемые лейтенантом П. Середой, поднялись на прикрытие моста у Канева, к которому направлялось 18 бомбардировщиков противника, разбитых на две группы. Наши истребители быстро разделались с первой девяткой врага, сбив два «юнкерса», остальные поспешили убраться. Но вторая девятка Ю-88 упрямо стремилась к мосту, и на подмогу ей уже подоспели восемь «мессершмиттов» из группы прикрытия. Завязался жестокий бой. Смертоносная карусель крутилась в воздухе. Еще шесть машин сбили наши летчики, три из них-Василий Деменок.

Летчики рассказывали, как, разгоряченный азартом боя, Василий решил таранить фашиста и направил свой И-16 прямо в корпус «мессера». Но ценой этому «мессеру» стала героическая смерть одного из самых отважных и опытных летчиков полка. Вскоре Василий Деменок за свой вдохновенный подвиг был посмертно награжден орденом Ленина.

Короткий, но яркий и самоотверженный боевой путь прошел однополчанин, на счету которого за два неполных месяца войны было 48 боевых вылетов, 18 воздушных боев, 8 уничтоженных самолетов противника. Память о незаурядной смелости и мастерстве Деменка осталась с нами [68] навсегда. И теперь, спустя десятилетия, ветераны полка, собираясь на традиционных встречах, вспоминают его с неизменной теплотой и восхищением. А совсем недавно удивительно трогательное письмо прислала мне вдова Василия Федоровича Анна Сергеевна. Болью незаживающей раны, но твердой жизнестойкостью и волей веет от ее искренних строк:

«...Вырастила я двух деток, выучила, определила в жизни. Сын и дочь имеют свои семьи, гордятся своим отцом. Но вы не представляете, какую горечь утраты мы пронесли через всю жизнь. Сердечное вам спасибо, что вы, несмотря на занятость, отвечали на мои горькие письма в 1941 - 1942 годах. А потом я уже стеснялась беспокоить - понимала, что вам уже не до нас. Очень тяжело перенесла я страшные годы войны, все эти переезды, эвакуации, голод, холод и все прочее. Но мы выжили... живем... Не забывайте, помните обо мне - я тоже частица вашего полка. Мне будет легче со всеми вами в дружбе!»

Как просто и проникновенно сказано: «частица полка»! Конечно, и Анна Сергеевна, и другие вдовы, невесты, матери, сестры, оплакивавшие горькими слезами своих незабвенных близких, которые погибли молодыми, - все они стали дороги нам, дожившим до победы, ведь общая любовь к человеку - это подчас не меньше, чем, родство...

На войне скорбь по ушедшим переплавляется в гнев к врагу, в желание рассчитаться за принесенные им боль и горе, в неугасающее чувство святой мести, когда ответ за злодеяние один - кровь за кровь, смерть за смерть. Вряд ли именно эти праведные слова отчеканились в сознании Петра Середы, когда он узнал о гибели своего друга. Но вот ему пришлось принять неожиданный воздушный бой - одному с четырьмя истребителями Ме-109. И Середа, бросая самолет в лобовые атаки, исступленно твердил: «Это вам за Васю, гады!» И уже горел фашистский стервятник, сраженный меткой очередью. А три других никак не могли поймать в перекрестие прицела словно заговоренного от снарядов да пуль советского летчика. Петр умело оттягивал неравный бой к нашей территории. Так ни с чем и улетели «мессеры», расписавшись в бессилии перед мастерством нашего воздушного бойца. А Середа благополучно вернулся в полк и, рассказывая об этом эпизоде, заканчивал своей традиционной фразой:

- Что и требовалось доказать...

...Стоял жаркий август 1941 года. Золотые поля Украины, [69] опаленные солнцем и ветрами, вместо мирного урчания тракторов и комбайнов слышали надрывный скрежет танковых гусениц, неумолчный рокот авиационных моторов. Знакомая со школьной скамьи некрасовская строка «В полном разгаре страда деревенская» вспоминалась как нечто давно забытое, потустороннее. Шла страда военная - с ее беспрестанными тяжелыми заботами и проблемами, с неумолимой жестокостью и глубокими страданиями. Похоже, не случайно один корень у этих слов - «страда» и «страдания». И вместе с тем военное время - это напряженные фронтовые будни, в которых сотни больших и малых дел, поиск решения самых непредвиденных вопросов держат людей в постоянном рабочем ритме, создают защитную броню легкоранимой человеческой душе, закаляют ее в испытаниях.

Война выбивала из нашего строя боевых соратников, однополчан. Приходили новые люди, и вводить их в строй следовало быстро, без раскачки. В полку появились два новых командира эскадрилий - капитаны В. Б. Москальчук и А. Ф. Локтионов. Правда, с ними многие из нас были знакомы - оба прибыли из соседнего 249-го истребительного авиаполка. Там они проявили себя опытными летчиками, знающими командирами и к нам были переведены вместе с частью летного состава, летающего на самолетах И-16. В 249-м полку командование решило оставить лишь И-153. Мы радовались новому пополнению, так как не раз нам приходилось наблюдать, как умело и мужественно: держались в воздухе наши соседи.

У всех на памяти был эпизод, когда двенадцать «Чаек» из 249-го полка во главе с лейтенантом Стерпулем сорвали психическую атаку гитлеровцев против войск, удерживающих плацдарм на правом берегу Днепра. Фашисты вышли из окопов и во весь рост цепью двинулись на наши позиции, явно рассчитывая на устрашающий эффект. И в этот момент на них налетели «Чайки». Гитлеровцев тогда как ветром сдуло. За отличное выполнение боевой задачи Военный совет Юго-Западного фронта поздравил летчиков 249-го истребительного авиаполка специальной телеграммой. Как было не радоваться нам за такое пополнение!

Некоторое время в полку была свободной должность комиссара. Это определенным образом сказывалось на политико-воспитательной работе в части. Но вот к нам прибыл Василий Ефимович Потасьев, назначенный комиссаром. На голубых петлицах его гимнастерки мы увидели два прямоугольника, или, как попросту их называли, «шпалы», [70] а на рукавах красные звездочки, являющиеся знаками отличия батальонного комиссара.

Был он, по первому впечатлению, несколько суховат, излишне официален, однако в этой внешней, казалось бы, напускной строгости заключалась внутренняя потребность порядка и дисциплины. Сдержанность в проявлении чувств отнюдь не свидетельствует о душевной черствости. Чаще - напротив, она лишь скрывает истинно внимательное, заботливое отношение к окружающим, которое совсем не обязательно выставлять напоказ. Довольно скоро мы поняли, что Потасьев именно из таких людей. Кроме того, как оказалось, эту глубокую натуру сформировали помимо прочего суровые жизненные обстоятельства.

Родился Василий Потасьев в 1911 году в Поволжье в семье крестьянина-бедняка. В 10 лет остался круглым сиротой - начались трудные скитания и заботы о хлебе насущном. Мальчишка преждевременно повзрослел. В 15 лет он устроился на работу учеником котельщика в Чистополе и здесь вступил в комсомол, а в 1930 году пошел служить в Красную Армию. Еще через год Василия приняли в партию. В 1932 году он поступил в Качинскую военную школу пилотов, окончил ее по первому разряду и четыре года работал инструктором. Уже здесь достаточно ярко проявились организаторские способности летчика, и Потасьева посылают на годичные курсы комиссаров при Чугуевском авиаучилище. Так он стал кадровым политработником. А 15 августа 1941 года началась его служба в нашем полку.

Василия Ефимовича трудно было застать на командном пункте - все время он среди летчиков, техников, мотористов. Подсядет к ним, как водится, в кружок на траве, под крылом самолета, сдержанно улыбнется шутке, внимательно выслушает человека, которому, видно, необходимо поделиться с кем-нибудь наболевшим. Умел Потасьев слушать, сам говорил меньше, но, убеждая или сочувствуя, слова находил самые верные. Поделится с ним молодой летчик тревогой, что давно нет вестей от близких: уехали в эвакуацию и пропали. Василий Ефимович неназойливо ободрит, успокоит его и обязательно пометит в блокноте - «помочь найти». И нередко находил, рассылая запросы по разным адресам. Не считал он мелочью житейское настроение людей. К молодым ребятам Потасьев был особенно внимателен, по себе хорошо знал, что такое жизнь без отеческой поддержки, совета.

Заботливый, душевный человек, Потасьев оказался хорошим пропагандистом и умелым летчиком-инструктором. [71]

Он встречал молодых пилотов, прибывавших в полк, проверял их летные навыки, помогал осваивать премудрости профессионального мастерства, вылетал с новичками в первые воздушные бои.

Короче говоря, за какие-то несколько недель Василий Ефимович Потасьев стал просто-таки незаменим, и мы вроде бы даже не понимали, как же до сих пор обходились без такого человека. Словом, повезло нам с комиссаром.

Одной из главных проблем в те августовские дни стал ремонт боевой техники. В кровопролитных сражениях над Днепром много самолетов получили серьезные повреждения, некоторые находились прямо-таки в безнадежном состоянии. Подчас мы диву давались, как дотягивали до аэродрома летчики на этих изрешеченных пулями и осколками машинах. Практически в полку оставалось всего 8 - 10 полноценных истребителей. Трудно было в таких условиях рассчитывать на успешное выполнение боевых задач. Но и оправдывать этим вынужденное бездействие мы тоже не имели права.

Летчиков в полку оказалось больше, чем исправных самолетов. Со слов какого-то остряка пошел гулять среди них термин «безлошадные». Однако веселого в этой ситуации было мало. Необходимо было что-то предпринимать, и как можно быстрее. И мы составили спецгруппы техсостава по экстренному ремонту самолетов, выделив в них специалистов по отдельным операциям. Привлекли к этой работе и «безлошадных» летчиков. Дело пошло намного результативнее.

В середине августа полк перебазировался - в очередной раз - на аэродром Чернобай. Рядом, в лесной посадке, возле него собрали особенно поврежденные машины двух полков (249-й авиаполк расквартировался вместе с нами). Командир дивизии полковник Забалуев, приехавший в Чернобай 15 августа, бросил по этому поводу одно только горькое слово: «Кладбище!» - и приказал собрать инженерно-технический состав обоих полков. Когда все собрались, комдив обратился к ним как старший товарищ, рассчитывающий на понимание и поддержку:

- Друзья! Сегодня 15 августа. Через два дня мы будем отмечать наш замечательный праздник - День Воздушного Флота. Пусть грохочет вокруг война - встретить его мы должны во всеоружии. Думаю, что главный подарок, который мы можем сделать себе, - это нанести мощный воздушный удар по врагу. Для этого нужны самолеты. У нас их мало. Но есть толковые головы, умелые руки, а [72] к ним - два дня и три ночи. Неужели же не сумеем все вместе вдохнуть жизнь в эти застывшие машины? Уверен, что это в наших силах, что не перевелись среди нас умельцы, мастера золотые руки. И давайте свой праздник отметим своей, особой победой!

Во второй половине дня по инициативе комиссара Потасьева в полку прошло партийное собрание: коротко, по-деловому - на долгие разговоры времени не было. Майор Маркелов доложил обстановку, еще раз, теперь уже перед всей партийной организацией полка, объяснил поставленную задачу. Лаконично, с конкретными предложениями по организации ремонта выступили коммунисты. И как говорится, от слов сразу перешли к делу.

Инженер полка Миценмахор через час после собрания вылетел на самолете У-2 с командиром 1-й эскадрильи В. Б. Москальчуком, чтобы прочесать окрестности аэродрома в радиусе 40 - 50 километров. Поиски увенчались успехом - нашли два самолета, И-16 и И-153, на которых летчикам пришлось совершить вынужденную посадку, и отметили на картах их местонахождение. Утром на грузовиках эти машины привезли в полк и тут же разобрали - таким образом получили кое-какие запчасти. Но этого было недостаточно. Одновременно откомандировали на автомашинах группу во главе с воентехником 2 ранга Д. Ф. Цыкуловым на тыловые склады аэродрома Бровары, под Киевом, откуда почти все уже было вывезено. Группе удалось достать шесть моторов М-63 и два комплекта плоскостей к самолету И-16. В полк она возвращалась под минометным огнем врага в непосредственной близости от линии фронта. К счастью, все обошлось благополучно.

К этому моменту для выполнения наиболее сложных ремонтных работ в полку была создана специальная бригада во главе с воентехником 1 ранга И. В. Соколовым. Двое суток беспрерывной работы с одним-двумя часами перерыва на сон - как только выдерживали люди такое напряжение! Это была битва без выстрелов, но такая же напряженная и жаркая. И наши инженеры, техники, мотористы выиграли ее - в невероятно быстром темпе они меняли, разбирали и собирали моторы, ремонтировали крылья и хвосты, шасси и радиаторы, бензиновые и масляные баки. Проявляя чудеса изобретательности и смекалки, они из трех непригодных самолетов собирали два вполне исправных, готовых к бою.

Очень трудно было выравнивать погнутые при вынужденной [73] посадке стальные пропеллеры. Механик А. Г. Юрченко вспомнил, что в одном из сел, неподалеку от аэродрома, сохранилась маслобойня, в которой есть пресс, и его вполне можно приспособить для выравнивания лопастей воздушных винтов. Так и сделали. Работа пошла быстрее. К 18 августа наши умельцы возвратили в строй 18 машин - случайное, но радостное совпадение. Все самолеты обязательно проверили в предварительных полетах - ведь их ждали новые бои.

А бои пришлось вести на новом участке фронта, под Днепропетровском, где сложилась очень нелегкая обстановка. Наши части до последней возможности удерживали плацдарм на правом берегу Днепра. Однако под натиском врага войска были вынуждены отойти. Оборонительные бои развернулись непосредственно у Днепропетровска. Всю 44-ю авиадивизию вновь вернули в состав Южного фронта, бросив на помощь сухопутным войскам.

Наш полк сменил еще один аэродром и сразу же получил задачу - прикрывать с воздуха войска на днепропетровском плацдарме. Группа из четырех самолетов, возглавляемая капитаном Москальчуком, вылетела на воздушную разведку в районе Днепродзержинска. Густая дымка скрывала землю - объекты противника рассмотреть было почти невозможно. А тут еще Москальчук заметил, как на шестерку наших бипланов Р-5 налетели пять «мессершмиттов». Немцы имели значительное превосходство в скорости и с ходу пошли в атаку на старенькие бипланы. В этот критический момент наперерез «мессерам» и устремилась четверка Москальчука.

Густая дымка помешала и здесь: Москальчук потерял из виду своих ведомых, остался наедине с вражеской пятеркой. Умело маневрируя, он «сумел сбить в том бою два немецких истребителя, отвлек на себя внимание оставшихся фашистов, но сам был ранен в ногу осколком снаряда. Получил повреждение и мотор его самолета. Москальчук срочно пошел на вынужденную посадку. Тут ему повезло - приземлился в расположении нашей артиллерийской бригады. За этот мужественный поступок капитан Москальчук был награжден орденом Ленина.

Описанный эпизод украсил боевую летную биографию нашего нового командира эскадрильи, который с первых дней войны сражался с отчаянной храбростью. Однако в его действиях никогда не было безудержной лихости - любой неоправданно дерзкий со стороны маневр комэск неизменно подкреплял точным расчетом, высочайшим мастерством [74] пилотирования. За плечами у Василия Москальчука к началу войны было восемь лет летной работы - он пришел в авиацию по спецнабору в 1933 году. А до этого работал токарем-фрезеровщиком на одном из киевских заводов, вечерами учился в механическом техникуме.

В характеристиках Москальчука по летной школе, курсам усовершенствования командиров авиазвеньев отмечалось, что летчик он смелый, настойчивый, инициативный. Судьба его складывалась удачно. Однако перед самым началом войны Василий попал в серьезную аварию и угодил в госпиталь. И тут он впервые нарушил воинскую дисциплину - самовольно покинул госпиталь и отправился на фронт. Разбирать обстоятельства побега не было времени, а опытные летчики ценились на вес золота, так что Москальчук, можно сказать, был прощен.

Высокий, стройный, голубоглазый, с пышной копной белокурых волос, комэск заражал всех вокруг жизнелюбием и бодростью даже в самых критических ситуациях. Как-то, еще до перехода в наш полк, он вылетел на разведку войск противника в районе Умани. Обнаружил там важные объекты противника, запомнил все до подробностей и повернул обратно. Немцы заметили советский самолет, открыли по нему зенитный огонь и пробили машину в нескольких местах. Мотор заглох. Но Москальчук не растерялся - дотянул до переднего края и благополучно приземлился. Вокруг били вражеские пушки, минометы. Понимая, что машину спасти никак не удастся, Василий поджег ее, чтобы не досталась фашистам, и начал пробираться к своим.

Успел летчик доставить командованию важные разведданные, они помогли тогда нанести ощутимый урон врагу под Христиновкой. Наши танкисты даже продвинулись вперед на пять-шесть километров.

Под стать своему однополчанину был и второй наш «новобранец» - капитан А. Ф. Локтионов. Такой же рослый и веселый, он говорил чуть заикаясь - речь его напоминала звонкий, бегущий по камням ручей, быстрый и спотыкающийся. Но как легко и уверенно чувствовали себя рядом с ним люди! О своих военных заслугах Локтионов распространяться не любил, но мы в штабе знали, что с начала войны на его счету уже более 60 боевых вылетов. Зато об успехах боевых друзей капитан рассказывал с удовольствием, умело рисуя картины боя в мельчайших деталях. Впрочем, одну из своих собственных побед Локтионов одержал чуть ли не у всех на глазах, вскоре после [75] того как перешел в наш полк, - в боях за Днепропетровск.

В те дни, в конце августа, командованию стало известно, что противник навел переправу через реку близ села Ломовка, применив там военную хитрость: настил переправы был скрыт под слоем воды, так что отыскать ее точное местонахождение было трудно. Оставалось лишь приблизительно установить район переправы по усиленному прикрытию его вражеской зенитной артиллерией. И вот командование полка получило приказ - определить место переправы и уничтожить ее. Решили прибегнуть к аэрофотосъемке. На задание вылетел Василий Князев. Проверяя фотоаппарат на борту самолета, он пошутил:

- Затвор пулемета освоил, а уж с затвором фотоаппарата как-нибудь справлюсь...

Но дело ему досталось нешуточное. Как только Князев приблизился к району переправы, наперебой заговорили зенитки противника. Тем не менее Василий сумел с третьего захода сфотографировать цель и вернулся в полк. Часть задания выполнена, следующий этап - разбомбить переправу, а бомбардировщиков в полку нет. Оставался единственный выход - подвесить бомбы к самолету-истребителю. Но управлять такой машиной мог лишь самый опытный летчик. Майор Маркелов тогда собрал летучку полковых асов и спросил их прямо:

- Кто готов?

Первым поднялся Локтионов:

- Командир, разрешите мне выполнить это задание. Только бомбить лучше ночью и на «Чайке», а ее можно попросить «взаймы» у соседей из 249-го полка. Уж дадут они мне машину по старой дружбе...

Маркелов знал, что у Локтионова большой опыт полетов в ночных условиях, тем более что и ночи в конце августа стояли светлые - полнолуние. Чувствовал он правоту и второго предложения капитана: «Чайке» легче поднять тяжелый груз. И командир полка дал на вылет разрешение.

Соседи, поняв ситуацию, «одолжили» нам самолет И-153. С наступлением ночи Локтионов взлетел и взял курс на переправу. Сверху ему хорошо была видна цель при полной луне, но и его самолет как мишень отчетливо просматривался противником. Сильный зенитный огонь разорвал ночную тишину. Локтионов, умело маневрируя, сумел все-таки выйти прямо на переправу и точно сбросил 100-килограммовую бомбу. Утром фотосъемка подтвердила [76] меткость этого бомбометания, произведенного с борта истребителя{3}.

Бои за Днепропетровск отличались особым упорством. Враг хотел развить успех наступления, а наши войска стремились во что бы то ни стало остановить его продвижение вперед. Значение сил авиации в этих условиях было велико, поэтому фашисты буквально охотились за нашими самолетами, совершали налеты на аэродромы, по-разбойничьи нападали на одиночные машины, возвращавшиеся с заданий. В связи с этим мы еще чаще стали менять аэродромы, а в воздухе старались действовать коллективно, подстраховывая друг друга. В то же время выполнялась главная задача, поставленная на этот период перед полком, - постоянная штурмовка войск противника.

Фронтовые будни того периода насчитывают множество эпизодов мужества, находчивости, мастерства наших пилотов.

27 августа летевший с задания на аэродром заместитель командира эскадрильи старший лейтенант П. Н. Мальцев встретил в небе над селом Каменка «хейнкеля» и решил тут же его атаковать. Началась воздушная дуэль, в которой, к несчастью, у нашего летчика отказали пулеметы. И тогда он пошел на таран: винтом самолета отрубил хвостовое оперение гитлеровской машины. Фашистский летчик выбросился с парашютом, приземлился в расположении наших войск и был взят в плен. Мальцев же сумел посадить свой поврежденный истребитель на нашей территории{4}.

В тот же день ему пришлось опять вылететь на боевое задание. На этот раз он был ранен в бою, и фашист, преследуя нашего летчика, сумел поджечь его самолет. Мальцев все же успел посадить горящую машину на первом попавшемся поле и выскочить из кабины до взрыва.

Последний боевой вылет над Днепропетровском наш полк совершил 30 августа. На исходе дня, когда казалось, что полетов больше не предвидится, на командном пункте раздался резкий телефонный звонок. Командир дивизии Забалуев, срочно вызвав командира полка, спросил, сколько самолетов находится в боевой готовности, и, услышав, что лишь одно его, Маркелова, звено, секунду помолчал и решительно произнес:

- Все равно. Немедленно вылетайте на прикрытие наземных [77] войск северо-западнее Днепропетровска. Туда направляется большая группа немецких бомбардировщиков.

Маркелов, тут же вызвав на КП своих ведомых - Князева и Карданова, - объяснил им задачу и порядок взаимодействия в бою. Через несколько минут все три самолета поднялись в воздух, взяв курс на северо-запад. Однако в указанном районе бомбардировщиков не оказалось. Внизу, в надвигавшихся сумерках, земля, сотрясаемая разрывами артиллерийских снарядов, полыхала пожарами. Черный дым застилал воздушное пространство. Даже на высоте в четыре тысячи метров видимость была плохая - не дальше километра. Покружив над линией фронта, летчики заметили в дымной пелене два наших Р-5 и примерно в километре от них едва различимые силуэты незнакомых самолетов. Сблизившись, летчики убедились, что это были четыре вражеских истребителя, похожих на «хейнкели», но с необычно закругленными плоскостями и острыми носами,

Маркелов помнил указание Забалуева, но ситуация не оставляла времени на долгие размышления. Бомбардировщиков врага нет, а истребители налицо и готовятся бить наших «тихоходов» - Р-5. Покачиванием крыльев он дал сигнал своим ведомым к атаке. Те устремились за командиром, и все трое, перейдя в пике, метров с 300 - 400 открыли дружный заградительный огонь. Ведущий фашистский самолет резко задрал вверх острый нос, потом завалился на левое крыло и заштопорил. За ним до земли потянулся широкий шлейф дыма.

В этот момент Маркелов заметил новую четверку вражеских истребителей, напавших на самолет Князева. Тот смело пошел в лобовую атаку и несколькими пулеметными очередями пробил бензобак одного из самолетов противника, вспыхнувшего ярким факелом. Но И-16 Князева тоже был подбит и на глазах у товарищей, окутанный клубами черного дыма, перешел в штопор.

Маркелов и Карданов, маневрируя на встречных курсах, по возможности прикрывали машину товарища от атак шести «мессершмиттов». На мгновение они перевели дух, увидев, что Князев сумел выйти из штопора, глубоким скольжением сбил пламя и взял курс за Днепр. А раздосадованные неудачей фашисты решили расправиться с двумя оставшимися советскими истребителями. Однако их численное превосходство не решило исхода дела. Карданов сумел уничтожить еще один самолет противника. В ходе боя, правда, он потерял командира. Маркелов остался наедине с пятеркой вражеских истребителей. Дымовая завеса, [78] затянувшая небо, на этот раз сыграла спасительную роль: Маркелову удалось оторваться от преследователей, и он вернулся на аэродром. Здесь его дожидался Карданов. Узнал командир полка, что и Князев жив - сумел посадить самолет на левом берегу Днепра.

Когда Маркелов связался с командиром дивизии и сообщил ему о ходе выполнения задания, Забалуев похвалил летчиков за находчивость, за спасенные Р-5, за три сбитых вражеских самолета и в заключение добавил:

- А теперь - новое распоряжение: подготовьте к перебазированию в Чаплинку, на Южный фронт, 12 - 15 экипажей. Мера вынужденная, временная. Часть техников доставим туда на самолете ТБ-3. Остальные пока на месте. И еще: одну из эскадрилий, очевидно капитана Полянского, вам придется передать в другой полк. Причины - позже...

После ужина, поздно вечером, командир полка собрал летный и технический состав, разъяснил обстановку, указал тех, кого он предполагает направить на новый аэродром, а заодно поделился впечатлениями о проведенном бое. Это был конкретный и полезный разговор - на войне боевой опыт приобретался каждодневно, по крупицам, и не только в смертельных схватках.

Здесь уместно вспомнить добрым словом летчиков с Р-5, которых нам неоднократно приходилось сопровождать. Задача эта была не из легких, так как скорость полета И-16 заметно превышала скорость тихоходных Р-5. Держаться в одном строю с ними наши истребители не могли. Поэтому в воздухе они выписывали восьмерки вокруг боевых порядков Р-5, зорко наблюдая, как бы их не застали врасплох «мессершмитты», которые то и дело шныряли в поисках наших самолетов.

Только исключительная острота обстановки, необходимость во что бы то ни стало удерживать плацдарм на правом берегу Днепра у Днепропетровска заставили наше командование применять днем в качестве бомбардировщиков эти устаревшие тихоходные машины. Все они принадлежали Мелитопольской школе штурманов, и до войны на них обучали будущих штурманов самолетовождению, бомбометанию. А теперь вот Р-5 водили на боевые задания опытные летчики-инструкторы школы. Многие из них пали в те грозные для нашей Родины дни смертью храбрых.

Приказ полку перебазироваться в Чаплинку был вызван резким изменением обстановки на фронте. Выход врага в последние дни августа к Днепру и захват всей Правобережной [79] Украины, за исключением небольших плацдармов в районах Киева и Одессы, затруднили боевые действия войск Юго-Западного и Южного фронтов. Противник мог нанести глубокий охватывающий удар с юга, из района Кременчуга, в тыл Юго-Западного фронта, а ударом на юг прижать к Черному и Азовскому морям войска Южного фронта. На стыке фронтов создалась угрожающая обстановка.

В связи с этим было решено укрепить левое крыло войск Южного фронта под Каховкой силами авиации. Таким образом, внести свою лепту в осуществление этого решения должен был и наш полк - тяжелая, но необходимая «дань» обстоятельствам. Что касается эскадрильи Полянского, то на следующий же день командир дивизии Забалуев объяснил Маркелову, что она переводится в другую часть в соответствии с изменением структуры авиационных полков. Отныне они формировались из трех эскадрилий, поскольку в первые дни войны авиация понесла большие потери и восполнить их в то время не представлялось возможным. Грустно, конечно, расставаться с боевыми товарищами, но война неумолимо диктовала свои условия.

Перелет на аэродром Чаплинка, под Каховкой, прошел без осложнений. Мы отправили туда 12 самолетов.

Наш полк на аэродроме Чаплинка пробыл недолго - всего семь дней. В середине сентября мы поступили в подчинение командующего ВВС 9-й армии Героя Советского Союза И. Т. Еременко, заслуженного боевого генерала, отличившегося в боях в республиканской Испании.

В первый же день он вызвал на доклад майора Маркелова, поинтересовался его послужным списком и тут же напрямик спросил:

- Что же у вас так мало самолетов и людей? Где остальные?

Командир полка рассказал о событиях последних дней, о распоряжении комдива, продиктованном затруднениями на фронте.

- Чепуха! - резко ответил генерал. - Распыляем силы и нигде не добиваемся необходимого результата. Полк должен быть собран в крепкий кулак. Сегодня же свяжусь с командующим фронтом и добьюсь, чтобы ваша часть была полностью восстановлена.

Слова у генерала Еременко не расходились с делом: через несколько дней все экипажи полка собрались вместе, кроме эскадрильи Полянского - она, как я уже говорил, оказалась сверхштатной. [80]

В эти сентябрьские дни нам довелось соседствовать с 55-м истребительным авиационным полком, которым командовал майор В. П. Иванов. Перед войной Виктор Петрович служил вместе с Маркеловым в 36-й авиабригаде, базировавшейся под Житомиром, и теперь они встретились как старые боевые товарищи. Собственно говоря, были они настоящими друзьями, так что отношения соседствующих полков стали дружескими, теплыми.

К слову сказать, В. П. Иванов, знающий, внимательный наставник начинающих летчиков, в первые же дни войны вывел на ратную дорогу совсем молодого Александра Покрышкина, который уже тогда выделялся не свойственным молодости сочетанием беспредельной смелости и разумной осмотрительности. Был летчик Покрышкин скромен, не очень словоохотлив, но на редкость наблюдателен, в других отмечал то, чем в полной мере обладал сам, - мужество, честность, прямоту души. С такими людьми быстро сходился. Поэтому, когда летчики соседних полков познакомились ближе, Покрышкин среди наших воздушных бойцов нашел новых друзей - Василия Москальчука, Петра Середу, Василия Князева.

Накануне войны 55-й полк получил на вооружение новые скоростные истребители МиГ-3, а старые самолеты И-153 и И-16 сдать не успели. Позже командир полка не очень с этим и торопился, создав таким образом некоторый резерв, и оказался весьма предусмотрителен: полк нес заметные потери в технике, но они сразу же восполнялись. На боевые задания, на штурмовку войск противника летчики полка вылетали на всех трех типах самолетов. Нередко нам приходилось выполнять совместные задания, и это было своеобразной школой взаимного обмена боевым опытом.

Особенно трудным был последний день нашего пребывания на аэродроме Чаплинка. Семь раз поднимались самолеты полка на штурмовку противника, форсировавшего Днепр в районе Каховки. Врагу все же удалось переправиться через реку, но расширить захваченный плацдарм он не смог благодаря самоотверженному сопротивлению бойцов из 9-й армии, которых поддерживала авиация. За мужество и отвагу в этом сражении командование армии объявило благодарность всему летному составу полка - первое коллективное поощрение с начала войны.

В эти дни мы получили приказ о подчинении полка 20-й смешанной авиационной дивизии. Командовал ею известный советский авиатор Герой Советского Союза генерал-майор [81] авиации А. С. Осипенко. Он-то и передал нам благодарность командования 9-й армии, от себя добавив решительно:

- Добрых слов достойны! Действовали смело и грамотно. Но почивать на лаврах некогда. По данным разведки, противник накапливает силы на захваченном плацдарме в районе Каховки. Судя по всему, с утра перейдет в новое наступление. Полку предстоит перебраться на аэродром Аскания-Нова. На рассвете нанесете штурмовой удар по врагу на переправе через Днепр, а садиться будете уже в Аскании-Нова...

Майор Маркелов отдал необходимые распоряжения об отправке в два часа ночи наземного эшелона на новую базу. А через час после его отъезда на командном пункте раздался тревожный звонок. Генерал Осипенко срочно вызывал командира полка.

- Не дожидаясь утра, противник перешел в наступление, - сообщил он Маркелову. - Наши войска ведут упорные оборонительные бои. Сможете ли вы поднять самолеты на штурмовку до наступления рассвета?

- Можем выиграть минут десять - пятнадцать, - поразмыслив, ответил Маркелов. - На востоке небо светлеет чуть раньше...

- Тогда действуйте, - закончил разговор генерал. - Ведущим штурмовой группы назначьте опытного командира, а сами вылетайте на новый аэродром и там принимайте полк.

В 5.30 утра, в предрассветной мгле, истребители под командованием лейтенанта В. Максименко взяли курс на днепровскую переправу. Враг не ожидал столь раннего налета. Наши самолеты застигли его врасплох и успешно, без потерь выполнив задание, проследовали в Асканию-Нова.

Враг наступал с каховского плацдарма. Летчикам полка приходилось подниматься в воздух по пять-шесть раз на дню. В одном из тяжелых воздушных боев был сбит самолет младшего лейтенанта Николая Семенова, который однажды уже был подбит. Пилот и на этот раз проявил высокое мужество.

Ему пришлось прыгать с парашютом из горящей машины. Товарищи, захваченные напряжением жаркого боя, не успели заметить, где приземлился Семенов, да и вообще никто не мог сказать точно, остался ли он жив. Еще дважды наши истребители поднимались в воздух, сбили три «месеершмитта». Но мучительная неизвестность судьбы [82] Семенова, за которую его товарищи считали себя ответственными, не давала покоя. К всеобщей радости, утром на командном пункте полка появился сам виновник тревог и бодро доложил майору Маркелову:

- Товарищ командир, младший лейтенант Семенов вернулся из воздушного боя. Готов к выполнению новых заданий.

- Ну, брат, где же тебя, черта такого, носило? - забыв о формальностях, растроганно обнял его Маркелов,

Вид у Семенова и впрямь был не парадный, хотя улыбался он счастливой улыбкой, - одежда изорванная, грязная, лицо перепачканное, в ссадинах, глаза красные от усталости... Но радостью они светились безмерной: как же, вернулся к своим! А о себе Семенов рассказал следующее.

Звено уже отходило от цели, когда на него сверху и сзади устремилось несколько «мессеров». Нужно было оторваться от преследователей: горючего мало, боеприпасы на исходе. Семенов прикрывал своего ведущего, и в этот момент машину его подожгли. Не растерявшись, он расстегнул ремни, резко оттолкнулся от кабины и выпрыгнул из самолета. Место открытое - вокруг ни деревца, ни рощицы, ни ручья. А на горизонте - силуэты немецких солдат, бегущих на яркий факел сбитого самолета. Семенов успел скатать парашют, швырнул его в огонь и бросился в противоположную сторону. Но фашисты уже заметили его и открыли автоматный огонь. Летчику повезло - попалось на пути небольшое озерцо, поросшее камышом. Мучимый жаждой, он поначалу вдоволь напился, а потом, срезав камышину, погрузился под воду и стал дышать через трубку.

Сколько он пробыл под водой - неизвестно. Во всяком случае, дождался темноты и только тогда вылез на сушу. Отжав как следует обмундирование, Семенов понял, что сапоги придется выбросить - идти в них было невозможно. Так и пошел босиком, определяя по звездам восточное направление. Шел всю ночь, минуя стороной редкие огни хуторов, чтобы не нарваться на врага. В сером предрассветном тумане добрался до окраины какой-то деревушки и чуть не свалился в окоп. А там, на его счастье, наши пехотинцы, которые, естественно, отнеслись к неизвестной личности весьма настороженно: кто, откуда, почему в таком виде?.. В штабе пехотный командир внимательно выслушал рассказ Семенова и, окинув сочувственным взглядом его усталое лицо, сбитые в кровь ноги, вздохнул: [83]

- Хотел бы поверить на слово, но не имею права. Нужно все проверить.

На удачу, связь с Асканией-Нова сработала быстро и пехота оперативно навела необходимые справки. Тут же Семенову выделили сопровождающего - молоденького лейтенанта, и они довольно скоро добрались до нашего аэродрома...

Это произошло на второй или третий день нашего пребывания в Аскании-Нова. Всего же мы там базировались пять дней. И опять нам повезло с соседями. Впрочем удивляться тут нечему - летчики всегда найдут общий язык друг с другом.

А располагался с нами рядом 131-й истребительный авиационный полк. В первый же день пребывания на новом месте к майору Маркелову подошел стройный, подтянутый офицер.

- Врио командира полка капитан Давидков, - представился он. - Наш командир подполковник Гончаров сейчас в командировке, так что командую за него я.

Через несколько минут мы уже знали, что его полк получил боевое крещение в небе Молдавии, защищал от налетов врага Тирасполь. И вот теперь - Украина. Тут Давидков глубоко вздохнул, и его выразительное смуглое лицо отразило смешение многих чувств - и досаду, и решимость, и нетерпение, и гнев... Говорил он отрывисто, чеканил слова, резко жестикулируя руками, - сгусток кипучей энергии, требовавшей целенаправленного выхода. Вскоре первое впечатление о новом соседе подтвердили его ратные дела.

Несколько раз за эти пять дней Давидков вылетал на боевые задания во главе группы, состоявшей из летчиков обоих полков. Побывавшие с ним в воздушным боях Василий Максименко, Борис Карасев, Кубати Карданов, Василий Князев по достоинству оценили бесстрашие и высокое мастерство командира.

Люди на войне познают друг друга быстро, потому что в условиях наивысшего напряжения сил отчетливее и резче проявляются самые разнообразные человеческие качества, ярче высвечиваются характеры. Вот почему, мне думается, так прочна фронтовая дружба, которую не старят, а лишь закаляют годы и расстояния.

Всего пять дней жили и воевали мы рядом, а потом разлетелись по разным воздушным дорогам войны, хотя и впоследствии сражались недалеко друг от друга - под Ростовом, в Донбассе, на Северном Кавказе. Всего пять [84] дней, но до сих пор, встречаясь с генерал-полковником авиации В. И. Давидковым, мы возвращаемся памятью к нашим дорогим фронтовым товарищам - людям одного военного поколения, одних душевных порывов, одного нравственного закала, бойцам-единомышленникам...

В конце сентября враг продолжал теснить наши войска, вынужденные отойти на очередные оборонительные рубежи. Следуя с ними, мы перебрались на аэродром Ново-Троицкое. Перелет проходил в спешном порядке, и мы потеряли связь со штабом дивизии, что означало полное неведение относительно расстановки сил в районе линии фронта. Чтобы уточнить наземную обстановку, командир полка отправил на воздушную разведку шестерку И-16 во главе с В. Максименко. Минут через сорок летчики принесли малоутешительные данные. По дороге из Каховки на Мелитополь обнаружена большая колонна танков и транспортных машин противника. Наши войска отступают в южном и восточном направлениях. Бои идут на подступах к известной нам Чаплинке и чуть севернее ее. Маркелов, не имея связи с командиром дивизии и командующим ВВС 9-й армии, решил тогда действовать самостоятельно - атаковать колонну противника.

Первой атакой по вражеской колонне наши летчики подожгли две цистерны и девять автомашин врага. Второй вылет совершили в район Чаплинки. Противник уже подступал к населенному пункту с двух сторон. Пришлось и нашим летчикам разделиться на две группы, и штурмовали они вражеские части по двум направлениям. Здесь фашисты тоже понесли ощутимые потери: на шоссе горели автомашины, полегли десятки гитлеровцев.

Ночь на новом аэродроме прошла тревожно. Немцы дважды бомбили Ново-Троицкое, правда, бомбы ложились с перелетом и вреда не причинили.

Утром у нас приземлился связной У-2. Летчик доставил пакет от командира дивизии с предписанием сменить место базирования. Через сутки, не успев толком обосноваться, мы вновь поменяли адрес, перелетев в Ново-Васильевку. Аэродрома, как такового, здесь не было - рыхлое после дождя поле, на котором, судя по всему, еще совсем недавно колосилась рожь. Но выбирать не приходилось.

К тому времени наши войска временно приостановили продвижение врага, укрепившись в днепровских плавнях, к югу от Запорожья и далее - до озера Молочное.

В те дни полк получил отличное пополнение - группу опытных летчиков, прибывших к нам с боевой техникой, на [85] которой они воевали в другой части. Среди них выделялись А. А. Постнов, С. Н. Сливка, П. М. Лазюка и младший лейтенант П. Грачев, временно прикомандированный к полку в период боев под Мелитополем. Летал он на новейшем советском штурмовике Ил-2, и теперь нам довелось увидеть вблизи эту замечательную машину. Производил впечатление длинный фюзеляж с выступающим над ним фонарем кабины, похожим на небольшой горб. За это в среде авиаторов самолет в шутку называли «горбатым». Воины наших сухопутных войск окрестили его «летающим танком», а фашисты - «черной смертью». Одетый в прочную броню, мощно вооруженный, Ил-2 действительно представлял грозную опасность для врага.

Грачев служил в 55-м истребительном полку, командиру которого неизвестно как, но удалось выхлопотать два новых штурмовика. Главной задачей «летающих танков» стало уничтожение танков фашистских - истребителям это было не под силу. О том, с каким ликованием и восторгом приняли в полку эти самолеты, рассказал в документальной повести «Один «миг» из тысячи» Юрий Жуков. На одном Ил-2 начал летать младший лейтенант Валентин Фигичев.

«-Хорош конь! Хорош!.. - говорил Фигичев, хлопая перчаткой по броне. - Теперь держись, немец!

И, пересев с «мига» на «ил», он вылетал по восемь, а то и по девять раз, охотясь за гитлеровскими танками, скопившимися на подступах к Бериславу и Каховке».

Второй самолет достался Грачеву. Он только что вернулся в полк из госпиталя, куда попал после ранения в первые дни войны. Но не мог пилот долго лежать на больничной койке и уговорил врачей выписать его раньше срока - рвался в бой, к товарищам. И неописуема была радость младшего лейтенанта, когда по возвращении в часть он получил новую машину. К нам же его откомандировали по указанию командира 20-й смешанной авиационной дивизии для временного пополнения после потерь, понесенных в последних ожесточенных боях.

Отличный воздушный боец, Грачев дрался дерзко, виртуозно, с какой-то особой лихостью маневрировал, поливая врага свинцовым огнем. Летчики, вылетавшие с ним на штурмовки, восхищаясь этой отчаянной храбростью, с повышенным вниманием оберегали его от атак вражеских истребителей. Грачев не оставался в долгу перед товарищами. Поднявшись вместе с ними в воздух, он первым делом отыскивал зенитные орудия противника, подстерегавшие [86] наши самолеты, и уничтожал их, а уж потом приступал к выполнению личного задания - крушил танки и артиллерийские установки врага. В бою он и впрямь был похож на орла: наметив цель, энергично взмывал вверх метров на триста - четыреста и оттуда камнем бросался вниз, обрушивая на проклятых фашистов смертоносный огонь своего «ила».

Велика же была досада Грачева, когда после очередного боевого вылета в моторе его самолета была обнаружена неисправность. На ремонт потребовалось больше суток. Грачев метался по аэродрому, буквально не находил себе места, нетерпеливо торопя техников, ремонтировавших его машину. А когда наконец ее возвратили в строй, он побежал на командный пункт за разрешением вылететь на боевое задание вместе с шестеркой И-16, возглавляемой В. Князевым.

Командир полка в тот день, помнится, был болен, и его обязанности пришлось выполнять мне. Я поставил Князеву задачу, и он здесь же, на КП, давал указания своим ведомым о порядке взаимодействия. Именно в этот момент и появился в землянке Грачев.

- Товарищ капитан, разрешите и мне лететь на задание под прикрытием группы Князева, - обратился он ко мне. - Мы уже не раз ходили этой группой и знаем, как совместно атаковать цель.

И такая мольба стояла в его взгляде, такое горячее желание участвовать в бою, что я не смог отказать ему, хотя потом горько жалел об этом и до сих пор помню, как все произошло.

Да разве кто-то из нас мог предположить, что этот вылет окажется для мужественного летчика последним?! В бою Грачев был сбит прямым попаданием зенитного снаряда. На этот раз истребители никак не могли уберечь своего любимого «горбатого»...

В конце сентября гитлеровское командование предприняло попытку концентрированными ударами из районов Днепропетровска и Каховки в направлении на Осипенко (ныне Бердянск) окружить войска Южного фронта и уничтожить их в этом кольце. Наши армии с тяжелыми боями отходили к Донецку и Таганрогу. Вражеская авиация преследовала их на дорогах, бомбила аэродромы. 4 октября воздушному налету подвергся наш аэродром в Ново-Ва-сильевке. После полудня из-за свинцовых туч внезапно вырвалась группа «юнкерсов». Вздрогнув, будто приподнялось [87] поле в разрывах бомб. Загорелся один И-16. Еще два самолета получили серьезные повреждения. Осколком был убит техник Н. В. Озеров.

Оставаться в Ново-Васильевке было невозможно. Продвигаясь в южном направлении, за считанные дни мы сменили еще несколько аэродромов. Запомнился переезд в Буденновку, располагавшуюся на полпути между Мариуполем (нынешним Ждановом) и Таганрогом. Для технического состава полка это был не переезд, а переход, поскольку автомашин хватило лишь на перевозку технического имущества. Люди шли пешком ночь и почти весь следующий день.

К тому времени летный состав полка уже обосновался в Буденновке. А прибывшим бойцам наземного эшелона был предоставлен отдых. Они валились с ног от усталости и заснули мертвым сном. Бодрствовали лишь часовые на постах, да командир с нашим штабом обсуждал очередной приказ дивизионного командования. Нам предстояло с рассветом отправить на аэродром подскока - Мариуполь - передовую команду с запасом горючего и боеприпасов для обслуживания одной из эскадрилий, которая днем должна была вести боевые действия с полевого аэродрома, а к ночи возвращаться в Буденновку. Решение это диктовалось тем, что полк наш, по мнению командования, оказался расположенным слишком далеко от линии фронта.

Как вскоре выяснилось, такое представление было ошибочным. Разведка не смогла вовремя установить, что мотомеханизированные части противника подступали к Мариуполю, в связи с чем наша эскадрилья, перелетевшая на этот самый аэродром, чуть было не попала в западню. Но все это случилось на другой день.

Утром же, еще до рассвета, я возглавил передовую команду, отправляющуюся в Мариуполь. Состав группы - десять мотористов, техников, оружейников, инженер Е. А. Коломиец и адъютант эскадрильи Я. Н. Колосков. Транспорт - две автомашины и бензозаправщик. В 8 часов утра мы уже были в Мариуполе, на аэродроме подскока. Помню, что, проезжая по городу, я обратил внимание на необычайное беззаботное спокойствие: буднично сновали по улицам люди, поскрипывали на поворотах трамваи. Ничто не предвещало беды.

Мы разгрузили автомашины, подготовились к приему и обслуживанию самолетов, зная, что летчики во главе с капитаном П. П. Мирошниковым получили задание на разведку и штурмовку неприятеля западнее Мариуполя и что [88] дозаправляться они должны были здесь. Действительно, через полчаса к аэродрому на бреющем полете подошла девятка истребителей. Они благополучно приземлились. Лишь один самолет при посадке неожиданно резко развернулся влево, накренился и описал вираж, концом крыла задев землю. Это был самолет Василия Князева. Осмотрев машину, техники увидели, что пулеметной очередью пробита покрышка левого колеса, и все вместе мы помогли Князеву зарулить на стоянку, приподняв левую плоскость и удерживая ее на весу. Летчики доложили, что вели штурмовку мотомеханизированной колонны в 10 километрах к западу от Мариуполя - значит, враг находился где-то рядом, наземных частей перед ним нет. Следовательно, надо было как можно быстрее отправить самолеты в Буденновку, а для этого заправить баки горючим. Но бензозаправщик наш застрял в пути. Тогда мы стали искать бензин здесь, на аэродроме, и в одной из емкостей обнаружили его остатки.

В этот момент на летном поле показалась группа всадников - кавалеристы из наземной разведки.

- Вам нужно срочно улетать! - прокричал их старший, придержав на ходу коня. - Фашисты уже на западной окраине Мариуполя!..

Мы и сами понимали, что положение критическое, и ведра с бензином замелькали в наших руках еще быстрее.

Дозаправка подходила к концу, когда на эмке приехал заместитель командира 20-й авиадивизии полковник Д. Д. Попов. Оказалось, что он еще не знает данных разведки и прибыл проверить, как проходят боевые вылеты с аэродрома подскока. Я доложил ему результаты вылета на разведку и то, что нам сообщили кавалеристы. Оценив ситуацию, Попов приказал немедленно поднять эскадрилью на повторную штурмовку вражеской колонны, выделив одно звено для дополнительной разведки, после чего всем вернуться в Буденновку. Передовая команда должна была отправиться туда на автомашинах сразу же после вылета самолетов.

Но вот снова возникла проблема с машиной Князева - ему предстояло произвести взлет со спущенной покрышкой одного колеса шасси. Летчику помог опыт, знание особенностей машины: умело парируя рулем поворота неизбежное уклонение от направления взлета, Князев искусно оторвал самолет от земли и удалился от нас с набором высоты. Мы облегченно вздохнули, загрузили машины техническим скарбом и двинулись в обратный путь.

Через центр города, а это было бы намного короче, проехать не удалось: из района главной улицы доносилась беспорядочная стрельба - туда, видимо, уже прорвались немецкие танки. Мы осмотрительно двинулись по параллельной улице, следуя за одиноким трамваем, упорно ползущим на городскую окраину. Тормозя у перекрестков, пропускали группы людей, в смятении бежавших из города. Мост через реку Кальмиус уже был разрушен, оставался единственный путь отхода - через территорию завода «Азовсталь». Там же образовалось настоящее столпотворение людей и машин, началась паника. Плюс ко всему противник открыл по заводскому району сильный минометный огонь. С большим трудом нам удалось выбраться на дорогу, ведущую к Буденновке. С горечью услышали мы там, что из полета в полк не вернулись младшие лейтенанты И. Ф. Вишневкин и В. А. Князев.

Самолет Вишневкина был сбит в воздушном бою вражеским истребителем Ме-109. Летчику пришлось выброситься с парашютом. И тут случилось непредвиденное: раскрывшийся купол парашюта зацепился за падающий самолет, а произошло это неподалеку от Мариуполя - над Азовским морем. Машина рухнула в воду, утянув своей тяжестью и парашютиста...

О судьбе Князева вообще ничего не было известно, кроме того, что он по непонятным причинам отстал от своего звена, вылетевшего на разведку. К взаимной радости, мы увидели Князева - живого и невредимого - через два дня в Таганроге, на очередном аэродроме базирования. Правда, появился он перед нами в необычном виде - одет в какую-то заношенную рабочую спецовку, неформенные брюки, только по выправке и можно было узнать военного летчика. Князев объяснил причину этого «маскарада».

После вылета из Мариуполя его звено вело воздушную разведку и вскоре обнаружило мотоколонну противника. Решили штурмовать ее. Выйдя из очередной атаки, Князев услышал, что мотор самолета начал давать перебои и через несколько минут совсем заглох. Боевая машина отстала от звена, и летчику пришлось садиться в открытом поле. При заходе на посадку он заметил километрах в четырех колонну немецких мотоциклистов, продвигавшихся в его сторону.

«Эх, ишачок-бедолага, - с досадой успел подумать Князев, - не доставаться же тебе врагу!» Он поджег самолет и бросился прочь от пылающего истребителя. [90]

Пробираясь на восток, к своим, Князев набрел на какое-то село. Немцев здесь еще не было. Крестьяне подобрали летчику одежду, чтобы в случае чего не бросалась в глаза его форма, дали еды на дорогу - и он снова отправился в путь. Шел почти двое суток. Сплошной линии фронта еще не было - враг продвигался по основным дорогам. Поэтому Князев, выбирая проселочные дороги, без особых сложностей добрался до расположения наших войск. На другой день он разыскал полк, который к тому времени базировался уже в Таганроге.

Наша последняя ночь там была тревожной. Наземный эшелон срочно отправили в Таганрог, остались лишь несколько техников для выпуска самолетов. Дожидаясь рассвета, летчики дремали прямо в кабинах машин. Ранним утром они вылетели на штурмовку вражеской танковой колонны, а после выполнения задания садились уже в Таганроге.

Тяжело было нам покидать украинскую землю, оставлять ее на поругание ненавистному врагу. Но даже в эти суровые дни мы верили, что вернемся сюда. Помню, секретарь комсомольской организации полка Иван Носенко провел тогда политинформацию, объясняя воинам обстановку, причины отступления, и тут же добавил, что скоро, очень скоро враг испытает силу нашего удара. В подтверждение своих слов Иван зачитал небольшую заметку из свежего номера армейской газеты. Это был страстный призыв к отмщению фашистским выродкам за их злодеяния на истерзанной украинской земле.

В августе 1982 года мы встретились с Иваном Ефимовичем Носенко в Кременчуге, на Украине, где он живет и работает уже более 35 лет. В свои 70 лет выглядит бодро, на здоровье не жалуется, правда, говорит, напоминает иногда о себе осколок, застрявший в легком после тяжелого ранения. Каково же было мое удивление, когда в разгар наших воспоминаний Носенко достал партбилет и вынул из него пожелтевшую газетную вырезку с той самой заметкой, что зачитывал на политинформации,

«Прекрасная, истерзанная, непокорявшаяся, побеждающая земля! - говорилось в ней. - Благословенны раны детей твоих, отстаивающих честь и независимость Отчизны! Земной поклон - могилам павших бойцов, слава нетленная - живущим! Неизмеримо велики дела твоих дочерей и сыновей! В неразрывном рукопожатии сплелись руки твои, Украина, с руками твоих друзей и братьев - всех народов Советского Союза. Придет день - и растопчем мы [91] голову змия, и встанешь ты, ныне покрытая пылью и кровью, и про дела детей твоих будут в благословенном изумлении говорить их счастливые потомки... Это будет!.»

Теперь мы знаем - вещее предсказание сбылось. Но в том далеком сорок первом нашим уделом были борьба и вера.

Итак, закончился этап на боевом пути моих однополчан по земле Украины. Немцам, добившимся значительных военных успехов в первые месяцы войны, тем не менее не удалось развить наступление так, чтобы с ходу овладеть южными районами страны. Стойко и мужественно защищали советские воины каждую пядь родной земли. Свое слово в жарких воздушных схватках, разыгравшихся в небе Украины, сказал и наш 88-й истребительный авиаполк. Враг услышал это слово. [92]

Дальше