Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Бои местного значения

Выписавшись в начале декабря из госпиталя, я нашел свой полк уже на Карельском перешейке, близ Белоострова, в поселке Оселки. Товарищи встретили меня очень тепло. Командир полка майор Федоров и комиссар Побияхо сразу же ознакомили с боевой обстановкой, охарактеризовали новых командиров, назначенных на вакантные должности. В составе штаба изменения произошли небольшие. Моим помощником по тылу стал старший лейтенант В. К. Клепиков; обязанности начальника связи временно исполнял командир роты связи старший политрук Иван Алексеевич Спиридонов; командиром взвода разведки полка был назначен лейтенант Иван Иванович Журов, которого я знал еще курсантом военно-политического пограничного училища. Прислали нам и переводчика - техника-интенданта 3-го ранга Петра Матвеевича Ломинкина. К сожалению, он владел только немецким языком, а нам предстояло воевать против финских войск. [37]

Вскоре 20-я стрелковая дивизия заняла оборону на выборгском направлении во втором эшелоне 23-й армии, на рубеже Агалатово, Черная речка, Дибуны. Здесь мы простояли всю зиму, до марта 1942 года. Наш 9-й стрелковый полк, расположенный в районе железнодорожной станции Дибуны, пополнился людьми и боевой техникой. Теперь в полку имелся уже целый дивизион 120-миллиметровых минометов- 12 стволов. А кроме того, появилась и батальонная артиллерия - по взводу 45-миллиметровых пушек на стрелковый батальон. Получили мы и противотанковые ружья, и значительное число станковых и ручных пулеметов. Таким образом, огневая мощь полка в начале сорок второго года, если сравнивать ее с октябрем сорок первого, когда мы дрались под Невской Дубровкой, возросла в 5-6 раз. Людьми полк был укомплектован на 75 процентов, то есть почти так же, как перед первым боем на Невском «пятачке».

В конце марта мы получили приказ выдвинуться на передовые позиции. Предстояло сменить 245-й стрелковый полк 123-й стрелковой дивизии. Передний край обороны этого полка проходил от Елизаветинки через лес, находившийся в двух километрах севернее озера Сарженского, к высоте 98,0{4}. Штаб полка находился восточнее поселка Медный Завод и одноименного озера. Фланги полка упирались в дороги, идущие через линию фронта к Ленинграду. Слева шоссе - от Выборга, справа - с побережья Ладожского озера.

Морозной мартовской ночью наша часть быстро и без всяких происшествий сменила 245-й полк в указанном районе. Началась жизнь на передовой. В первые же дни мы составили план усиления и усовершенствования оборонительных позиций, приступили к земляным работам. Работы велись вручную, так как инженерно-технических средств полк не имел. Малоснежная зима сделала грунт мерзлым, жестким. Чтобы не переутомлять людей, окопные работы спланировали делать в несколько смен. Конечно, трудились только по ночам, когда противник не мог вести прицельный огонь.

За три месяца полком была проделана колоссальная работа: было отрыто траншей, окопов и ходов сообщения [38] полного профиля более 12 погонных километров; построено более 40 деревоземляных огневых точек, около 40 командных и наблюдательных пунктов, до 30 различных хозяйственных построек; установлено 8 с лишним километров проволочных заграждений и несколько обширных минных полей.

Совершенствуя оборону, мы одновременно вели бои местного значения, стремясь улучшить свои позиции, сковать силы противника, нанести ему возможно большие потери.

Эти боевые действия на участке 9-го стрелкового полка имели одну характерную именно для Карельского перешейка особенность: фронт здесь пролегал вдоль старой советско-финляндской границы. Наша оборона опиралась на доты и дзоты своего пограничного укрепленного района, финская - на бывшую линию Маннергейма, которую они спешно восстанавливали и модернизировали. Между этими двумя укрепленными, насыщенными инженерными долговременными сооружениями полосами, между двумя огромными лесными массивами простиралась открытая местность - каменистое, занесенное снегом поле почти двухкилометровой ширины, с буграми и высотками, с чахлым ельником и сосновыми рощицами, с множеством замерзших ручьев, речушек, болот и озер. Своего рода ничейная земля, куда и мы и противник выдвигали боевое охранение и где непрерывно шла «малая война» за каждую более или менее удобную позицию.

Особенно досаждал финнам наш пушечно-пулеметный дот, который в силу сложившейся боевой обстановки оказался на этой самой ничейной земле, метрах в 800 впереди боевых порядков 3-го батальона. Дот стоял на высотке и контролировал огнем развилку дорог в тылу противника. Мне довелось побывать в доте и увидеть отличную боевую работу его гарнизона, состоявшего из двух десятков артиллеристов и пулеметчиков. Обзор из дота отличный, точно пристреляны все ориентиры, данные пристрелки занесены в особые карточки. Так что дать огонь на поражение по любой цели - дело считанных секунд.

Когда я впервые к ним пришел, командир орудия указал мне на дальнюю опушку леса во вражеском тылу, где среди деревьев мелькали фигурки солдат, а дорога и перекресток были пустынны. [39]

- Так и лазят лесом да болотом - то на передовую, то с передовой, - сказал он. - А развилку мы прикрыли наглухо.

Вскоре я в этом убедился сам, когда из лесу на дорогу выскочила крытая брезентом грузовая машина и на полной скорости помчалась к перекрестку. Сержант подал команду, лязгнул затвор орудия, грянул выстрел. Снаряд ударил под задние колеса грузовика, он завалился в кювет, и долго еще рвались на дороге ящики с боеприпасами.

Финны часто обстреливали дот из тяжелых орудий, но пробить или повредить его железобетонное покрытие так и не смогли. Тогда они послали к доту взвод саперов с взрывчаткой. Гарнизон встретил их метким пулеметным огнем, и саперы, потеряв человек 10 убитыми и унося раненых, убрались восвояси.

В начале апреля противник предпринял более серьезную попытку уничтожить дот. Вечером с переднего края, из 3-го батальона, в штаб полка доложили, что финны - усиленная пехотная рота с артиллерией и минометами, - обойдя наше боевое охранение, блокировали дот и атакуют его с тыла.

Майор Федоров приказал мне срочно отправиться в 3-й батальон и принять меры к деблокированию дота. Командир батальона капитан Н. И. Саблин сообщил, что уже пытался своими силами помочь гарнизону дота, но пробиться к нему не удалось. Да я и сам видел это. Шквальный артиллерийский огонь бушевал над передним краем саблинского батальона. Противник, как говорится, носа не давал высунуть. Отсекал дорогу к доту, причем бил и тяжелыми орудиями, и легкими, и минометами.

Доложил командиру полка:

- Своими силами не обойдемся. Нужны подкрепления.

- Высылаю две роты из своего резерва, - ответил майор Федоров. - Артиллерия поддержит. Ваш план?

Доложил план деблокирования дота. Противник ждет, что мы предпримем контратаку по кратчайшему направлению, здесь он сосредоточил все свои огневые средства. Не будем его разубеждать - продемонстрируем лобовую атаку. А тем временем две стрелковые роты с флангов выйдут в нейтралку и окружат врага, [40] блокировавшего дот. Маневр проведем ночью, благо уже темнеет.

Командир план одобрил, и в десятом часу вечера мы приступили к его выполнению. Артиллерия открыла огонь, роты, назначенные в обход, выдвинулись за лередний край, впереди шли самые опытные полковые разведчики, излазившие нейтралку вдоль и поперек. Демонстрацию атаки, устроенную капитаном Саблиным, противник принял за настоящую атаку. Завязался сильный огневой бой. Наблюдая вспышки разрывов в ночной тьме, мы с Саблиным думали, наверное, об одном и том же - о гарнизоне дота, который уже семь часов подряд сражался в окружении. Продержитесь, хлопцы, еще час!

Наконец, где-то в районе дота взлетели и рассыпались красные ракеты - сигнал для нас, что роты установили между собой связь и изготовились к атаке. Приказываем артиллерии прекратить огонь, чтобы не попасть по своим, даем ответную ракету. Вдали гремит громкое «ура», огонь противника сразу слабеет.

Ночной бой увенчался успехом. Пехотная рота противника была окружена и разгромлена, дот деблокирован. Мы с Саблиным пошли поблагодарить его гарнизон за стойкость. Девять долгих часов дрались герои в окружении. Вражеские артиллеристы били по амбразурам прямой наводкой, саперы пытались подорвать дот взрывчаткой, ослепляли дымовыми шашками, но советские воины продолжали бой. На подступах к доту лежало множество вражеских трупов.

Из дота в сопровождении нескольких красноармейцев мы прошли к позиции боевого охранения и здесь стали свидетелями такого случая.

Идем, луна выглянула, морозно, снег скрипит.

- Там взвод Горчакова, - указал комбат на темнеющий впереди бугор.

В этот момент противник нас заметил и ударил из пулемета. Пришлось залечь и добираться до окопов боевого охранения ползком. Слышим, кричит кто-то с нерусским акцентом:

- Ива-ан! Начальство идет!

Значит, предупреждает о нас лейтенанта Горчакова Ивана Андреевича. Я его хорошо знаю, он ведь тоже был курсантом нашего пограничного училища. Спрыгнул к нему в окоп, спрашиваю: [41]

- Кто это у тебя, лейтенант, такой бдительный - на весь фронт крик поднял?

Горчаков смеется:

- Не у меня - у финнов. Разрешите им ответить? Гранатой.

- До вражеских окопов метров восемьдесят. Гранатой не достанешь.

- А смекалка на что нам дана? - отвечает Горчаков.

Подозвал он двух красноармейцев, сказал им что-то, смотрим - колдуют они над гранатами (гранаты были старого образца, с рычажком и зажимным кольцом), привязывают к ним нехитрое приспособление из веревки и шпагата. Потом, отойдя друг от друга, высунулись из окопа, раскрутили над собой гранаты на веревках, запустили в финскую сторону. Там рванул взрыв, послышалась ругань, застрочил пулемет...

Примерно неделю спустя после неудачной попытки противника захватить наш дот уже в штабе полка мы обсуждали план ликвидации финского дзота, который тоже находился на ничейной земле, на высоте Блин. Подавить его артиллерийским огнем никак не удавалось, а установленные в нем два пулемета мешали роте лейтенанта П. М. Шемелева проводить оборонительные работы. Шемелев - тот самый, что отважно дрался на Невском «пятачке», - предложил комбату капитану Н. И. Саблину смелый план атаки дзота. Командир полка план утвердил.

Перед рассветом 10 бойцов во главе с сержантом Павленко вышли из траншеи шемелевской роты и по-пластунски двинулись к высоте Блин. Было тихо, туманно, падал мокрый снежок. Час спустя, когда контуры высоты уже стали просматриваться с нашего наблюдательного пункта, на ее вершине мелькнула вспышка огня, следом еще, донеслись негромкие разрывы ручных гранат, и опять все стихло. Шемелев немедленно двинул к высоте стрелковый взвод, связисты потянули телефонный провод, и вскоре оттуда поступило сообщение, что высота Блин в наших руках.

Отделение сержанта Павленко взяло высоту, как говорится, «на штык». Противник, прикрыв к ней подступы проволочным заграждением, был готов встретить настоящую атаку - с артподготовкой, с наступающей по открытой местности пехотой - и никак не ожидал, [42] что в предутренней мгле перед его окопами вырастут фигуры красноармейцев со штыками наперевес. Трофейные пулеметы были тотчас развернуты в сторону врага, и последовавшая контратака захлебнулась еще на дальних подступах к высоте: Так благодаря инициативным действиям Шемелева и его - подчиненных удалось значительно улучшить не только позиции роты, но и всего 3-го батальона.

Да и вообще надо сказать, что этот батальон проявлял наибольшую активность в период обороны на Карельском перешейке. Затишье на фронте невольно несколько расслабляет людей, притупляет их бдительность, что, естественно, сказывается на боеспособности. Хороший командир никогда не допустит этого. Заботясь об отдыхе своих солдат, думая о том, как с наибольшей выгодой для дела использовать любую передышку, он в то же время всегда помнит и напоминает подчиненным, что война есть война, что завтра может поступить приказ идти в наступление, а всякая расслабленность чревата тяжелыми последствиями. Именно таким командиром был комбат-3 Николай Иванович Саблин, в таком духе он воспитывал своих красноармейцев, сержантов и командиров, и боевые действия на участке батальона были тому практическим подтверждением. Добавлю, что после войны генерал-майор Саблин преподавал в военной академии.

Одним из воспитанников Саблина, хорошо освоивших стиль боевой работы комбата, был Павел Максимович Шемелев. Паренек из мордовского села Ананьево, с юных лет посвятивший себя военной службе, он вырос буквально у нас на глазах. Жаль, что с ним и с другими старыми боевыми товарищами по 9-му полку мне вскоре пришлось расстаться до конца войны. Уже много лет спустя, интересуясь судьбами однополчан, я узнал, что Шемелев за отличия в прорыве обороны противника на Карельском перешейке и в боях по освобождению Прибалтики неоднократно был награжден. Закончил войну Шемелев командиром батальона, остался служить в кадрах.

* * *

Поздняя северная весна наконец-то вступила в свои права. Бесчисленные озера, болота, ручьи и речки [43] вышли из берегов, талые воды затопили двухкилометровую полосу, что между нашими и финскими укреплениями. К позициям боевого охранения приходилось добираться вброд - иной раз по пояс, а иногда и по горло. Днем трудно, потому что весь ты на виду у финских пулеметчиков, ночью не легче, так как нахоженные тропинки скрыты под водой: чуть оступись - нырнешь с головой вместе с оружием и боеприпасами.

Да и противник не жалел осветительных ракет. В эти дни особенно активно действовал один вражеский пулеметный дзот перед правым флангом полка. Он простреливал и позицию нашего боевого охранения и подступы к ней. Дзот был устроен в громадных валунах, поэтому наша артиллерия не могла подавить его. План ликвидации дзота предложил инициативный офицер - командир взвода полковой разведки лейтенант Мельников. Как-то увидел я Мельникова в тылу, близ дзота, построенного для учебных занятий. Он держал на поводке двух собак. Обычные дворняги, но к их спинам приторочены мешки с песком.

- Перенимаю опыт, товарищ майор! - ответил он на мой вопрос. - Приучаю собачек к боевой работе. В дзоте для них приготовлен корм. Хотите посмотреть?

Он спустил собак с поводка. Скомандовал, и они, как заправские пластуны, поползли вперед, обогнули дзот и скрылись в нем. Да, это были собаки-минеры. Мельников, узнав об успешном использовании собак в битве под Москвой и на Ленинградском фронте, решил сам заняться их дрессировкой. Ему это удалось. Вскоре он вывел собак к финскому дзоту, пустил вперед с минами на спине. Одна из собак была сражена пулеметной очередью, но вторая ворвалась в дзот и подорвала его вместе с гарнизоном.

Много беспокойства причиняли нам финские кочующие пулеметы. Метод этот не нов, кочуют и орудия, и минометы, и пулеметы, но бороться с ними всегда нелегко, поскольку они не имеют постоянных позиций. Особенно трудно с пулеметами, которые кочуют в непосредственной близости от нашего боевого охранения: стрелять по ним из орудий - значит рисковать задеть своих.

Командир полка майор Федоров обратил внимание [44] на потери в 4-й стрелковой роте: за последние дни - двое убитых, трое раненых. Я отправился в роту для выяснения причин. Командир роты лейтенант Федор Иосифович Марюшко повел меня на высотку, с которой хорошо просматривалась опушка леса и траншея противника. Маскируясь в кустах, наблюдаем. Марюшко ориентирует меня: финский пулемет открыл огонь вчера утром из-за черной скалы, час спустя бил уже из молодого сосняка, вчера весь день пулеметчики кочевали по своей траншее, метрах в 50-60-ти от нашего боевого охранения.

Подумали мы с лейтенантом, решили так: разбить ротный район на секторы, за каждым закрепить наблюдателей и ротных снайперов. Надо определить систему действий кочующих пулеметов. Ведь это только на первый взгляд кажется, что ее нет, - то оттуда постреляют, то отсюда. На самом же деле ничто на фронте не делается без системы, и разгадать ее - значит разрушить.

Уже на следующий день пришел первый успех. Снайперы 4-й роты Алексей Солдатов и Николай Рагулин, наблюдая на рассвете в своем секторе за вражеской траншеей, заметили в ней движение - высунулась и быстро исчезла голова. Красноармейцы не спешили стрелять. У противника ведь тоже есть снайперы, и весьма меткие. Голова высунулась опять. Унтер-офицер! Он осмелел и вместе с двумя солдатами стал устанавливать тяжелый пулемет. Снайперы открыли огонь. Три выстрела - трое уничтоженных врагов.

В дальнейшем мы усовершенствовали систему наблюдения и снайперского поиска. Противник был вынужден прекратить пулеметные кочевки близ позиций нашего боевого охранения.

В мае меня перевели в штаб дивизии на должность начальника разведки. Едва успел осмотреться, пришлось взяться за спешную работу. Разведчики докладывали, что в тылу противника наблюдаются какие-то передвижения: усиленно курсирует конный и автомобильный транспорт, перебрасывается пехота и военная техника. Что задумал противник? Возможно, его активность ложная и он пытается ввести нас в заблуждение, демонстрируя подготовку наступления. Но возможно и другое. Ведь вражеская блокада [45] Ленинграда и войск, его обороняющих, по-прежнему плотна. Единственная зимняя дорога из Ленинграда к Большой земле через Ладожское озеро, та самая Дорога жизни, растаяла под весенним солнцем. Приток военных грузов и продовольствия к нам из центральных районов во время ледохода резко сократился. Уж не готовит ли противник, пользуясь этими обстоятельствами, новое наступление на Ленинград?

В дивизионной полосе обороны мы тоже стремились выяснить намерения врага. Надо было взять пленного. Дважды провели разведку боем, дважды назначенные для боевого поиска стрелковые подразделения врывались на передний край противника, но пленных захватить не удавалось. Траншея была пуста, даже раненые и убитые унесены в тыл. Надо сказать, что разведка у врага, в том числе наблюдение, была хорошо организована. Поэтому наши действия не заставали врасплох финское командование, и оно своевременно отводило пехоту с переднего края.

Однако как бы там ни было, а пленный был нам необходим. В землянке у командира дивизии полковника А. П. Иванова втроем - комдив, начальник штаба полковник И. Ф. Расторгуев и я - обсудили наши неудачи, продумали разные варианты захвата пленного.

- А что, если произвести «тихую» вылазку? - предложил Александр Павлович. - Помните, как сержант Павленко взял высоту? Без артиллерийской подготовки, без всякого шума...

Обговорили мы это дело и решили посоветоваться с личным составом разведроты дивизии. Оборону противника разведчики знали как свои пять пальцев. Конечно, пройти передний край незаметно - задача нелегкая. Бывшая граница, каждый камень на примете, а кроме того, фронт уже почти год стоит здесь практически без движения. Оброс он всеми видами инженерных заграждений так, что, кажется, мышь не проскользнет.

Пришел я к разведчикам, объяснил им задачу и попросил подумать, как легче и скорей ее выполнить. Задумались ребята. Потом стали высказывать свои предложения. Поднял руку молоденький крепыш с комсомольским значком на груди:

- Разрешите? Рядовой Чугунов.

- Говорите, товарищ Чугунов. [46]

- Предлагаю брать пленного днем, когда финны обедают и нас в гости никак не ждут. А проберемся к ним в тыл еще ночью. Если разрешите, сделаем это вдвоем с Яковлевым.

Поднялся такой же молодой красноармеец Борис Яковлев, тоже ленинградский комсомолец. Он дополнил и развил предложение друга, и я дал им «добро».

- Сколько просите времени на подготовку поиска?

- Двое суток, - ответил Николай Чугунов.

- Не мало ли?

- Нет. Мы давно одно место приметили. Изучили все подходы к переднему краю. Нужно только уточнить кое-какие детали.

Вместе с командиром роты мы еще и еще раз подробно обсудили этот план. Чугунов и Яковлев пробрались совсем близко к переднему краю противника, за линию нашего боевого охранения, и двое суток изучали распорядок дня врага. Уточнили время смены боевого охранения, часовых в траншее и у землянок, время завтрака и обеда. Дважды на ничейной земле, на наблюдательном пункте разведчиков, пришлось побывать и мне.

С песчаного бугра, где они засели, хорошо просматривалась опушка леса. В этом лесу, прямо перед бугром, у противника два замаскированных пулеметных дзота. Несколько ближе к нам, метрах в двухстах, тянется вдоль опушки вражеская траншея, прикрытая проволочным заграждением. Справа поблескивает в камышовой оправе озеро. От нас к нему и далее, за передний край врага, идет хорошая шоссейная дорога. Это и есть место, облюбованное разведчиками для вылазки во вражеский тыл. Там, за траншеей и дзотами, в глубине леса должны быть землянки. Там надо взять «языка» и вытащить его сюда, к нашему боевому охранению.

Вечером, накануне поиска, я еще раз побывал в 4-й роте лейтенанта Марюшко, которая несла здесь службу боевого охранения. Проверил взаимодействие стрелков и пулеметчиков с артиллерией и минометами, выделенными для обеспечения действий разведчиков.

Настала ночь. Тучи заволокли небо. Николай Чугунов и Борис Яковлев попрощались с нами, выбрались из окопа и сразу же растворились в темноте. Сидим, ждем, слушаем звуки летней ночи. Квакают лягушки, [47] временами плачет сова. Больше ничего. Проходит час, другой. Тишина. Значит, прошли «передок». Нервное напряжение несколько спадает, возвращаюсь в штаб дивизии.

Почти до трех часов дня у противника было тихо. Потом поднялась беспорядочная стрельба, ударили и наши пулеметы, их поддержала артиллерия. Первое сообщение от лейтенанта Марюшко обрадовало: разведчики возвратились с пленным. Потом узнали подробности.

Разведчики удачно пробрались во вражеский тыл, наметили объект - вместительную землянку, притаились. Ждали до двух часов дня. Финны, человек 20, собрались к этому времени в землянку обедать. Около нее поставили часового. Тот постоял, походил, наконец сел. Чугунов подобрался к нему, оглушил прикладом. Заткнули часовому рот, связали. Яковлев отворил дверь в землянку, швырнул туда противотанковую гранату. Подхватили пленного, стали отходить. Противник немного замешкался, потом открыл сильный минометный и ружейно-пулеметный огонь. Когда разведчики были уже рядом с окопами нашего боевого охранения, осколками разорвавшейся мины один из героев этого смелого поиска, рядовой Б. К. Яковлев, был смертельно ранен. Легкое ранение получил и пленный. Рядовой Н. И. Чугунов доставил его в штаб дивизии. После перевязки в медсанбате пленного допросили. Выяснилось, что активные передвижения финских частей не были связаны с сосредоточением на этом участке новых сил и средств. Это подтвердили потом и другие источники информации.

- Так, в постоянных стычках с противником, в боях местного значения, в непрерывной работе по усовершенствованию оборонительных позиций протекали боевые дни и ночи полка на Карельском перешейке на переломе весны и лета второго года войны.

В должности начальника разведки 20-й стрелковой дивизии я пробыл недолго. Уже в конце июня 1942 года получил новое назначение - старшим помощником начальника оперативного отдела нашей же 23-й армии. Войска армии прикрывали Ленинград с севера, обороняясь на Карельском перешейке, от западного побережья Ладожского озера до Финского залива. [48]

Командовал армией генерал-майор Александр Иванович Черепанов. С ним вместе мне теперь приходилось бывать и в штабе фронта, на заседаниях Военного совета, видеть в деловой обстановке руководителей обороны Ленинграда - членов Политбюро ЦК ВКП(б) Климента Ефремовича Ворошилова и Андрея Александровича Жданова. Маршал Советского Союза К. Е. Ворошилов был представителем Ставки на нашем фронте, генерал-лейтенант А. А. Жданов - членом Военного совета фронта. Фронтом командовал генерал-лейтенант артиллерии Л. А. Говоров.

На всю жизнь запомнил я один урок, преподанный нам Андреем Александровичем Ждановым. Военный совет обсуждал доклад нашего командарма. Жданов обратился к ведущему заседание К. Е. Ворошилову:

- У меня вопрос к командующему двадцать третьей армией.

- Пожалуйста, - ответил маршал.

- Товарищ Черепанов, почему армия сидит в обороне? Почему не наступает?

- Не позволяет соотношение сил, - ответил командарм. - Вы же знаете это, товарищ член Военного совета.

- Да, знаю, - продолжал Жданов. - Из вашего доклада следует, что снайперы двадцать третьей армии уничтожили примерно пятнадцать процентов солдат и офицеров противостоящих нам финских войск. Так что же: должны мы принять эту цифру как достоверную? Можно опираться на нее в дальнейших расчетах и планах? Или она требует проверки и уточнения? Короче говоря, не является ли эта цифра плодом бурной фантазии ваших подчиненных? Стремлением заработать чины и ордена бумажными победами?

От этих слов меня бросило в жар. Как будто лично я давал эти цифры, хотя занимался я совсем другими вопросами. Нет, командарм не может, да и не должен проверять каждую цифру своего доклада. Для этого у него имеется штабной аппарат, в том числе мы, работники оперативного отдела. А мы-то и оплошали. Собрали дивизионные сводки, произвели одно из простейших арифметических действий - сложение, передали для доклада и на том успокоились. А ведь полученная сумма вражеских потерь должна [49] была и нас насторожить - слишком она велика. Грубо говоря, дутая цифра.

Урок, преподанный нам Андреем Александровичем Ждановым, стал предметом большого разговора в штабе армии - и на служебных совещаниях и на партийных собраниях. Выяснилось, что такого рода преувеличениями грешат не одни только сводки снайперской боевой работы. По указанию генерала А. И. Черепанова, штаб армии разработал целый ряд мероприятий, резко повысивших действенность контроля над донесениями из соединений и частей. Ну, а для себя я сделал вывод, который народная мудрость давно и четко сформулировала в поговорке: «Лучше горькая правда, чем сладкая ложь».

6 сентября, когда по заданию Военного совета армии я проверял организацию противотанковой обороны в районе Васкелево, Лемболово, меня догнала телефонограмма. В ней был приказ немедленно вернуться в штаб армии. Там от начальника штаба генерал-майора В. А. Крылова я узнал, что получен приказ откомандировать меня в штаб Ленинградского фронта. Получил предписание и, попрощавшись с товарищами, выехал в Ленинград.

Дальше