Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Штурм Имперской канцелярии

Ночью поехал в госпиталь, чтобы встретиться с ранеными офицерами и солдатами, от которых на имя Военного совета пришли письма и заявления. После бесед с этими людьми зашел в палату, где лежал тяжело раненный полковник Гусаковский.

Иосиф Ираклиевич - похудевший, измотанный - лежал, откинувшись на спину, нога была в гипсе.

- Спасибо, большое спасибо, что пришли, - обрадовался он. - Как бригада?

- Все хорошо. Выздоравливай, Иосиф Ираклиевич, не беспокойся.

- Мы вчера вышли к Имперской канцелярии, товарищ генерал!

- Знаю.

- Короткий, но тяжелый был бой. Они сопротивлялись отчаянно! Я допрашивал пленного ефрейтора, он показал, что против нас бросили в бой батальон «Лейбштандарте Адольф Гитлер» - это батальон личной охраны фюрера. На подмогу им сбросили на парашютах курсантов-моряков. Для обороны сектора вокруг рейхстага и рейхсканцелярии немцы создали особый корпус под командованием [354] бригаденфюрера Монке. Навербовали в этот корпус самых отборных нацистов, включили отъявленных бандитов из власовцев, из испанских фалангистов; словом, собрались «сливки» международного фашизма.

- А Гитлер-то там, это точно?

- Черт его знает! Все стены заклеены приказами бригаденфюрера Монке, и он пишет, что никогда не чувствовал себя так связанным с Гитлером, - Гусаковский даже наморщил лоб, стремясь вспомнить фразу поточнее, - «как в час, когда фюрер решил остаться с нами, бороться вместе с нами и отбить врага». Вот примерно так и пишут. Пленный показывал, что два дня назад сам видел Гитлера в саду за зданием рейхсканцелярии. Мое мнение - он правду говорит, потому что про Гиммлера он прямо заявил, что тот удрал.

- Значит, Гитлер здесь, не ушел!

Это известие сильно обрадовало меня.

- Похоже на то,- осторожно согласился Гусаковский. - Я к тому разговор веду, что в центральном секторе напрасно обращаемся по МГУ, бросаем листовки с обращениями антифашистов, военнопленных, жен. Рейхсканцелярию защищают фанатики, которые верят только в силу Гитлера. Мы поймали одного морячка - он, как осел, одно нам твердил: «Танковая армия Венка ворвалась в город, большая часть кварталов в наших руках, русские окружены» . Это мы-то окружены двадцать девятого апреля. Нет, этих,- подчеркнул Гусаковский,- агитировать можно только ударами танков и артиллерии. Я все самоходки поставил на прямую наводку по рейхсканцелярии. Мы с ходу к ней выскочили. Батальон Пинского вышел на Ландвер-канал, на танках подвез взрывчатку, саперы взорвали в бетонных набережных выход и вход. Группа Алексея Чупина отличилась.

- Помню Чупина.

- Молодец! Без задержки дал батальону майора Пинского возможность переправиться. Но Пинский не обеспечил перекресток. В Берлине ведь не как раньше, когда отдельные танки могли вырываться хоть на двадцать километров: здесь одним танкам хода нет, без артиллерии, без автоматчиков и саперов пожгут всех сразу. Вот и зашли [355] немцы Пинскому в тыл. Сердцу было больно смотреть, как танки горели. Послал ему на помощь резервную роту старшего лейтенанта Храпцова, автоматчиков Героя Советского Союза Юдина, самоходки подполковника Мельникова - все, что было под рукой. Ох, какой бой был!

Не узнаю Гусаковского. Три года исключительно сдержанный, всегда не удовлетворенный достигнутыми успехами, он вдруг вошел в азарт, улыбается, глаза сияют, будто снова бой видит. Себе не верю: Гусаковский, и вдруг доволен итогами!

- Интересный бой был! - повторяет он.- Наблюдали его вместе с командиром корпуса Бабаджаняном на моем НП, с пятого этажа. Между прочим, тоже только Берлин приучил к такому - выносить наблюдательный пункт под самую крышу. В поле нам и из танка все хорошо видно, а некоторые начальники, как вы знаете, даже из подвала ухитряются бой наблюдать и по радио распоряжения отдавать. Город такое дело начисто исключает: тут кругом улочки, переулочки, подземелья, снизу ничего не видно. Здесь лучше всего залезть повыше, тем более - авиация не грозит, небо в наших руках. За целый день один-два немецких самолета прорвутся, не больше. Так я отвлекся. Хочу про этот бой рассказать. От немецких тан- I; ков только султаны дыма взлетали к небу. Прекрасный | был вид! Немного их было, десятка два с половиной, и все приказали долго жить. Захватили мы на углу большой дом. Эсэсовцы перешли в контратаки, была рукопашная схватка, били друг друга чем попало. Здание загорелось. Смотрю, Помазнев прыгает прямо в огонь. Автоматчики наши за ним. Думал - не увижу больше друга. Кричу как сумасшедший: «Что ты делаешь?!» - будто он мог слышать в такой какофонии. Вижу - вылезает на крышу, в одной руке флаг, другой стреляет из пистолета. На моих глазах упал с этим флагом. Автоматчик флаг водрузил, дом отстояли. Принесли ко мне Помазнева. Обгорелый, израненный, и просит извинения: «Извини, сделал, что мог!» Так обрадовался, что он остался живой, что и ругать не стал. Расцеловал и отправил в госпиталь. Смелый, чрезмерно смелый, отличный политработник. Сегодня подпишу вторично реляцию о [356] представлении к званию Героя Советского Союза. Прошу Военный совет опять поддержать...

- Мы-то поддержим. А как тебя самого-то угораздило, Иосиф Ираклиевич?

- Глупо! - от досады он даже поморщился. - Доложили, что из захваченного дома проглядывается большое здание: на фасаде одно большое окно и один балкон. Решил, что, по всем признакам, это и есть рейхсканцелярия. Где-то читал, будто Гитлер задумал такой фасад в виде символа: один глаз и одна воля в государстве. Самому мне захотелось туда, в захваченный дом попасть, чтобы все видеть, развивать успех. И вот, когда к танку бежал, - не то снарядом, не то миной... Точно не помню - потерял сознание. Очнулся - рядом стонет офицер связи, надо мной склонился врач Штридлер. Чудесный человек! Смотрю, у него самого лицо в крови. «Перевяжи себя»,- приказываю. «Я,- говорит,- здоров, товарищ командир»,- и делает мне противостолбнячный укол. Потом укол связному. Тут я снова забылся, пришел в себя только в бронемашине. Ординарец поддерживает ногу. Вижу: Штридлера везут рядом; спрашиваю ординарца - что с врачом случилось? Рассказал ординарец, что нас накрыло одним снарядом, только меня в ногу, а его в голову, живот и руку. Уже в машине он себе - в третью очередь, значит, - делал укол. Прямо сквозь одежду вводил сыворотку и потерял сознание.

Дверь палаты раскрылась, и на носилках внесли раненого. Это был майор Штридлер. Из-под бинтов выглядывали, казалось, одни глаза. Он приподнялся на носилках.

- Эвакуируют меня, товарищ командир... Разрешите проститься.

В канун Первого мая Михаил Алексеевич Шалин делал очередной доклад Военному совету.

- Согласно ориентировке фронта, за внешнее кольцо можем больше не беспокоиться. Оттуда опасности - никакой. Три группы, которые по приказу Гитлера били с севера, с запада и с юго-востока с задачей освободить Берлин, либо разгромлены, либо уничтожены. Справа Рокоссовский [357] ликвидировал «группу Штейнера», вышел севернее Виттенберга. В центре армии генералов Лелюшенко, Пухова и Лучинского разбили Венка. Пришлось Венку не деблокировать Берлин, а удирать к Эльбе. Совсем печально для противника сложилась обстановка на участке франкфуртско-губенской группы, на которую Гитлер рассчитывал больше всего. Окруженная в пятидесяти километрах от Берлина, она не сумела ни пробиться к городу, ни прорваться на соединение с Венком. Хочу отметить, что подобного примера одновременного двойного окружения больших групп, таких как берлинская и франкфуртско-губенская, на расстоянии всего полусотни километров одна от другой, история войн до сих пор не знала. Красная Армия будет по праву гордиться сложным маневром фронтов в этой операции. Особая трудность в уничтожении окруженного противника заключалась в различных задачах этих групп: берлинская стоит насмерть, обороняя столицу, и ее упорство мы чувствуем на каждом шагу, а франкфуртско-губенская - подвижная и маневрирует в разных направлениях. Но и это не спасает Гитлера.

- Вторая радость,- продолжает Шалин, улыбнувшись: - На юге войска Первого Украинского фронта, а именно армия генерала Жадова, двадцать пятого апреля вышли в районе Торгау на Эльбу и соединилась с Первой американской армией. Территория Германий и ее вооруженные силы разрезаны на две изолированные части. Такова общая обстановка. Перехожу к положению в Берлине...

Указка Шалина прошлась по извилистой красной линии, обозначившей фронт на тот день. Территория, оставшаяся у противника, напоминала по форме силуэт гантели, вытянутой с запада на восток: узкая горловина посередине и два утолщения с обоих флангов.

- Между нашей армией и армиями Кузнецова и Богданова, наступающими с севера, осталось расстояние в два с половиной километра, фронт требует усилить наступление и соединиться. Определены разграничительные рубежи армий, даны опознавательные сигналы, о чем известно и штабу генерала Кузнецова: я связывался с ними... По рейхстагу нам приказано огня не вести: туда вышла [358] армия генерал-полковника Кузнецова, части корпуса генерала Переверткина уже приступили к штурму.

Опередили! Конечно, нам было немного обидно, что не Первой танковой армии досталась такая честь, но гораздо больше радовал успех товарищей по общей борьбе.

- Подробности известны, Михаил Алексеевич? - спросил Катуков.

- Так точно. Рейхстаг штурмует стрелковый полк под командованием Зинченко, усиленный танковой бригадой, артиллерийской дивизией, инженерными и другими частями.

- Вот это полчок получился! - улыбнулся Михаил Ефимович. - Кто же берет рейхстаг - стрелковый полк или артиллерийская дивизия?

Шалин развел руками:

- Ясно, что все-таки пехота: ей по лестницам и этажам на крышу прорываться, ей водружать знамя Победы... Задача нашей армии остается прежней. Я считаю, Дремов должен захватить зоосад и Тиргартен, а Бабаджанян - Имперскую канцелярию и Бранденбургские ворота. У меня все, товарищ командующий.

- Все так все. Так и подпишем.

Темп нашего наступления усиливался, истекали последние часы жизни гитлеровского правительства.

Что же происходило в это время в имперской канцелярии?

Как позже мне стало известно из многих захваченных документов и показаний Кейтеля, Йодля, Вейдлинга и других, на самом краю гибели у главарей империи выползли наружу инстинкты, до поры до времени скрытые под маской верности Гитлеру: «Власти! Дайте власти!» Со всех сторон тянулись руки к креслу, где еще цепко сидел живой труп - фюрер. Не случайно еще 22 апреля Гитлер обвинил генералитет и своих помощников в неверности и предательстве: уже на следующий день поступила телеграмма от сбежавшего на юг Геринга, в которой «маршал» рассматривал себя в качестве преемника Гитлера и требовал полномочий главы государства с 22 часов 23 апреля. Но фюрер приказал Борману арестовать Геринга. Борман, который сам надеялся занять место Гитлера, распорядился не [359] только задержать, но в случае смерти фюрера умертвить Геринга - своего конкурента.

Но Гитлер не желал умирать: «Кайзер сложил оружие без четверти двенадцать, я прекращу борьбу лишь в пять минут первого!» В последний момент фюрер принял предложение Йодля снять все силы с фронта против англосаксов и бросить их в бой за Берлин. Кейтель отправился лично двигать на прорыв кольца армию Венка.

Кроме того, надо было «заменить изменника» - Геринга. Гитлеру пришла в голову кандидатура известного нациста, генерала Грейма. Сказано - сделано: Грейм получил срочный вызов по радио. Все аэродромы были захвачены Красной армией, но Грейма влекла в Берлин непреодолимая жажда большой власти. Его жена, известная летчица-спортсменка Ханна Райч, сумела посадить самолет прямо на улице Берлина. Наверное, Грейм не раскаялся в усердии: Гитлер тут же произвел его в фельдмаршалы и обсудил с ним очередной план «полного разгрома русских». В это время пришло сообщение о новой измене: бывший мясник, любимец фюрера Гиммлер, полновластный хозяин восьмисоттысячной армии СС, самостоятельно начал вести переговоры с западными союзниками о капитуляции. И это ничтожество тоже власти добивается?! Взбешенный Гитлер дал Грейму важнейшее из последних государственных поручений: вылететь из Берлина, арестовать и доставить в город Гиммлера.

Тем временем Кейтель и Йодль всеми силами пытались пробиться с войсками в столицу. Когда Хейнрици заявил откровенно, что это невозможно, его обвинили в саботаже приказа и 28 апреля успели снять с поста командующего группой армий. Связь ставки Кейтеля с Берлином прерывалась постоянно. И немудрено: наши войска вышли на Вильгельмштрассе и Потсдамскую площадь. У Гитлера не только не было четкой информации с фронта, [360] но даже обстановка в самом Берлине была ему плохо известна. Наконец 29 апреля бледный, как полотно, комендант города генерал Вейдлинг доложил, что не позже 1 мая советские войска будут у входа в бункер. Как показали события, Вейдлинг правильно оценил обстановку.

В это время Кейтель радировал, что деблокирующие группы немецкой армии остановлены. Только тогда фюрер объявил, что кругом всеобщая измена и поэтому пора ему, дескать, подумать о себе. На протяжении жизни занятый «большой государственной работой», он не мог «упорядочить личную жизнь», но теперь, в этот трудный час, «решил вступить в брак со своим верным другом Евой Браун». Услужливый Геббельс послал за гауляйинспектором Вагнером, который обвенчал Адольфа и Еву, будучи облаченным в коричневую форму нацистской партии. После церемонии был устроен роскошный свадебный пир в малом конференц-зале бункера. Многолетняя связь Гитлера с Евой Браун считалась великой государственной тайной: по признанию Гудериана, даже он, начальник Генерального штаба, никогда не слышал об этом. Пропагандисты кричали на всех углах, что фюрер не ест мяса, не пьет, не курит, не имеет семьи, а только целые дни думает о благе народа. А «высоконравственный» повелитель арийцев тем временем частенько приезжал в свою летнюю резиденцию Берхтенсгаден, где развлекался с красивой ассистенткой официального фотографа партии. Время на бракосочетание с любовницей Гитлер сумел выкроить среди «великих государственных забот» только 30 апреля 1945 года.

Когда мы били по рейхсканцелярии из пушек и самоходок, когда наши бойцы уничтожали на ее подступах последних фанатиков и сами платили кровью за каждый метр земли, никому в голову не могло прийти, что творилось за толстыми стенами подземного бункера. После свадьбы фюрера руководители империи распоясались: пей, гуляй, живем последние дни! На праздничные столы извлекли лучшие вина и ликеры, самые вкусные деликатесы. Фактический глава партии всемогущий Борман, начальник генерального штаба Кребс, адъютант Гитлера Бургдорф и другие главари заливали горе алкоголем и, [361] в конце концов, улеглись спать прямо на пиршественные столы. А в соседнем помещении Гитлер в предсмертной тоске диктовал секретаршам документ о... составе нового правительства, заявление об измене ближайших соратников и завещание. Так хоронили свое государство и свою партию руководители фашизма.

С севера все громче доносился гул канонады: войска генерала Кузнецова штурмовали рейхстаг. В мирное время до занятых ими кварталов можно дойти от нас за пятнадцать-двадцать минут. С верхних этажей домов уже без бинокля видна тридцатичетырехметровая колонна - рубеж нашей встречи с боевыми товарищами.

Но сопротивление гитлеровцев не уменьшается. Десятки тысяч вооруженных до зубов головорезов сгрудились на последней двухкилометровой полосе и дерутся с отчаянием обреченных на смерть. Нам предстоит взять рейхсканцелярию и зоологический сад, обнесенный кирпичной стеной полутораметровой толщины и превращенный в настоящую крепость. В районе Тиргартен, который протянулся между зоосадом (так называемым Цоо) и Имперской канцелярией, центром обороны стал семиэтажный железобетонный бункер. С наблюдательных пунктов своими глазами видим его колоссальные серые стены, - видны даже следы деревянной опалубки. И все это приказано нам взять сегодня же!

Военный совет сосредоточил все резервы на участке Дремова и решил совместно с пехотой Чуйкова ликвидировать укрепленный узел. Шесть танковых и механизированных бригад, артиллерийские полки и полки реактивных установок, инженерные части должны были пойти на штурм, чтобы соединиться с Богдановым и Кузнецовым к 1 мая.

Всю ночь шло подтягивание сил. Все орудия поставлены на прямую наводку. «Снарядов не жалеть!»- приказал Катуков командующему артиллерией Фролову.

Задача Бабаджаняна еще труднее, чем у Дремова: захватить бункер самого Гитлера. Бабаджанян принял решение прорываться по земле и одновременно под землей, тоннелями и подвалами. «Прошу усилить автоматчиками!» [362] - обратился он к Военному совету. Надо дать. Но откуда? У Военного совета остался последний и единственный резерв - рота охраны штаба армии.

Во дворе выстроена рота. Стоят усатые ветераны, прошедшие и империалистическую, и Гражданскую, и Отечественную войны, рядом с ними вытянулись комсомольцы - по возрасту годятся в сыновья своим старшим боевым товарищам. Каждый из воинов попал в роту охраны после госпиталя, у всех по несколько нашивок за ранения.

Для нас эти бойцы - как родные: не один раз спасали они штаб. Жалко было отдавать их в штурмовую группу: считанные часы оставались до победы. Мы понимали, что ждет большинство бойцов, когда группа пойдет штурмовать рейхсканцелярию: голыми руками не взять Гитлера! Много крови придется пролить напоследок... Но бой требовал от нас этой жертвы: неоткуда было больше взять автоматчиков для завершающего удара.

Катуков объяснил роте необходимость посылки ста человек в штурмовую группу.

- Добровольцы - два шага вперед!

Вся рота выступила вперед и замерла. Но требовалась только половина.

- Коммунисты - два шага вперед! - командует Михаил Ефимович.

Как один человек, рота снова шагнула к нам. Я-то знал: членов и кандидатов партии здесь не больше трети.

Катуков подошел к курносому автоматчику, по виду вчерашнему школьнику-десятикласснику. На груди его блестел комсомольский значок.

- Вы же комсомолец, товарищ Кирсанов?

- Так точно! Хочу идти в бой коммунистом.

- Комсомольцы, три шага вперед!

Тем же четким шагом вся рота выступила вперед.

- Какой же вы комсомолец, папаша?

- Товарищ командующий, разрешите мне идти в бой...

- Ладно, братцы! Чтоб не было никому обидно, на первый-второй рассчитайсь!.. Четные номера, четыре шага вперед!

И опять не получилось. Нарушив прямой приказ, вышли вперед и четные и нечетные номера. Пришлось объяснять, [363] что всех послать невозможно, и сто автоматчиков отобрали индивидуально.

Военный совет выехал на участок Дремова, чтобы непосредственно руководить прорывом. Все до единого работники политотделов армии и корпусов находились сейчас в штурмовых отрядах и группах, помогая выполнению задачи задач - рассечению и уничтожению остатков берлинского гарнизона.

Приближался решительный час штурма. Небо над городом багрово-черное. Апрельский день, но солнца не видно за сплошной завесой дыма. Сражение длилось уже несколько суток, не стихая ни на минуту, и неопытному человеку, наверное, казалось, что вообще не может быть ему конца. От кварталов, прилегавших к зоосаду, осталась только мертвая груда руин и пожарищ. Иногда мы сами с трудом различали, где проходит улица в этом море каменных глыб и обломков кирпича. Колесные машины не в состоянии пробиться даже на метр, взрывчатку приходилось подвозить на танках. Саперы доставали толовые шашки с боевых машин и ползком, на животе, прикрываясь камнями и вывороченными балками, иногда скрываясь в подземелье, упрямо пробирались к красной кирпичной стене зоосада. Где-то в ее толщине они долбили отверстия для фугасов.

- Усилить огонь для прикрытия саперов! - приказал Катуков.

Но артиллеристы и так старались изо всех сил.

- Все живое загнали в трущобы зоосада! - доложил Фролов.- Ни один наблюдатель не сумеет высунуть голову, ослепили корректировщиков даже на красной кирхе.

Высокая красная кирха была самым важным наблюдательным пунктом противника.

Вражеские зенитки, укрытые бронеплитами и бронебашнями, открыли по батареям ответный огонь с крыши бункера. Артиллеристы полковника Африкана Федоровича Соколова бесстрашно вступили в огневой бой, отвлекая внимание противника от саперов, которые, презирая смерть, закладывали взрывчатку в стены. Пехота развалинами и подвалами подбиралась ближе и ближе, накапливалась, ждала сигнала.

Наблюдаем район предстоящего штурма. Рвутся снаряды, мины; трещат автоматы - это мотострелки по дороге [364] к зоопарку выбивают фаустников, засевших в щелях и подворотнях. Комбриг Анфимов докладывает:

- Все готово!

Полковник Воронченко, волнуясь, поглядывает на часы. Время! Начальник штаба корпуса поднимает трубку аппарата и бросает необычную в Первой танковой команду:

- Огонь - на весь режим!

Через минуту грохот сотрясает землю. В нем будто растворились все посторонние звуки. Управлять подразделениями теперь можно либо по рации, либо флажками: речь человеческая не слышна в этом адском шуме.

Полчаса бушует бешеный шквал огня. Казалось, артиллеристы Соколова превзошли самих себя. Представляю, как раскалились стволы пушек - наверно, больно прикоснуться! Дымный воздух прочертили десятки огненных следов: реактивные минометы Геленкова выжигают гитлеровцев на территории зоосада.

Сквозь канонаду доносится грозное уханье взрывов, и колоссальные глыбы кирпичных стен будто пушинки взлетают в воздух: это минеры рванули фугасы.

По своей рации отдает команду и авиапредставитель при штабе корпуса, наводя штурмовики на объекты. «Илы» и легкие бомбардировщики генерала Руденко, чуть-чуть не задевая крыльями за верхушку кирхи, сбрасывают бомбы на огневые точки врага.

Сплошные потоки огня и металла со всех сторон заливают немецкие позиции, и кажется, что это меч возмездия опускается в последний раз на голову фашизма.

Сигнал! Автоматчики рванулись в атаку. Бойцы прорываются через отверстия, пробитые в стенах, многие с маху перепрыгивают преграду прямо по верху, и все стремительно несутся вперед.

Катуков теребит меня за рукав:

- Как идут! А? Будто на соревнованиях финишируют! Нет, посмотри, только посмотри, как преодолели проволоку, как перемахнули стенку. Что там соревнования! Бегуну в пятьдесят минут надо выложиться, а здесь часами, сутками нажимают. Откуда силы берут? Нет, не выдержать немцам такого напора. [365]

Противник прилагает все усилия, пускает в ход все средства, чтобы сдержать армию, хотя исход сражения за Берлин фактически решен.

Пока артиллерия и авиация громили позиции у зоосада, отборная часть фашистского гарнизона подземными ходами и тоннелями метро вышла на наши тылы. Берлинское метро не похоже на наше, оно проходит прямо под асфальтом. Тяжелые снаряды и бомбы без труда пробивали «крыши» сырых и грязных тоннелей, и через многочисленные отверстия гитлеровцы, легко маневрируя, уходили под землю или, наоборот, выходили на поверхность в самых неожиданных местах. Город и подземное хозяйство они знали лучше нас и пользовались этим. Так и сейчас, пропустив к зоосаду гвардейцев, эсэсовцы неожиданно появились в тылу и нанесли удар. Часть мотострелков повернула фронт и обрушилась на врага. Скоротечный бой - и эсэсовцы загнаны обратно под землю.

Бойцы бросаются за ними, и в тоннелях, в темноте, тесноте, сырости вспыхивают новые жаркие схватки.

Но дорога к зоосаду еще преграждена на кратчайшем направлении. Шквальным артиллерийским огнем противник остановил здесь автоматчиков.

Мы видим, как бойцы дважды поднимаются в атаку и дважды вынуждены залечь перед мощной баррикадой. С этой двухметровой каменной стены изрыгается навстречу бойцам дождь свинца и огня.

- Какая часть? - спрашивает Катуков.

Дремов докладывает:

- Мотострелковый батальон майора Шестакова.

- Эх, застряли в самый решительный момент!

-Замечаем небольшие группы бойцов, пробирающиеся вдоль угла направо и налево. Противник тоже сумел засечь их действия и заметно обеспокоен: у него в тылу и так действуют части, уже прорвавшиеся в зоосад. Огонь по улице слабеет, перемещается в стороны, эсэсовцы спешно перегруппировываются.

И тут на мостовую выскакивают танки с десантом - это полк Г.Л. Гаврилюка. На полном ходу, непрерывно ведя огонь, танкисты прорываются к баррикаде, и автоматчики бросаются на нее. Через несколько минут разносится громовой [366] взрыв: саперы подорвали преграду, расчистив дорогу танкам.

- Отлично, Шестаков! - не выдержал Михаил Ефимович. - Уверен, не больше взвода пустил в обход и справа и слева. Обманул их, а потом главными силами двинул по центру. Так и надо. Все! Проиграли немцы, последний фашистский козырь бит. А как ты думаешь, что у Бабаджаняна? Может, ему повезло - Гитлера захватил?

Связались. Начальник штаба корпуса Нил Григорьевич Веденичев доложил: штурмовые группы на земле ведут тяжелый бой. Командир корпуса принял решение обойти рейхсканцелярию слева и пробиться через Тиргартен навстречу армии Кузнецова. Подземные штурмовые группы продвигаются успешно, уничтожая гарнизоны прикрытия. Недавно поступили тревожные сообщения от лейтенанта Мочалова: в тоннели хлынула вода, постепенно прибывает, дошла до пояса. Навстречу группе плывет масса трупов, впереди слышатся крики тонущих немецких раненых, женщин, детей, которые спасались под землей от боя.

- Что это может быть?

- Пленный офицер показал, что поступил приказ открыть на Шпрее шлюзы и затопить тоннели, ведущие с юга к рейхсканцелярии. Командование Гитлера опасается нашего прорыва к бункеру.

- Какие сволочи! - возмутился Катуков. - Чтобы сохранить собственные жизни, топят раненых и женщин, своих же жен! Мерзавцы!

Позже стало известно, что приказ о затоплении метро был отдан лично Гитлером...

Дремов доложил: «Зоосад очистили». Захотелось своими глазами посмотреть бункеры, доты, укрепления.

Никогда не забуду эту картину: разбитые клетки, поломанные вольеры, обугленные деревья, и всюду трупы фашистов. Сдавшихся в плен немцев строили в колонны и отправляли в тыл.

Наши солдаты и даже офицеры то и дело спрашивают пленных: «Гитлера не видели? Где Геббельс?» Некоторые отрицательно качают головами, уловив знакомые имена; многие показывают на уши - не слышу, мол; третьи безумно хохочут. [367]

Уже после боя врачи доложили Военному совету, что многие из этих пленников оказались оглохшими или сошедшими с ума.

- Что, братец, интересуешься Гитлером и Геббельсом? - обращается Катуков к солдату.

- Так точно, товарищ командующий. Не пропустить бы их, чертей. Небо наше, ну а на земле и под землей надо все щелки прикрыть.

Проходим мимо обширных прудов для водоплавающей птицы и морских животных. Воды ни капли - сплошная грязь: вся влага пошла на питье гарнизону. Животных в зоологическом саду не видно...

Встречаю Яценко. Спрашиваю его:

- Ну, что тут? Где коренные обитатели?

- От всех животных остался слон, товарищ генерал, вот в том домике. Через три двери ухитрился от страха пролезть. Забился в маленькую комнатушку и трясется, его там не развернуть и не вывести обратно. Горный козел есть, попугай. Танкисты мишку забрали, маленького, месяцев шести.

Уже после взятия рейхсканцелярии мне пришлось видеть этих беспризорных обитателей зоосада, которые нашли себе новых, заботливых хозяев среди гвардейцев. Козел даже прославился в армии своим необычайно воинственным характером, и гвардейцы автоматчики «за мужество, отвагу и стойкость в период осады зоосада» удостоили его высшей награды Третьей империи: повесили на шею Железный крест с дубовыми листьями. Так и бродил рогатый с фашистским полководческим орденом вместо колокольчика.

Мишка был всеобщим любимцем: поили его молоком и угощали сахаром.

Особенно любили танкисты попугая. Он оказался понятливым: быстро научился говорить «Гитлер капут» вместо привычного «Хайль Гитлер». Это восхищало солдат: птица, а сумела правильно оценить обстановку. Немногие чудом уцелевшие животные были баловнями гвардейцев...

Но время для солдатских забав пришло немного позже. А пока продолжался бой за район Тиргартен. Тяжелая [368] артиллерия будто сотнями молотов била снарядами по железобетонной наковальне Тиргартенского бункера. Не хотят сдаваться - пускай глохнут!

В 16:00 меня вызвал к телефону А.Г. Журавлев.

- Только что звонил с фронта генерал Галаджев. Войска Кузнецова водрузили флаг Победы на втором этаже рейхстага. А части генерала Берзарина подошли к Бранденбургским воротам и к восточной стороне имперской канцелярии.

Во всегда спокойном голосе Алексея Георгиевича прорывается ликование. И такое же ликование охватило каждого солдата, когда эта весть облетела части.

Повсюду проходят короткие митинги. «Ура! Ура! Ура!» - катится по рядам.

Остался еще какой-то бросок... Подвиги гвардейцев Кузнецова, шаг за шагом поднимавшихся по ступенькам к куполу рейхстага, вдохновляли все части, все подразделения. И наши воины поднялись в очередную атаку.

Звонок. В трубке хриплый голос Бабаджаняна. Чувствую: волнуется Армо.

- Разрешите доложить: явился парламентер генерального штаба подполковник Зейферд, принес полномочия, подписанные Борманом.

- Прихвати его и давай сюда.

- Рад бы, да не могу: парламентер в штабе тридцать пятой стрелковой дивизии, с которой совместно действуем.

- Ну, спасибо за сообщение, хотя - с опозданием... Телефонисты уже по всей армии разнесли эту новость, а ты только докладываешь.

Бабаджанян продолжает:

- Этот Зейферд договаривается о времени перехода начальника генерального штаба Кребса с какими-то важными сообщениями.

- Вот это интересно, и телефонисты пока не успели тебя опередить,- шутит Катуков.- А еще чем порадуешь?

- Вы сами теперь все лучше будете знать, к Чуйкову-то поближе,- парирует шутку Армо. [369]

Катуков положил трубку и стал дальше рассматривать карту. Линия фронта проходит по Фоссштрассе, рядом с имперской канцелярией. Плечом к плечу пробились сюда от Зеелова наши гвардейские армии. Они двигались в одной полосе, устанавливая тесное взаимодействие. И вот пришли к самому центру Берлина!

- Наконец немцы заговорили! - обращается ко мне Катуков. - Долгонько же думали! Сколько сотен тысяч своих даром погубили, разрушили город, населения сколько погибло...

- Что им жалеть население? Капиталисты удрали и семьи вывезли, а эвакуировать жен и детей рабочих хлопотно, да и невыгодно: армия будет хуже защищать пустой город.

Я позвонил Телегину и доложил, что зоосад захвачен и армия находится в двухстах метрах от имперской канцелярии.

- Слышали, что Кребс пришел? - спрашивает он.

- Немного известно.

- Ну, вам немного, а мне побольше. Уже официально объявлено, что Гитлер покончил самоубийством. Согласно его завещанию, образовано новое правительство. Президент - адмирал Дениц, канцлер - Геббельс, Борман - глава партии. Дениц находится где-то на севере, а Геббельс и Борман - в Берлине, просят у нас перемирия. Коварство фашистов вам известно, смотрите, чтоб переговорами не усыпили вашу бдительность. Переговорами без вас будут заниматься, там находится генерал Соколовский, а ваше дело - не ослаблять нажим, заставить фашистов принять безоговорочную капитуляцию.

Этот разговор происходил утром 1 Мая - солнечного, радостного праздника весны.

Включаю радио. Москва передает парад на Красной площади. А мы находимся в столице врага, за тысячи километров от любимой Родины. Но сердцем чувствуем биение ее сердца, слышим пульс ее жизни. Комнату штаба заполняет чеканный голос диктора Левитана: «Воины Красной армии. В завершающих боях покажите новые образцы отваги и воинского умения. Крепче бейте врага, умело взламывайте его оборону, преследуйте и окружайте [370] захватчиков, не давайте им передышки, пока они не прекратят сопротивления...»

Пока в рейхсканцелярии лидеры фашизма метались в отчаянии, злобе, страхе, на освобожденной Красной армией территории Берлина праздновалось 1 Мая. На всех уцелевших домах развевались красные флаги - символы освобождения города от тирании. Откуда-то сверху послышался могучий звук родных моторов. Будто по команде головы бойцов и офицеров повернулись к небу. На земле еще шел бой, горел рейхстаг, трещали выстрелы в темных подвалах и тоннелях, но в небе над Берлином: наши летчики решили провести праздничный первомайский парад. Строй штурмовиков пронес огромное красное полотнище.

Неворуженным глазом различаю на первом знамени заветное слово, начертанное яркими белыми буквами: «Победа». Проплывают новые полотнища. «Да здравствует 1 Мая!», «Слава советским воинам, водрузившим знамя Победы над Берлином!» Двадцать два истребителя почетным эскортом окружают прекрасную демонстрацию, знаменующую наше безраздельное господство в воздухе.

По рации слышу приветствия наших героев-летчиков;-«Слава, слава героям штурма!» В ответ к небу поднимается фейерверк тысяч ракет. На миг кажется, что не бой идет, а гремит праздничный салют невиданной силы в честь-Победы. Над рейхстагом пилоты разворачивают боевые машины, и красное знамя с надписью «Победа» медленно опускается сверху на его купол.

На земле и под землей, в разрушенных зданиях, в уцелевших подворотнях - повсюду небольшие группы бойцов окружили командиров и политработников: разъясняется наше требование о полной и безоговорочной капитуляции. Я был в нескольких группах и до сих пор помню огромное удовольствие, которое испытывал от вопросов и рассуждений простых советских солдат. Они знали и понимали все, творили историю, и ничто не было для них тайной. Ни один дипломат так ясно и четко не представлял обстановку в мире, как наши солдаты, радостно ощущавшие близкую победу над врагом. [371]

В одной из групп завязался спор, который впоследствии приходилось слушать сотни раз: «Не вранье ли, что Гитлер с собой покончил?» Старый солдат солидно высказывал свои соображения по этому поводу:

- Отравился, повесился или застрелился! А что ему делать, сам подумай! Шайка обязательно разбежится кто куда - у бандитов так всегда ведется. Народ немецкий тоже должен глаза протереть, посмотреть на его злодеяния. Куда ему тогда деваться? Свои предадут, чтоб шкуру спасти, весь мир будет искать, чтоб казнить. Лучше самому пустить себе пулю в лоб...

- А я говорю, ему давно в Аргентине местечко приготовлено, - возражал более молодой и по виду более образованный солдат. - Товарищ генерал, как вы скажете, кто прав?

- Думаю, что вы правы, - обращаюсь к ветерану. - Точно утверждать никто не может, поживем - увидим, но, насколько понимаю логику поступков Гитлера, не хотел он в живых оставаться. Кто мешал ему выбраться из Берлина до окружения? А все-таки остался в городе! Кто мешал ему рискнуть вылететь или на худой конец прорваться в самые первые дни, когда кольцо с запада было тонким? А он и не пытался. Нет, он так, видно, испугался, когда услышал, как «друга» Муссолини антифашисты подвесили за ноги к электрической мачте, что сама смерть ему лучше жизни показалась. Струсил, убоялся такой участи и покончил с собой.

Впоследствии, ознакомившись с многочисленными документами, я окончательно убедился в смерти Гитлера. Свидетельства очевидцев были подробны и, главное, психологически точны, верно передавали обстоятельства, при которых именно и должно происходить самоубийство такого человека, как Гитлер. Подобное выдумать вряд ли возможно. Говорят, каждый человек в минуту смерти раскрывает свое настоящее лицо. Для Гитлера это оказалось очень верным.

Перед смертью фюрер продиктовал так называемое «политическое завещание». Пошлое лицемерие и идиотская уверенность в своем всемирно-историческом значении переплелись в этом последнем слове. Перед смертью Гитлер [372] пытался солгать народу, будто ему, безвинному ягненку, навязали агрессивную войну, и призвал немцев лучше погибнуть, чем прекратить борьбу, чтобы актом гибели целого народа содействовать возрождению фашистского движения в будущем столетии. Не хотелось фюреру умирать одному: жаждал одновременной смерти семидесяти миллионов соотечественников. Перед самоубийством Гитлер проклял и отстранил от власти - а какая уж там оставалась власть! - своих любимых помощников Геринга и Гиммлера, которые впервые в жизни осмелились пойти на открытое политическое действие помимо его воли. Он пожелал остаться полным хозяином судьбы Германии даже после смерти: самолично назначил полный состав нового правительства.

В личной жизни Гитлер оказался таким же извергом и мелким тираном, как и в политической. Говорят, на злодеев иногда нападают приступы чувствительности, и тогда уголовные громилы после удачного налета на банк дарствуют десятку бедному студенту. Палач миллионов, неудавшийся живописец Адольф Гитлер пожертвовал свое имущество, то есть награбленные в музеях Европы великие произведения искусства, в музей своей родины - города Линца. Он решил умереть в компании с обоими близкими существами - с Евой Браун и овчаркой Блонди, постоянно жившей в отдельном помещении рядом с кабинетом фюрера. Сначала хозяин отравил свою овчарку, потом ее щенят, наконец, отравил жену и только после этого сам принял яд. Для сожжения трупа камердинер Линге с трудом наскреб в войсках 180 литров бензина. Горючее экономили для последней попытки прорыва на запад...

В штабе армии Соболев доложил нам последнюю новость о выступлении рейхспрезидента Деница, провозгласившего основные планы правительства: «Народу обещает, что война будет продолжаться до тех пор, пока к этому вынуждают обстоятельства и задачи, которые необходимо осуществить на востоке». Дениц расшифровал эти «задачи»: «Борьба против большевиков для спасения действующих на фронте войсковых частей и сотен тысяч семейств в Восточной Германии». Вывод [373] напрашивался сам: наше предложение о капитуляции отвергалось. Они хотят войны?!

Силу нашего оружия Берлин почувствовал вновь уже в 18 часов 1 мая, когда окончательно стало известно, что капитуляция германским командованием отклоняется. Снова грохот орудий сотряс воздух, и танкисты, автоматчики, гвардейцы-пехотинцы ринулись в последнюю атаку на Тиргартен с двух сторон.

Отовсюду доносились призывы: «Коммунисты, вперед!», «Гвардейцы, вперед!». Чей-то могучий голос перекрыл шум боя: «Еще одно усилие - и победа!»

Коммунисты и комсомольцы возглавили группы. Рации работали на пределе, сигнальные ракеты двумя стенками взлетали к небу, смыкаясь все ближе и ближе.

Уже видны боевые товарищи, атакующие Тиргартен с севера. Между нами осталась только узенькая полоска. Только бы не перестрелять друг друга в суматохе!

Командиры бесстрашно идут впереди атакующих групп. Еще, еще напор! Пульс боя уменьшается... Немцы как будто проваливаются в землю. В такой момент они не успеют даже рук поднять: сметут их пулей и штыком с дороги - лучше пересидеть свое поражение где-нибудь в щели...

Уже совсем близко! Встретились!..

Солдаты и офицеры бросаются друг другу в объятия, целуются, радуются, как дети. Такой труд, такое большое дело сделали! Подбегаем к колонне, над которой трепещет знамя, водруженное полковником Мельниковым, и при свете ракеты различаем знакомую высокую фигуру Петра Латышева, члена Военного совета 2-й танковой армии. Он хватает меня, целует: вот где довелось встретиться! Счастье!

Бой не кончен. Где-то справа несколько немецких пушек ведут огонь по верхним этажам рейхстага, занятым войсками Кузнецова. Танкисты бросаются давить эту артиллерию.

Слева тоже бой не утихает.

- Что там?

- Какая-то группа прорывается из Имперской канцелярии на запад,- быстро докладывает Соболев.- Двигается в направлении прикрытий армии Перхоровича. [374]

Боевые порядки немедленно перестраиваются, и в хвост убегающему противнику наносится мощный удар. Не уйдет!

Танкисты и пехотинцы стремительно преследуют, настигают эсэсовцев, уничтожают танки, бронетранспортеры.

Врагов много - несколько тысяч человек, и бой длится до самого утра. Путь от Тиргартен до западных окраин Берлина усеян трупами беглецов с эсэсовскими молниями на петлицах.

Сколько из них осталось в живых - мне неизвестно, но кое-кто, видимо, остался. 2 мая на месте этого боя воины ударной армии Кузнецова нашли оброненную записную книжку. На одном из листков торопливо помечено: «30 апреля. Фюрер покончил с собой. На меня возложено руководство партией. Да поможет нам бог!». Такую запись мог сделать только один человек - бесследно исчезнувший из рейхсканцелярии заместитель Гитлера по делам партии Мартин Борман. Мы совместно с антифашистами и обитателями рейхсканцелярии, знавшими Бормана, тщательно обследовали на следующий день каждый труп на месте схватки, и никто не опознал тела Бормана. Пришли к заключению, что, прикрывшись и выдав нам на уничтожение основные силы своей группы, главарь фашизма сумел ускользнуть ночью и скрыться в лесах западнее Берлина.

Пока соединения громили и уничтожали группу Бормана, в штаб Чуйкова прибыл комендант города генерал Вейдлинг, а утром туда доставили и последнего члена «правительства» - Фриче. Оба руководителя - военный и гражданский - изъявили согласие издать приказ о капитуляции берлинского гарнизона.

От генерала A.M. Пронина, члена Военного совета 8-й гвардейской армии, получил на руки текст приказа, подписанного Вейдлингом:

«30 апреля фюрер покончил жизнь самоубийством и, таким образом, оставил нас, присягавших ему на верность, одних. По приказу фюрера мы, германские войска, должны были еще драться за Берлин, несмотря на то что иссякли боевые запасы и несмотря на общую обстановку, которая делает бессмысленным наше дальнейшее сопротивление. [375]

Приказываю: немедленно прекратить сопротивление.

Вейдлинг, генерал артиллерии,
бывший командующий зоной обороны Берлина».

Свершилось! Берлин капитулировал!

Работы предстоит много. Гарнизон города рассечен на три крупные группировки, каждая из них распадается на мелкие очаги. Связи между ними практически никакой. Как довести приказ о капитуляции до частей противника? Всем МГУ дано распоряжение непрерывно передавать текст приказа на немецком языке. Одновременно политработники вручают отпечатанные листки с текстом пленным немцам: «Идите к своим и распространяйте». Из штаба Чуйкова разъезжаются группы, составленные из советских офицеров и офицеров штаба Вейдлинга, для доведения до войск приказа коменданта города.

Вторая, не менее важная задача Военного совета - довести сообщение о капитуляции немцев до своих войск. Если кто-нибудь из наших запоздает узнать об этом и откроет огонь по немцам, идущим сдаваться, то немцы решат, что сообщение о капитуляции - провокация с нашей стороны, и важное дело будет сорвано. По всем телефонам разносится приказ Военного совета:

- Прекратить огонь!

Мощная симфония вдруг завершилась в финале тихими, постепенно умолкающими аккордами, и слушатели никак не могут осознать, что музыка кончилась, и находятся в странном оцепенении...

Так и мы после бурных дней штурма слышим, как затихает бой, как изредка, будто напоминая о прошедшем, где-нибудь выстрелит пушка или затрещит автомат... И не можем поверить, привыкнуть к наступающей тишине.

Город продолжает гореть. Из домов и подвалов, из развалин, метро и окопов поднимаются и выходят остатки берлинского гарнизона. Одна только 1-я гвардейская [376] танковая армия за этот день взяла в плен около 15 тысяч человек.

Идут по столице «гордые завоеватели» Европы, «покорители» Африки, - идут небритые, худые, осунувшиеся от голода и бессонницы, в накинутых на плечи грязных шинельках. Идут целыми колоннами сдаваться в плен. Впереди - генералы и офицеры. У всех низко опущены головы. Ни один не смеет поднять глаза на жителей Берлина, с болью глядящих на грязных и оборванных солдат.

Как гордо рядом с ними выступали наши конвоиры! Даже пилотка, лихо сдвинутая на 39 градусов, даже автомат в руках - все до мелочей выглядело особенным, торжественно победным.

Проезжая мимо пунктов приема пленных, видим, как офицеры противника сами спрашивают наших офицеров, где сдавать оружие.

На пункте командиры и политработники внимательно наблюдают за порядком. Чуть в стороне поставлена наготове вооруженная группа солдат: мало ли что может случиться! Не такое это было легкое дело - прием военнопленных в Берлине 2 мая. Соболев докладывает про отдельные террористические акты со стороны фанатичных эсэсовцев, которые даже на пунктах приема пленных бросали гранаты или били из автоматов. Разбежится после выстрела или взрыва испуганная колонна, протрещат очереди советских автоматчиков, рухнет на мостовую уничтоженный провокатор, и командиры и политработники собирают по закоулкам колонну вооруженных врагов: «Соблюдать порядок! Становись!». И вчерашние гитлеровцы послушно подчиняются властному приказу на русском языке.

Порядок на пунктах образцовый. Оружие сдавали не толпой, а строго по очереди - в колоннах по два или по четыре человека. Отдельно складывали автоматы, патроны. Наверно, пленным самым главным человеком на пункте казался старшина. Наши офицеры стояли в стороне, не вмешиваясь, следили за тем, чтобы все шло гладко, зато старшина строго выговаривал немецким солдатам:

- Почему неровно положил автомат? Это тебе что, палка? [377]

И штабель автоматов вырастал с пунктуальной немецкой аккуратностью.

- Сколько грязи! Распустились в фольксштурме! Тоже мне солдаты. Вот тебе тряпка, масло. Почистить оружие!

Странно, но немцы отлично понимали старшину без всяких переводчиков.

Немного в стороне, на площади, стаскивали артиллерию. Сюда же шоферы подгоняли трофейные машины.

На щите одной из пушек нанесен контур карты Европы. Пунктиром отмечен боевой путь орудия: Прага - Варшава - Белград - Кавказ... Один из наших солдат, удивительно напомнивший мне солдата, отходившего со мной в 1942 году к Волге, критически оглядел эту «знаменитую» пушку и распорядился:

- Добавь: кончила войну, обстреляв рейхстаг. Пусть окончательно станет музейной редкостью.

Немец понял и надписал на броневом щите: «Берлин 22/VI - 41 - 2/V- 45». Пока он писал, солдат «читал мораль» ему на будущее:

- Довоевались! Вместо парада в Москве - в своей столице ходите под винтовкой. Захотели - ну и получили. Мало будет - прибавим!

Прием пленных продолжался до вечера.

Побывав на пункте приема пленных, поехали в Имперскую канцелярию.

У входа встречает полковник В.Е. Шевцов, комендант Имперской канцелярии.

- Ну, показывайте - где Гитлер?

- Приказ выполнили, но немного опоздали,- сокрушается Шевцов. - Ушел бандит из-под самых рук, только горелое мясо да кости остались.

- Ничего, полковник, не за ним мы сюда шли, а за победой!

Проходим мимо развороченной баррикады у главного входа, переступив через сброшенную с крыши статую фашистского орла. Ящики, составлявшие баррикаду, разбились, из них высыпались на парадную лестницу тысячи орденов Третьей империи. Советский солдат лопатой расчищает от них дорогу.

- Богато живете. По орденам, как по ковру, ходите. [378]

- Кому они теперь нужны! Металл...

В одной комнате на полу валяется бронзовый бюст Гитлера с простреленной головой, по углам свалены десятки знамен со свастикой. В другой комнате обращаем внимание на большой глобус. Сопровождающий объясняет, что Гитлер снимался около него для кинохроники - у расчерченного и завоеванного по глобусу мира...

Спускаемся по ступенькам на шестнадцатиметровую глубину. Восьмиметровая бетонная плита была надежной защитой ставки Гитлера от прямого попадания. Запах - невыносимый: смесь гари с трупным смрадом.

В каждой комнате бункера по углам стоят фаустпатроны. Шевцов мимоходом показывает на труп военного с простреленной головой - начальник генерального штаба Кребс. И ведет туда, где, по его словам, лежит «фюрер».

Вот и обгорелый труп, протянувший ноги к выходу.

- Мне кажется, что это и есть Гитлер,- говорит Шевцов.

При взгляде на маленькое тело, потерявшее человеческие формы, можно было прийти к самым различным заключениям. Я совсем не уверен, будто именно это был труп Гитлера. Вот Геббельса мы опознали точно: хотя он обгорел, но непомерно крупная по сравнению с маленьким корпусом голова и искалеченная нога выдавали рейхсминистра пропаганды. Недалеко лежала женщина, на груди которой блестел сплавившийся золотой слиток. Сопровождавший нас сотрудник рейхсканцелярии пояснил:

- Фрау Магда Геббельс, рейхсфюрерина - глава немецких женщин, кавалер золотого партийного значка.

Рядом - трупы четырех ее детей.

Впоследствии пришлось читать показания свидетелей кошмарной для имперской канцелярии ночи с 1 на 2 мая. Когда Кребс вернулся и начался наш последний штурм, посыпались новые самоубийства и убийства в среде гитлеровской клики. Убив своих четырех детей, покончила с собой Магда Геббельс; последним отправился вдогонку за фюрером ее колченогий супруг. Остальные обитатели рейхсканцелярии - адмирал Фосс, посланник Хавель, начальник штаба «Гитлерюгенд» Аксман, Монке и другие бежали к Деницу [379] вместе с группой Бормана, но почти всех переловили наши солдаты.

Пока мы осматривали личные помещения Гитлера, Павловцев со своим переводчиком Анатолием Варшавским производил поиски в кабинетах, шкафах, сейфах, собирал разбросанные по полу документы и бумаги. Были обнаружены копии с завещания Гитлера и другие важные политические документы.

Мы тепло поблагодарили коменданта В.Е. Шевцова и покинули убежище Гитлера. Проезжая по Аллее побед, своими глазами видели повешенных фольксштурмистов - «седую гвардию Гитлера»; даже в последние сутки боев гестаповцы вылавливали уклонявшихся от безнадежной борьбы бойцов и вешали их на видных местах для устрашения...

Каждый день газеты приносили сообщения о капитуляции немецких войск перед союзниками. Наконец стало известно о подписании 7 мая в ставке Эйзенхауэра акта о капитуляции Германии.

Так обстояли дела на Западном фронте, а против нас противник продолжал драться даже в безнадежном положении. Силой оружия советские войска уничтожили двухсоттысячную франкфуртско-губенскую группировку, но окруженные гитлеровцы в Латвии, на Данцигской косе, осажденные в крепости Бреслау продолжали сопротивление. На фронте советские войска вели бои с армиями Шернера, Мантейфеля и других фашистов. Численность этих армий достигала еще полутора миллионов человек.

- Что ж это такое? - недоумевал Катуков.- Союзники принимают капитуляции, а с нами война идет полным ходом! Разве это по-союзнически? Какая цена такой капитуляции?!

Советское правительство решительно потребовало немедленного подписания капитуляции всеми союзниками. Эйзенхауэр вынужден был согласиться. Местом подписания акта общей капитуляции по настоянию нашей Ставки был назначен Берлин - Карлхорст.

Почему именно Берлин? Как символ. Здесь находилась колыбель, а потом цитадель традиционного юнкерского [380] милитаризма и шовинизма с их древним лозунгом: «Король во главе Пруссии, Пруссия во главе Германии, Германия во главе мира». Здесь двенадцать лет вынашивали злодейские планы фюреры «тысячелетней империи». При Гитлере столица, как никогда, блистала фельдмаршалами и фельдфебелями, но скрывались в подполье лучшие сыны города, наследники традиций немецких революций. На Бендлерштрассе, в военном министерстве, вызревали планы «Зюйд», «Барбаросса», «Маргаритка», «Морской лев», доктрина «Мрак и туман» - планы, приведшие к агрессии и уничтожению миллионов людей. С Вильгельмштрассе Риббентроп плел подлые сети провокаций и лжи. На Фоссштрассе, в Имперской канцелярии, Гитлер и Гиммлер утвердили план «Ост» - план уничтожения славянских народов: 20 миллионов поляков предполагалось выслать в джунгли Южной Америки, 10 миллионов чехов выселить в Сибирь, численность русских и украинцев с помощью заразных болезней и насильственного уменьшения рождаемости «сократить» в десять раз и заставить эти народы забыть о своем национальном происхождении, превратить их в рабочий скот для арийцев. Весь этот расистский бред, воплотившийся на практике в Освенциме, Майданеке и сотнях других подобных мест, родился здесь, в Берлине, и именно здесь мы сокрушили машину фашистской государственности. Поэтому советский народ хотел, чтобы германский милитаризм признал банкротство своих доктрин и планов в собственной столице.

Мне довелось 8 мая присутствовать при подписании акта о капитуляции Германии.

В аэропорту Темпельгоф еще видны следы работы наших гвардейцев: ангары разрушены, на поле валяются сожженные остовы самолетов, отчетливо различаются следы заделанных воронок. Слышим рокот моторов: наши истребители взмыли навстречу самолетам союзников.

В 14 часов на аэродром прибыл генерал армии В.Д. Соколовский, комендант Берлина генерал Н.Э. Берзарин и другие, а вскоре приземлился на поле «дуглас», потом - еще четыре. Из них вышли делегаты Верховного командования экспедиционных сил союзников во главе с английским маршалом авиации сэром Артуром В. Теддером. [381]

Так было условлено заранее: от нас и от союзников акт капитуляции примут заместители, а не сами Верховные Главнокомандующие.

Отдельно прибывает французская делегация во главе с командующим 1-й французской армией генералом Делатр де Тассиньи. Французы всегда держались гордо по отношению к англосаксонским покровителям и всячески подчеркивали свою самостоятельность. Де Тассиньи не только прилетел, но и улетел отдельно от остальных союзников.

Как полагается, в честь союзников оркестр исполнил национальные гимны. Прошел почетный караул. А в стороне приземлился в это время самолет с представителями германского командования. Под охраной прошли генерал-фельдмаршал Кейтель, адмирал флота Фридебург и генерал-полковник ВВС Штумпф.

Колонна автомобилей потянулась через весь город. На тротуарах горестно стояли берлинцы, наблюдая позор своих генералов, которые совсем недавно принимали здесь парады, а теперь ехали под конвоем подписывать капитуляцию вермахта.

Наконец - Карлхорст. Акт подписания капитуляции должен был происходить в военно-инженерном училище, единственном помещении в Берлине, где сохранился в целости обширный зал.

Сияют люстры, звучит разноязычная речь...

За столом сидят Жуков. Теддер, де Тассиньи, Спаатс и некоторые другие. В зале - командование 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов, командующие армиями, члены Военных советов.

Дежурному офицеру приказано ввести представителей командования вермахта. Через боковой ход в зал привели уполномоченных поверженной армии.

Поначалу Кейтель пытался держаться невозмутимо: приветствовал всех наклоном головы, выбросил вверх маршальский жезл, но в ответ никто не шелохнулся, будто вошел не человек, а призрак. Фашисты уселись за небольшим столиком, отведенным специально для них.

Проверили полномочия немецкой делегации. Все правильно: предъявленный документ подписан Деницем, поручившим [382] начальнику штаба верховного командования генерал-фельдмаршалу Кейтелю и сопровождающим его лицам подписать акт о безоговорочной капитуляции Германии. При слове «капитуляция» Кейтель и Штумпф как-то сразу на глазах сникли. Их спрашивают: знакомы ли они с документом, согласны ли подписать? «Да, да»,- торопливо отвечает Кейтель и, стремясь поскорее кончить тягостную для него церемонию, раскрывает папку и хватается за перо.

Но маршал Жуков властно зовет его к своему столу. Когда Кейтель усаживается, монокль выскакивает у него из глаз, рука никак не может справиться с ручкой. Какое-то мгновение нерешительно медлит: думал ли когда-нибудь фельдмаршал, что придется послушно подписывать пять экземпляров акта, составленного советским командованием и знаменующего ликвидацию германской армии на суше, на море и в воздухе?..

Кейтель подписывает и, криво улыбаясь, отправляется на место. За ним - Фридебург. Штумпф еле двигается, за ручку берется робко, неуверенно.

- Немецкая делегация может удалиться!

Кейтель снова салютует жезлом, остальные кланяются, идут на выход - опять им никто не отвечает.

Все! Первая минута после войны...

Прошло тысяча четыреста семнадцать дней с утра 22 июня 1941 года. Тысяча четыреста семнадцать суток мы ждали этой минуты - и дождались!

Когда на следующий день я прочел в газете стихи любимого поэта юности Демьяна Бедного, показалось, что он лучше всех выразил наши чувства и гордость Красной Армии по случаю победы:

В ней - прошлого итог и образец векам,
В ней - нашей доблести высокой утвержденье,
В ней - громовой удар по вражеским полкам,
В ней - будущим, еще не явленным врагам
Суровое предупрежденье!

Весть о капитуляции облетела все войска. В Москве Родина произвела неслыханный салют из тысячи орудий, [383] но стихийный салют в Германии в ночь на 9 мая был много мощнее. Волна митингов захлестнула армию. Этот момент трудно описать и, кажется, невозможно передать его таким, каким он был тогда: кто пережил и перечувствовал то время, меня поймет.

На улицах целовались совсем незнакомые люди: «Победа!» Оно и понятно: почти четыре года непрерывных кровопролитных боев, неисчислимые жертвы, а все-таки своего добились. Каждый вспоминал в этот час тех, кого не было среди нас, кто геройски погиб за честь и свободу нашей священной Родины. Золотыми буквами имена их записаны на скрижалях истории.

«Нашей непреклонной целью является уничтожение германского милитаризма и нацизма и создание гарантий в том, что Германия никогда больше не будет в состоянии нарушить мир всего мира. Мы полны решимости разоружить и распустить навсегда все германские вооруженные силы, раз и навсегда уничтожить германский Генеральный штаб, ликвидировать или взять под контроль всю германскую военную промышленность... Стереть с лица земли нацистскую партию, нацистские законы, устранить всякое нацистское или милитаристское влияние на общественные учреждения, из культурной и экономической жизни германского народа», - таковы были высокие принципы, подписанные в Ялте нашим правительством совместно с правительствами Соединенных Штатов Америки и Великобританского королевства, принципы, во имя победы которых сражались воины Красной Армии.

Все, что мы, советские люди, наше Советское правительство торжественно обязались сделать для уничтожения фашистского милитаризма, было выполнено. [384]

Дальше