Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Курс на Формозу

Ко второй половине февраля 1938 года самолетный парк Японии оказался настолько истощен, что правительству пришлось срочно заключать контракты с фирмами Германии и Италии на приобретение новых самолетов. Иностранные суда с боевой техникой не могли разгружаться в шанхайском порту. Японцы не без оснований опасались налета советских бомбардировщиков. Поэтому разгрузка производилась на японских островах, в частности на главной базе ВВС Японии - острове Формоза (Тайвань).

По агентурным данным, китайскому командованию стало известно, что на Формозу прибыл очередной караван с авиационной техникой. Самолеты в разобранном виде, упакованные в контейнеры, доставлены на аэродром. Там же, на стоянках, находится немало машин, уже собранных и подготовленных к перелету в Шанхай. Завезены большие запасы горючего.

Мы стали готовить воздушный налет по этому объекту. В разработку плана включился и прибывший в Наньчан П. Ф. Жигарев.

Техникам и механикам была поставлена задача: тщательно осмотреть бомбардировщики и заправить их горючим. А чтобы все осталось в строжайшей тайне, подвеску бомб решили произвести перед самым вылетом. Основная трудность выполнения задачи состояла в том, что поблизости от океана не было площадок, на которые можно было бы посадить скоростные бомбардировщики и дозарядить их бензином.

- Туда придется лететь напрямую, - сказал Жигарев. - А на обратном пути сядете и дозаправитесь вот тут. - И указал на аэродром Фуджоу, расположенный в горах, в 230 километрах от берега. [63]

- Учтите, - добавил он, - что поблизости от него характерных ориентиров нет.

- И еще одна трудность, - вставил П. В. Рычагов. - На сухопутных самолетах предстоит пролететь над водой. Сами понимаете: случись что - гибели не миновать.

Словом, озадачили нас серьезно. И то трудно, и это нелегко. Но лететь-то надо.

Японцы летали обычно вдоль линейных ориентиров - железных дорог, рек и т. д. Для нас это исключалось. Мы проложили кратчайший маршрут по прямой.

Когда общие указания стали ясны, я вызвал штурмана группы Федорука, чтобы вместе обмозговать детали выполнения задания. Решили лететь на высоте 4500- 5500 метров. Мы понимали, что длительное кислородное голодание может тяжело отразиться на самочувствии и работоспособности экипажей. Но другого выхода не было. На большой высоте увеличивалась дальность полета, поскольку меньше расходовалось горючего, а это в тот момент обеспечивало успех.

Чтобы ввести японцев в заблуждение, решили вначале пройти севернее острова, потом резко развернуться вправо, снизиться с приглушенными моторами до 4 тысяч метров и с ходу нанести удар. А над проливом снизиться еще до двух тысяч метров, чтобы позволить членам экипажей, как говорится, «глотнуть воздуха». Над материком же опять подняться до четырех тысяч метров и идти к аэродрому дозаправки.

Полет готовился в строжайшей тайне. Пока летчики, штурманы и стрелки отдыхали, мы с комиссаром группы Петровым и Федоруком шуршали картами, составляли схему, делали необходимые расчеты. Под утро и нам часа два удалось поспать. Проснувшись в назначенный час, собрали экипажи и провели розыгрыш полета. Технический состав в это время снаряжал машины боеприпасами.

Утро обещало хорошую погоду. Потом вдруг начали наплывать облака. «Может быть, это и к лучшему, - подумал я. - Вражеским зенитчикам наши самолеты не будут видны».

Проводить нас в дальний и, прямо скажу, рискованный полет прибыли Жигарев и Рычагов. Командиры экипажей доложили, что к вылету все готово. Только один самолет остался без воздушного стрелка: тяжело заболел.

Что делать? Не хотелось оставлять бомбардировщик на [64] аэродроме. Все-таки сотни килограммов бомб при ударе по такой цели не будут лишними.

Выручил комиссар нашей группы Петров.

- Разрешите мне лететь за стрелка, - предложил он.

- Вы же всю ночь не спали, - говорю ему. И это было действительно так. С вечера и до самого утра он проверял, как технический состав готовит самолеты к вылету.

- Ничего, выдюжу, - отвечает Петров, по привычке пригладив на голове ежик. Глядя на этого крепыша, никто не усомнился бы в том, что он выдюжит.

- Ну что ж, не возражаю, - ответил я и невольно подумал: когда люди узнают, что с ними летит комиссар, это еще больше поднимет их боевой дух.

Небо начинало светлеть. Пора вылетать. И вдруг тишину распороло характерное завывание. «Тимбо!» (Тревога!) На горизонте показались черные точки. Неужели к нам пожаловали японцы? Значит, кто-то узнал и передал им о нашем замысле. Мне редко изменяло хладнокровие, а тут, откровенно говоря, по телу пробежали мурашки. Ударят сейчас, и аэродром взлетит на воздух. Ведь самолеты до предела заправлены горючим и бомбы уже подвешены.

Подходит Петров и спрашивает с тревогой:

- Что будем делать?

Я молчу. Взлететь не успеем, на рассредоточение самолетов тоже времени нет. Вот, подловили, гады. Если зенитки не отгонят их - все пропало.

А самолеты идут прямо на нас. Уже отчетливо видны две девятки. Подаю команду «Всем в укрытия!», а сам продолжаю наблюдать за воздухом. Вижу: самолеты отворачивают влево - в сторону Чаныпа и вскоре исчезают на горизонте. Беда миновала.

Потом мы с Петровым долго ломали голову над тем, почему японцы не дошли до нашего аэродрома: то ли они не заметили самолетов (было еще не совсем светло), то ли имели задание бомбить именно Чаныпа. Все это осталось для нас загадкой.

Приезжает на аэродром П. В. Рычагов, взволнованный не меньше, чем мы.

- Я еще в пути увидел японские бомбардировщики, - со вздохом облегчения сказал он. - Ну, думаю, наделают сейчас тарарам. Кричу шоферу: «Жми на всю железку», [65] будто чем-то могу помочь вам. А как увидел, что японцы разворачиваются и уходят в сторону - плясать был готов от радости.

Я понимал причину озабоченности Рычагова. Он был не только руководителем советских летчиков-добровольцев, но и главным военным советником Ставки по вопросам использования ВВС. Значит, ответ за разгром нашей бомбардировочной группы и срыв боевого вылета на Формозу потребовали бы прежде всего с него, и довольно строго. Но все обошлось благополучно. Когда экипажи построились, Рычагов обратился к ним с краткой напутственной речью. В заключение он напомнил, что сегодня 23 февраля, и призвал достойно отметить праздник нашей доблестной Красной Армии.

По сигналу ракеты 28 тяжело груженных бомбардировщиков один за другим поднялись в воздух. Набираем высоту 5500 метров. Сердце бьется учащенно, кружится голова, клонит ко сну - первые признаки кислородного голодания. И в борьбе с ним можно было рассчитывать только на собственную физическую выносливость.

Облачность под крылом становилась все реже. Наконец впереди показалась голубая полоска Формозского пролива, а за ней и сам остров. С высоты он казался огромным, с желтыми крапинками, изумрудом, вправленным в безбрежную гладь океана.

Как и намечалось заранее, мы прошли севернее острова, а затем резко повернули к цели и с приглушенными моторами начали снижение. Я осмотрелся и пересчитал машины: ни одна не отстала. Вражеских истребителей в воздухе пока не было. Впереди, по курсу, открывался город, а рядом с ним - аэродром. Хорошо различались и выстроенные в два ряда самолеты, серые, еще не распакованные контейнеры, и белые цистерны рядом с ангарами.

Основная база японских ВВС выглядела внушительно. Никакой маскировки противник не соблюдал. Видимо, он чувствовал себя в полной безопасности.

Цель все ближе. На белых крыльях самолетов уже видны красные круги. Мой штурман приготовился к сбросу смертоносного груза. И вот машину легко тряхнуло: бомбы пошли вниз. Провожаю их взглядом и вскоре вижу, как в центре стоянки один за другим вспухают фонтаны взрывов.

«Попал. Молодец Федорук!» -чуть не кричу от [66] радости и со снижением ухожу в сторону пролива. За мной следуют остальные экипажи моей девятки, а на цель выходят группы бомбардировщиков, возглавляемые Яковом Прокофьевым и Василием Клевцовым. Вражеский аэродром окутывается дымом и пламенем.

В небе появляются шапки разрывов. Это открыли огонь японские зенитчики. Поздно они опомнились.

Мы сбросили на Формозу 280 бомб, и большинство из них точно угодили в цель. Наш удар был настолько внезапным, что ни один из вражеских истребителей не успел взлететь.

И вот остров остался далеко позади. Идем на высоте 2000 метров. Дышится легко. Только сейчас я почувствовал, как устал. Руки и ноги словно налились свинцом. В голове стоит шум.

Впереди все отчетливее стали вырисовываться коричневатые горы. Тяну штурвал на себя. Самолет снова набирает высоту. Теперь, без бомбовой нагрузки, он особенно послушен. Да и горючего осталось мало.

На аэродром дозаправки, вопреки опасениям Жигарева, вышли точно. Он представлял собой узкую полосу, ограниченную с одной стороны горой, с другой - болотом. Но сели благополучно. Торопливо заправляя наши самолеты горючим, авиаспециалисты просят нас немедленно улетать - возможен налет.

А Василий Клевцов стоит у своего бомбардировщика и сокрушенно качает головой.

- Случилось что? - спрашиваю у него.

- Левый мотор отказал. Еле через пролив перетянул, - отвечает он.

И мне подумалось: какой же силой волн обладает этот человек, как мастерски владеет он самолетом, если сумел на одном моторе преодолеть такое огромное расстояние и посадить неисправный бомбардировщик на узкую полосу затерявшегося в горах незнакомого аэродрома.

- Страшно болит голова, - пожаловался Клевцов. Я тоже чувствовал, что немного тошнит, но крепился. Надо срочно дозаправить машины и улетать, пока японцы не накрыли нас бомбами.

В некоторых экипажах в роли стрелков летали техники. Я поставил им задачу: отремонтировать неисправный мотор. Общими усилиями они быстро привели самолет в порядок. [67]

На аэродроме оказался военком А. Г. Рытов. Пока мы с ним разговаривали - на стоянку прибежал испуганный китаец и что есть мочи закричал:

- Тимбо! (Тревога!)

Экипажи тут же бросились к машинам.

- Федор Петрович! Захвати меня, - попросил Рытов. Я приказал своему стрелку Купчинову пересесть в другую машину, а на его место посадил Рытова.

Сделал и еще одно перемещение. Обессилевшего от кислородного голодания Синицына посадил рядом со стрелком, его место за штурвалом занял другой летчик, прилетевший сюда ранее.

В этот день мы пробыли в воздухе более семи часов. Когда приземлились в Ханькоу, начало уже темнеть. Ко мне подошел представитель авиационного командования китайских войск. В руках у него был атлас. Чтобы удостовериться, куда мы летали, он начал медленно его перелистывать и показывать мне. Открыл один лист - я отрицательно качнул головой. Открыл другой - я сделал то же самое. Когда он показал страницу с островом Формоза, я кивнул утвердительно. Китаец почему-то вскрикнул, сел в автомашину и куда-то помчался. Мне оставалось только пожать плечами.

Мы не раз удивлялись: какими средствами связи пользовались китайцы, чтобы передавать сведения о происходящих событиях? Причем делали они это очень быстро, хотя по располагали ни телефоном, ни радио.

Недолго оставался в тайне и налет на Формозу. Когда мы подъехали к дому, в котором жили, нас ожидала там толпа народа. Даже полицейские расплывались в улыбках. «Формоза! Формоза!» - выкрикивали китайцы и в знак восхищения поднимали большой палец правой руки. Выбежали навстречу наши авиаторы. Они обнимали пас, качали, высоко подбрасывая над головами. И было чему радоваться. Долететь на сухопутных самолетах до Формозы, нанести бомбовый удар и без потерь вернуться обратно - разве это не подвиг! В дерзком налете на вражескую авиабазу проявились лучшие качества наших летчиков, штурманов и стрелков. Не подвела нас и отечественная техника.

Тремя последовательными ударами с воздуха мы нанесли японцам ощутительный урон. По агентурным данным, [68] они потеряли 40 самолетов (не считая тех, что находились в контейнерах); сгорели ангары и трехгодичный запас горючего.

На следующий день, после обеда, встретил меня П. В. Рычагов и говорит:

- У китайцев сейчас только и разговоров, что о налете на Формозу. Кстати, звонили от генерал-губернатора. В вашу честь сегодня устраивается чифан.

Чифан - это банкет. Китайцы придают ему особую чопорность, произносят длинные, витиеватые речи, долго, со смаком едят, немножко пьют. На стол подается масса угощений, каждое - в микроскопической дозе. Пища - острая, в основном растительная.

Поздравить советских летчиков с победой прибыла жена Чан Кай-ши - Сун Мей-лин. Нам рассказывали, что она является фактически министром китайской авиации:

назначает и смещает офицеров и генералов, награждает их орденами, производит через своего брата - миллионера закупки самолетов. Руководители групп советских летчиков-добровольцев по прибытии в Китай обычно представлялись ей.

Сун Мей-лин была младшей сестрой вдовы выдающегося китайского революционера Сун Ят-сена. Образование она получила в Америке, владела несколькими европейскими языками. Сун Мей-лин явилась на банкет в сопровождении небольшой свиты. Она была стройна, миловидна, элегантно одета.

Меня, как командира группы, Сун Мей-лин посадила рядом с собой. С другой стороны сел главный военный советник М. И. Дратвин. На чифан были приглашены также П. Ф. Жигарев и П. В. Рычагов, здесь присутствовали командующий китайскими ВВС, губернатор Ханькоу и ряд других официальных лиц. Наши летчики, штурманы и стрелки занимали два стола.

Первый тост Сун Мей-лин провозгласила за советских авиаторов-добровольцев, за успешный налет наших бомбардировщиков на крупнейшую военно-воздушную базу противника. От нее мы узнали, что японское правительство отдало под суд начальника этой базы и сместило губернатора Формозы.

В разгар чифана официанты, одетые в черные фраки, [69] принесли огромный торт. На нем цветным кремом было написано по-русски: «В честь РККА. Летчикам-добровольцам».

Сун Мей-лин хорошо относилась к нашим авиаторам, оказывала им знаки внимания. И в этот раз она вручила награды и подарки всем участникам воздушного налета на Формозу.

В одной из газет, выходившей в Ханькоу на английском языке, появилось в те дни любопытное сообщение. В нем говорилось, что группа китайских самолетов, ведомая иностранными летчиками, совершила налет на Формозу и нанесла японской авиации серьезный ущерб. А чуть ниже указывалось, что в налете участвовали американские летчики.

Кое-кто из китайцев, не разобравшись, начал поздравлять Випсенти Шмидта. Тот воспринял это как должное и с горделивым видом принимал незаслуженные комплименты. А когда выяснилось, что волонтеры тут ни при чем, вдруг встал в позу обиженного, написал рапорт об отставке и отбыл в Гонконг. Впрочем, он и так должен был бы уехать. Эскадрилью волонтеров, как не оправдавшую своего назначения, вскоре расформировали.

Разгром военно-воздушной базы на Формозе вызвал у японцев шок. В течение месяца оттуда не вылетали их самолеты.

Наша бомбардировочная группа действовала активно, стараясь нанести противнику как можно больший урон и сдержать его наступление. Мы наносили удары по вражеским портам и кораблям, железнодорожным узлам, скоплениям войск. По скорости наши самолеты превосходили японские истребители, и я не помню случая, чтобы хоть один наш экипаж был ими сбит.

Япония располагала тогда мощным военно-морским флотом, С помощью кораблей она в период с июня по октябрь 1937 года перебросила на китайское побережье крупную сухопутную армию, Китай же не имел своего флота, а его авиация была малочисленной, летать приходилось на устаревших самолетах.

Захватив в ноябре 1937 года Шанхай, японцы повели концентрированное наступление на Нанкин. В реку Янцзы из Восточно-Китайского моря вошла эскадра, насчитывающая 30 военных кораблей. Они обстреливали позиции китайских войск с тыла, высаживали десанты. [70]

Когда в Китай прибыл первый отряд советских скоростных бомбардировщиков, нас попросили задержать продвижение японских кораблей вверх по Янцзы. Хотя опыта бомбометания по таким целям у нас не было, мы сразу же приступили к разработке операции.

Наши воздушные разведчики установили, что в заливе Ханьчжоу сосредоточено около 20 вражеских кораблей, а выше его, на реке Янцзы, находятся еще 10. Суда стояли скученно. О нападении с воздуха японцы, видимо, даже не помышляли.

Для удара по японскому флоту наше командование выделило две группы бомбардировщиков. Одну шестерку водил Ф. И. Добыш. Внезапным налетом были выведены из строя восемь вражеских кораблей, два из которых затонули.

8 ответ на это японцы в тот же день подвергли бомбежке наш аэродром в Наньчане. Нам пришлось перелететь на другой аэродром, расположенный в шестистах километрах от фронта.

Очень эффективным был налет звена наших бомбардировщиков на японский военный корабль, стоявший в 15 километрах от г. Уху. Маскируясь облаками, самолеты появились над целью внезапно и сбросили бомбы с высоты 900 метров. Вскоре от командующего Центральным фронтом к нам поступила телеграмма: «От лица всех войск фронта приношу благодарность авиации за бомбардировку японского военного корабля, причинившего нам много бед. Через 20 минут после бомбардировки он затонул. Затонул также и стоявший невдалеке от него японский военный катер. Желаю вам новых успехов».

9 февраля 1938 года мы получили от представителя китайского командования сообщение о том, что на станцию Пампу (Тяньцзинь-Пукоуской железной дороги) один за другим прибывают эшелоны. Там скопилось много вражеских войск. Видимо, японцы собираются форсировать реку Хуанхэ.

Мы прикинули расстояние. От Ханъкоу до Пампу по прямой 450 километров. Что ж, паши самолеты могут слетать без посадки туда и обратно. Советуюсь с комиссаром Петровым. Приходим к выводу, что посылать на задание весь отряд пока нецелесообразно. Выделяем тринадцать экипажей, самолеты снаряжаем фугасными и осколочными бомбами. [71]

Через несколько часов группа вернулась. Ведущий В. Клевцов доложил:

- Разбомбили три эшелона, видели, как из вагонов выбегали солдаты.

Что ж, для начала неплохо. Противник, несомненно, понес немалые потери в живой силе.

На следующий день меня вызвали в штаб. Там я узнал, что на аэродроме около Пампу села большая группа тяжелых японских самолетов. В сорока километрах восточнее вражеские войска начали переправу через Хуанхэ.

- Ваше решение? - спросили у меня.

- Решение простое, - ответил я. - Надо бомбить. Сразу по возвращении в отряд вызываю двух наиболее опытных командиров звеньев - Степана Денисова и

Григория Карпенко и ставлю им задачу:

- Первая ваша цель - аэродром. Если же там не окажется самолетов, нанесите удар по скоплению войск на берегу реки.

Аэродром оказался пустым. Очевидно, японцы успели куда-то перебазировать самолеты. Зато переправа шла полным ходом. Первый удар наши экипажи нанесли по скоплению плотов и лодок. Затем они начали бомбить и расстреливать из пулеметов вражескую пехоту, сгрудившуюся на берегу. Среди неприятельских войск поднялась паника. Это, несомненно, только увеличивало потери японцев.

На другой день из штаба китайских войск, оборонявших противоположный берег, поступило сообщение, что переправа противника сорвана. Сотни солдат утонули, до самой темноты японцы собирали убитых и раненых.

По случаю победы местные военные руководители устроили в клубе «Джапан» ужин.

А у нас для торжества была еще одна причина: вернулся «без вести пропавший» летчик-истребитель Григорий Кравченко. Целого и невредимого китайцы привезли его на повозке, запряженной быками.

Во время ужина Кравченко нехотя рассказывал нам о своих злоключениях. Чувствовалось, что ему неприятно вспоминать о том, как его подбили японские истребители.

А дело было вот как. В воздушном бою Григорию Пантелеевичу удалось сбить один вражеский самолет. Он погнался за вторым. Но внезапно появившаяся пара [72] японских истребителей зажала его в клещи, и его машина загорелась. Пришлось выбрасываться с парашютом.

- Приземлился я в озеро, - рассказывал Кравченко. - Хорошо, что это место оказалось неглубоким, чуть выше пояса. Отстегнув лямки парашюта, тяну полотнище к себе. В это время из камышей выплывает лодка. Старик китаец толкает ее шестом. Подплыл ко мне, глаза злые, кричит:

- Джапан?

- Какой джапан? - отвечаю. - Русский я, русский. Понял?

- Рус? Рус? - сразу повеселел старик. Подтолкнул лодку ближе ко мне и протянул руку.

- Ты, Гриша, расскажи, как тебя китаец водкой угощал, - с усмешкой сказал А. Г. Рытов, выезжавший на поиски Кравченко.

- А что тут особенного, - потупился Григорий Пантелеевич. - Водка как водка. Только горячая - пить противно.

- Кое-что ты не договариваешь, брат, - не отступал военком. И, обращаясь к рядом сидящим, продолжал: - Захожу я это в фанзу и вижу: наш Гриша, как богдыхан, сидит на циновке, потом обливается, полотенцем утирается. Увидел меня, глаза сощурил и смеется. А китайцы наперебой угощают его горячей водкой. Он так пришелся им по душе, что еле отпустили. Всей деревней его провожали.

Григорий Пантелеевич Кравченко был выдающимся летчиком и военачальником. С японцами ему довелось еще раз столкнуться на Халхин-Голе. Там он уже командовал авиационным полком. Позже стал генералом, дважды Героем Советского Союза.

...В числе летчиков-истребителей, храбро и мастерски сражавшихся в небе Китая, хочется назвать также Селезнева, Зингаева, Демидова, Панюшкина, Жукоцкого, Казаченко, Пунтуса и многих других. Особенно нравился мне Антон Губенко. В одном из боев он таранил японский самолет, сам остался жив и привел покалеченную машину на аэродром. А до этого он в воздушных боях сбил семь истребителей и бомбардировщиков противника. Китайское правительство наградило его орденом. Антон с честью выполнил свой интернациональный долг по отношению к китайскому народу. [73]

Дальше