Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Щит и меч

В Москве, в академии, на второй же день после возвращения меня спросили:

- Не хотите ли освежить и пополнить знания на курсах усовершенствования начальствующего состава?

- Что за вопрос? - не раздумывая, согласился я. - Хоть завтра готов сесть за парту.

Время пребывания в Синьцзяне было до предела занято подготовкой национальных кадров, самим же нам учиться приходилось мало. Не то что книги, даже газеты из Советского Союза мы получали нерегулярно, иногда с месячным запозданием. Поэтому предложение командования академии я принял с большой охотой.

После окончания курсов получаю назначение командиром отряда тяжелых бомбардировщиков (ТБ-3) в той же бригаде академии, где работал и раньше. Переучиваюсь на новый, скоростной бомбардировщик СБ, только что появившийся в Военно-Воздушных Силах.

На исходе 1937 года снова вызывают меня в одно из управлений и говорят:

- В Китае идет война. Японские милитаристы уже захватили все жизненно важные центры северо-восточной части страны. Китайское правительство обратилось к нам за помощью. Туда на днях вылетает группа советских летчиков-добровольцев. Не испытываете ли желания еще раз приложить там свои знания и опыт?

Честно говоря, я ждал такого предложения, потому что боль и страдания китайского народа были мне хорошо знакомы. Согласился без колебаний.

- В таком случае кончайте дела в академии и выезжайте в Алма-Ату.

До столицы Казахстана мы ехали поездом. Сюда же [39] в огромных контейнерах прибыли в разобранном виде самолеты-бомбардировщики. Бригада специалистов завода во главе с авиационным инженером Николаем Павловичем Селезневым сравнительно быстро смонтировала их, поставила на колеса. Большое содействие в работе оказали нам пограничники. Но самолеты надо было облетать. На это ушло еще десять дней.

Пока возились с техникой, из разных концов страны прибывали экипажи. К большой радости, здесь оказались некоторые мои товарищи из авиационной академической бригады: Яков Прокофьев, Борис Багрецов, Андрей Куп-чинов, Григорий Карпенко. Но многих я не знал. Как люди подготовлены? Сумеют ли в сложной фронтовой обстановке, да еще в чужой стране, выполнять ответственные боевые задания? На эти вопросы я, как командир группы, ответить не мог.

Более недели ушло на приемку самолетов и знакомство с людьми. Все они рвались в бой, готовы были жизнь отдать за правое дело многострадального китайского народа в его борьбе за национальную независимость. Но одного желания мало. В борьбе с таким опытным врагом, как японский империалистический хищник, не меньше нужно и мастерство. Успокаивало то, что из числа добровольцев отбирали обычно самых опытных воздушных бойцов, преимущественно коммунистов.

Надежда эта на практике оправдалась. Летчики, штурманы, воздушные стрелки, механики показали себя с самой лучшей стороны.

Примерно в то же время, что и мы, только с другого направления, в Китай готовились вылететь еще два отряда бомбардировщиков, укомплектованных летчиками-добровольцами. Они из разных частей прибывали в Иркутск. Туда же по железной дороге доставлялись самолеты. Возглавлял группу командир бригады Г. Тхор, незадолго перед этим прибывший из Испании. Маршрут группы лежал через Монголию, Сучжоу, Ланьчжоу в Ханькоу.

Здесь также подобрались опытные авиаторы, в большинстве своем командиры звеньев. Многих из них я помню. Это летчики С. Денисов, В. Клевцов, Жаворонков, Синицып, Сорокин, Вязников, Разгулов, Савченко, Богдан, Румянцев; штурманы Федорук, Поповец, А. Кузмин, Якушев, Фомин, Песоцкий, Лакомов. Правда, экипажи не были укомплектованы воздушными стрелками. Но и тут [40] нашли выход. За стрелков первое время летали техники самолетов.

В Китай мы вылетели в ноябре. Первую посадку совершили в Кульдже. Там ко мне, как к старшему группы, подходит штурман корабля ДБ-3 Никита Ищенко, только что вернувшийся из Урумчи, и говорит:

- Советую с вылетом на Урумчи повременить. За горами свирепствует снежная буря.

Я внял доброму совету, но утром принял решение все же лететь. Дело в том, что в телеграмме, полученной накануне, значилось категорическое требование «не задерживаться». Мне со штурманом Борисом Багрецовым летать вслепую приходилось уже не раз. Но справятся ли другие экипажи? Прошло три года, как я покинул Китай, а на трассе ничего не изменилось за это время. По-прежнему нет ни навигационного, ни метеорологического обеспечения полетов. Значит, надежда только на себя, на свой опыт.

Собрал я экипажи, назвал запасные посадочные площадки, если кому пурга помешает выйти на аэродром назначения. «Быть готовыми действовать самостоятельно!»- вот все, что я мог сказать командирам экипажей.

Над горами полет проходил сравнительно спокойно. Но потом, как и предупреждал Ищенко, попали в такую карусель, что я не на шутку встревожился. Снежные заряды били в стекла, бросали самолеты из стороны в сторону. В пурге мы сразу же потеряли друг друга из виду, и каждый теперь действовал на свой страх и риск. Ни показать, ни подсказать экипажам я не мог. Ведь радиостанций на самолетах по прежнему не было.

Долго ли длилась схватка со стихией - сейчас уже не помню, но тогда показалось вечностью. Самолеты, конечно, разбросало в разные стороны, как лодки в штурмующем море, и собрались мы вместе только на подходе к Урумчи.

Приземляемся один за другим. Хожу по аэродрому, считаю машины. Слава богу, все целы. Тогда-то я и проникся твердым убеждением: экипажи подобраны на совесть. Уж если они выдержали такое трудное испытание, нам теперь и сам черт не страшен.

На аэродроме оказались летчики-китайцы, которых мне в свое время довелось учить пилотажу. Они сразу же узнали меня. [41]

- Ой, ка-ра-шо! Ой, ка-ра-шо! - восклицали китайцы. Встреча с инструктором вызвала у них большую радость. Да и мне приятно было узнать, что бывшие ученики летают уже уверенно. Кто-то сообщил обо мне генерал-губернатору. На аэродром приехал начальник школы Ван, учтиво раскланялся:

- Вас приглашает Шень Дубань.

Встреча с генерал-губернатором длилась недолго, но в память запала. После подавления мятежа он чувствовал себя уверенно, был в хорошем расположении духа.

- Школа, которую вы создали, - сказал он, - продолжает работать.

Тогда же он сообщил, что в Синьцзяне начался сбор средств на приобретение в Советском Союзе самолетов-истребителей типа И-16.

Из Урумчи мы вылетели через день. Очередная посадка в Сучжоу. Здесь пришлось задержаться. Началась пыльная буря. Самолеты, чтобы не растрепало, привязали к вбитым в землю кольям. Лиха на этом аэродроме мы хлебнули немало. Ютились в душных фанзах, питались кое-как. Только через пятнадцать дней, когда буря утихомирилась, получаем, наконец, распоряжение следовать в Ланьчжоу,

В Урумчи нам выдали карты, и мы получили возможность подробно изучить дальнейший путь. Составили штурманский и инженерный расчеты. Если лететь напрямую через горы, горючего до Ланъчжоу должно хватить. Если же в обход их - придется где-то садиться на дозаправку. Нам этого не хотелось. Принимаем первый вариант. По карте без труда можно было установить: горы высокие, случись что с самолетом - сесть будет негде. Но в экипажах теперь я уже не сомневался. Справятся. А чтобы машины не подвели, приказал тщательно их осмотреть.

Город Ланьчжоу расположен на высоте 1900 метров над уровнем моря в горах. Подлетая к нему, мы обратили внимание на два особо заметных ориентира. Это река Хуанхэ, широчайшая водная магистраль, по которой плавало множество джонок, и Великая Китайская стена.

Стена изгибалась, словно огромная змея, и терялась где-то в сизой дымке гор.

На аэродроме нас приветливо встретили представители местных властей, военного командования, любезно [42] предложил осмотреть город. В тот же день на наших самолетах китайцы нарисовали свои опознавательные знаки.

На следующий день предстояло следовать дальше, в Ханькоу. Путь дальний. Приказываю снова проверить машины, заправить горючим и хорошенько выспаться. Полет до Ланьчжоу на большой высоте давал о себе знать. Мы порядком устали.

В Ланьчжоу находился базовый аэродром. Здесь собирали доставленные автомашинами истребители, облетывали их. Здесь же находились основные материальные запасы (горючее, продовольствие и т. д.). Базу возглавлял полковник Владимир Михайлович Акимов. В Китай он прибыл еще в 1925 году, владел китайским языком, знал местные обычаи и был здесь, как говорится, своим человеком. Хотя я уже многое знал о жизни Китая во время пребывания в Синьцзяне, наставления Акимова, тем не менее, оказались не лишними.

- Отсюда два воздушных пути, - сказал в беседе Акимов. - Один через Сиань и Ханькоу ведет в центральные районы Китая, другой через горы - в 8-ю народно-революционную армию Чжу Дэ. Не мне вас учить, как летать в горах. Но мой долг напомнить, что они очень коварны. До вас тут уже один товарищ разбился.

- Кто же? - невольно вырвалось у меня.

- Курдюмов из Брянска. Командир эскадрильи. Не учел, видимо, малой плотности горного воздуха и на посадке погиб. Так что будьте осторожны.

Да, я знал особенности высокогорных аэродромов, поэтому по совету Акимова посчитал нужным еще раз напомнить всем экипажам, как вести себя в полете, особенно на посадке.

За несколько километров от Ханькоу видим: в воздухе на разных эшелонах барражируют истребители. Чьи они? В Ланьджоу нас предупредили: будьте осмотрительны, возможна встреча с японцами. Штурманы и стрелки на случаи боя прильнули к пулеметам. Но видим, несколько истребителей, приветливо покачав крыльями, повели нас к аэродрому, остальные продолжали барражировать. Это были китайские летчики.

Совершаем над аэродромом круг, идем на посадку. Никаких знаков на земле не выложено. Но мы обходимся и без них. Короткий пробег по усыпанной гравием полосе, быстрое сруливание, чтобы освободить путь для других. [43]

Самолетная стоянка только с правой стороны. Слева от посадочной полосы сразу же начинается заросшее камышом болото.

Вместе с представителями китайского командования на аэродром прибыл главный военный советник М. И. Драт-вин. Наше прибытие совпало со встречей нового, 1938 года, и за праздничным столом поднималось немало тостов за дружбу между китайским и советским народами.

Разместили нас в клубе, где совсем недавно развлекались японские офицеры. Клуб так и назывался «Дэдя-пан» (японский). Это комфортабельное здание со множеством компат. В фойе - картины, зеркала. Здесь же и столовая. Жилье наше охраняли полицейские, одетые в черную униформу. Местные власти позаботились об ужине и вообще проявили к нам большое внимание.

За полночь, церемонно раскланявшись с хозяевами, Дратвин собрал нас в отдельной комнате и предупредил:

- Будьте бдительны. Избегайте местные рестораны и другие злачные места. В городе осталось немало японских агентов. Сегодня мне сообщили: сюда пароходом прибывает около двухсот молодых женщин, в большинстве дочери русских белогвардейцев. Сами понимаете, для какой цели их сюда засылают.

Кто-то из летчиков не сдержал смешок.

- Не думайте, что я шучу. Дело это серьезное, - добавил он.

Дратвин уехал во второй половине ночи. От него, а позже и от авиационного советника в Китае П. Ф. Жига-рева я узнал, каково положение на фронтах, чем располагает японская и китайская авиация. Все это нам потом весьма пригодилось в боевой работе.

* * *

Япония готовилась к большой войне с Китаем задолго до того, как развязала ее. Особенно большое внимание уделялось боевой авиации. Военно-воздушные силы Японии входили в состав армии как самостоятельная организация и подчинялись непосредственно императору.

Японская авиация представляла собой внушительную силу. Она состояла из 17 авиационных полков. В процессе подготовки к войне летный состав усиленно тренировался, совершал полеты над морем, на полный радиус действия, отрабатывал групповую слетанность. Экипажи бомбардировщиков [44] учились действовать по аэродромам противника, поддерживать в ходе боев наземные войска. В широких масштабах практиковалось перебазирование авиации на новые, незнакомые аэродромы.

В 1936 и 1937 годах большинство авиационных частей получили новые, более совершенные самолеты, обладавшие повышенной дальностью полета, скоростью и огневой мощью. Одномоторный истребитель И-95, например, имел скорость 330-350 километров в час, а И-96 и того больше - до 380 км. Этот самолет отличался хорошей маневренностью и был в основном предназначен для сопровождения бомбардировщиков.

Основным типом дальнего бомбардировщика морской авиации являлся ТБ-96. Запас горючего у него был на 12-15 часов полета. Скорость составляла 220-230 км/час. ВВС Японии располагали также легкими бомбардировщиками, транспортными самолетами. Транспортная авиация широко использовалась для переброски по воздуху боевого снаряжения и продовольствия воинским частям. Особенно важно заметить, что японские самолеты имели радиостанции и приборное оборудование для ночных полетов.

Иную картину представляли китайские ВВС. Парк машин здесь был, по существу, музеем древностей. Своей авиационной промышленности Китай в то время не имел и вынужден был покупать самолеты за границей. Англия, Франция, Германия, Италия и США старались сплавить туда все старье, которое в их армиях давно было списано. К примеру, английский истребитель с громким устрашающим названием «Гладиатор» летал со скоростью всего лишь до 200 км в час, запас горючего имел на 2 часа полета. А американский бомбардировщик «Боинг» летал и того медленнее - 170-180 км в час. Предельное пребывание его в воздухе не превышало четырех часов.

Низкие тактико-технические данные имели истребители «Кэртис-хоук», «Фиат-32», бомбардировщики «Капро-пи-101», «Фиат-БЗ-3» и другие.

Сравнения эти я привел для того, чтобы показать, насколько немощной была китайская авиация. Положение усугублялось еще и тем, что по своей подготовке китайские летчики уступали японским.

Не было в Китае ни ремонтных заводов, не располагал он и запасными частями к самолетам. Поэтому, когда [45] начались решающие бои за столицу Китая - Нанкин, из 520 самолетов в строю осталось всего 14.

Свели эти самолеты в отдельный отряд и укомплектовали иностранными волонтерами. Возглавил волонтеров американский летчик Винсент Шмидт. Но люди эти прибыли вовсе не для того, чтобы по-настоящему воевать, тем более жертвовать собой. Их интересовало другое: высокое жалованье, развлечения. Время свое иностранцы проводили в казино, различных увеселительных заведениях и на кордовых площадках.

Стоял этот разноплеменный отряд на аэродроме в Ханькоу, и нам приходилось не раз встречаться с его летчиками. Одеты они были в щегольские куртки, носили ботинки на толстой каучуковой подошве и даже не пытались скрывать презрительного отношения к китайцам. Один из волонтеров - американец - спросил меня однажды:

- Неужели вы намерены всерьез сражаться?

- А как же? Затем и прибыли, чтобы помочь китайскому народу в борьбе с японцами. Волонтер усмехнулся:

- Была нужда рисковать ради дохлого дела.

- Почему «дохлого»? - спрашиваю.

- Все равно Китай войну проиграет, - убежденно сказал он. - Китайцы совсем не умеют воевать.

- Позвольте с вами не согласиться, - возразил я американцу. - Как бы ни было трудно - китайцы вышвырнут японцев со своей земли.

- Э-э! - присвистнул американец. - Это утопия.

Китайцы волонтеров не любили. Понять их было нетрудно. Эти чванливые щеголи вели себя вызывающе, хотя ни одного боевого вылета так и не сделали.

Беда Китая состояла в том, что в политическом и военном руководстве страны стояли люди, которые свои эгоистические интересы ставили выше национальных. В армии процветали взяточничество, казнокрадство, бюрократизм, продажность, прямая измена.

Командующего китайскими ВВС генерала Чжоу Чженчжоу ничуть не беспокоило плачевное состояние авиации. Он всячески покровительствовал жуликам и проходимцам, наживавшимся на закупках заведомо негодных самолетов, так как имел от того немалую выгоду для себя. Взятки он брал без зазрения совести. Об этом хорошо знал через китайских представителей наш авиационный [46] советник П. Ф. Жигарев. Он-то и настоял перед китайским командованием, чтобы снять Чжоу Чжен-чжоу с занимаемого поста.

Ясно, что в такой обстановке нельзя было всерьез говорить о становлении китайских ВВС, организации отпора японским агрессорам. Китайская авиация, как боевая сила, к концу 1937 года утратила свою роль. Японские бомбардировщики разбойничали в небе Китая, по существу, безнаказанно.

От бомбардировок особенно страдали крупные города. Скученность там была ужасная, от зажигательных бомб возникали многочисленные пожары, и люди в огне гибли тысячами. Японская авиация буквально деморализовала население и войска на поле боя, а защитить их с воздуха было нечем. Эти жертвы в ходе войны могли быть больше, если бы Советский Союз не протянул по-братски своему дальневосточному соседу руку помощи. Советские летчики-добровольцы, прибывшие в Китай в конце 1937 года, резко изменили положение. У китайского народа появился в воздухе не только надежный щит, но и разящий меч.

Помимо этого Советское правительство оказало Китаю огромную материальную и моральную помощь, предоставив без всяких политических условий кредит, вооружение и т. д. Достаточно сказать, что только в первые годы войны Китай получил из Советского Союза 885 самолетов.

«Помощь Советского Союза Китаю, - как отмечал маршал Фэн Юйсян, - не ограничилась только материальной и моральной сторонами. Советский Союз помогал нам кровью и жизнью своих людей».

Тот факт, что Советский Союз помогал Китаю в борьбе с врагом кровью и жизнью своих людей, лучше всего можем подтвердить мы, летчики-добровольцы.

В парке «Освобождение» в г. Ухань был сооружен обелиск в честь советских летчиков-добровольцев, спасших этот многомиллионный город от полного разрушения. на обелиске была высечена надпись: «Память о советских летчиках будет вечно жить в сердцах китайского парода. Пусть этот благодатный дух пролетарского интернационализма, присущий рабочему классу, всегда развивает и укрепляет братскую нерушимую дружбу китайского и советского народов».

Не знаю, сохранили ли нынешние пекинские руководители этот памятник, но в то время он напоминал [47] китайцам о бескорыстии советских людей, пришедших им на помощь в тяжелую годину.

Первая группа советских летчиков-добровольцев, как я уже говорил, прибыла в Китай на своих самолетах в ноябре 1937 года. Истребители И-16 в составе 23 машин под командованием капитана Г. М. Прокофьева обосновались на нанкинских аэродромах. Здесь же приземлились 20 бомбардировщиков типа «СБ», возглавляемые Кидалинским. А чуть позже на аэродроме Ханькоу приземлился отряд в составе 31 бомбардировщика, которым довелось командовать мне. Наша помощь авиацией Китаю все время наращивалась. Несколько позже привел более тридцати самолетов-истребителей участник боев в Испании Георгий Захаров, за ним прилетели со своими группами Большаков и Зингаев.

Летчикам-истребителям, приземлившимся первыми на аэродромах Нанкина, довелось с ходу вступить в бой с японскими бомбардировщиками. Это как раз совпало со временем, когда они намеревались бомбить город. В том бою отличились многие наши товарищи. Нам рассказывали о них. Это Шубин, Ковригин, Самонин, Музыкин, Беспалов и другие. В первом же воздушном бою советские летчики сбили один японский истребитель И-96, а чуть позже еще трех воздушных разведчиков.

Наши потери тогда тоже оказались немалыми. Мы недосчитались трех самолетов. Понять это не трудно. Советские летчики боевого опыта пока не имели, тактику врага не знали, с обстановкой освоиться не успели.

На следующий день налет повторился, только удар свой японцы нацелили уже на наш аэродром. На этот раз бомбардировщики шли на высоте 5 тысяч метров, зная, что им будет оказано противодействие. Бомбы они сбросили, но те, упав в болото, никакого ущерба аэродрому не причинили. В бою японцы потеряли два самолета, три наших машины получили повреждения от осколков.

Японцы усиленно осаждали нанкинский аэродром. Советским летчикам-истребителям нередко приходилось подниматься по тревоге три-четыре раза в день. Чтобы избежать лишних потерь, китайское командование предложило нам перевести истребительную группу на запасной аэродром, находившийся западнее города. И вот только наши самолеты приземлились на новом месте - вдруг налет. Эскадрилья японских истребителей появилась на малой [48] высоте и, не встречая сопротивления, начала обстреливать из пулеметов самолетные стоянки.

Но налет особого ущерба не принес. Незначительные повреждения получили только два самолета. Невольно напрашивался вывод: видимо, японские летчики не умели вести огонь по наземным целям.

Первые бои с японской авиацией послужили для советских летчиков хорошей школой. Выяснилось, в частности, что наши летчики, не зная тактических возможностей японского истребителя И-96, пытались вести с ним бой на виражах, не в меру применяя такую пилотажную фигуру, как переворот. Маневр осуществлялся на малых высотах.

Кое-кто из летчиков использовал даже петлю, чем подставлял себя под удар противника. Не было отработано и взаимодействие. Ведомый, строго выдерживая дистанцию и интервал, держался очень близко к ведущему и забывал следить за задней полусферой. Японцы этим пользовались, подходили иной раз незамеченными и сзади открывали по нашим самолетам огонь.

Неотработанной оказалась у нас и взаимная поддержка в бою. Каждый истребитель дрался с врагом в одиночку, мало думая о том, что исход любого боя зависит прежде всего от дружных, согласованных коллективных усилий.

Все эти просчеты, которые имели место на первых порах, понять нетрудно. Советские летчики только-только начинали «примеряться» к противнику и не могли за несколько дней приобрести нужные боевые навыки.

Когда на аэродромах Наньчана и Ханькоу обосновалась советская бомбардировочная авиация, истребителей перебросили для прикрытия этих баз с воздуха. С того времени и истребителям, и бомбардировщикам вместе жить, как говорится, стало веселее.

В дневных налетах противник терял от огня наших истребителей немало самолетов. Это-то и вынудило японцев летать в основном ночью. Наше командование в связи с этим приняло соответствующие меры. С наступлением темноты самолеты отводились за 100-150 метров от границы аэродрома и размещались не ближе, чем в двухстах метрах друг от друга. Это для того, чтобы одной бомбой не могли быть выведены из строя сразу два самолета. А на рассвете боевые машины снова занимали такие места, откуда удобнее было взлетать. Китайцы помогли [49] соорудить капониры, обложив места стоянок самолетов мешками с песком.

Война научила нас жить и работать по-фронтовому. На аэродромах появились убежища, запасы горючего стали располагать далеко от рабочей площади аэродрома, все ремонтные работы проводились, как правило, в ночное время. Летчики и техники приспособились быстро выводить самолеты из-под удара, ликвидировать последствия бомбардировок. В этом нам усердно помогали жители близко расположенных китайских поселений.

В один из непогожих дней на аэродром, где мы базировались, японцы совершили воздушный налет. Несколько бомб разорвалось на покрытой гравием и хорошо утрамбованной взлетно-посадочной полосе. Прошло полчаса - не более. Видим, с корзинами на коромыслах и лопатами в руках к аэродрому спешат тысячи китайцев. Буквально через несколько минут воронок как не бывало. Их быстро засыпали и утрамбовали.

Когда мы прибыли, нас не всегда вовремя оповещали о появлении вражеских самолетов. А службу оповещения несли китайцы. Военное командование приняло решительные меры. Если кто-либо из дежуривших на посту наблюдения пропускал вражеские самолеты незамеченными или опаздывал вовремя сообщить о них, ему без суда и следствия отрубали голову. Эти строгие, драконовские меры возымели свое действие. Сеть постов ПВО стала работать безупречно. Мы узнавали о появлении противника за полтора-два часа до подхода его самолетов к цели.

«Тимбо!» (Тревога!) объявлялась сиреной за 30- 40 минут до приближения самолетов. Кроме того, над командным пунктом аэродрома взвивался черный флаг. Летчики занимали места в самолетах. Следом подавался прерывистый сигнал-сирена, а вместо черного на флагштоке появлялось красное полотнище, и самолеты уходили в воздух. Направление, откуда ожидался противник, обозначалось на земле условной стрелой из материи.

* * *

18 февраля 1938 года японские бомбардировщики под прикрытием истребителей пытались прорваться к Ухани - крупнейшему промышленному центру Китая, узлу дорог. На их пути встал истребительный заслон. [50] Разыгралось ожесточенное воздушное сражение. Когда оно закончилось, на земле пылало двенадцать костров. Горели сбитые японские самолеты. Это была внушительная победа советских летчиков-добровольцев. Такого количества самолетов за один бой японцы еще не теряли.

Радостью и гордостью осветились лица наших летчиков. Они обнимались, поздравляли друг друга. В этом бою отличились Папюшкин, Селезнев, Иван Пунтус, Демидов, Ремизов, Жукоцкий, Казаченко, Конев, Вешкин, Папин, Сергей Смирнов, Хлястич и другие.

Японцы поняли, что с советскими летчиками-истребителями шутки плохи, и более двух месяцев к городу приблизиться не решались. И только 29 апреля, собрав группу из 54 бомбардировщиков, под прикрытием такого же количества истребителей они отважились взять реванш. Но финал получился опять-таки не в пользу японцев. На этот раз в ожесточенном бою советские истребители отправили на землю 21 вражеский самолет. Из наших на базу не вернулись пять летчиков.

И снова наступила продолжительная пауза. Но враг не смирился с поражением. Через месяц японские летчики в третий раз решают попытать боевое счастье на этом направлении, но оно им опять не улыбнулось. Над Уханью японцы потеряли 14 машин.

Возникает вопрос: почему японцы, имея хорошие по тому времени самолеты и подготовленный летный состав, несли тем не менее от наших истребителей большие потери?

Объясняется это, на мой взгляд, двумя причинами. Первая из них состоит в условиях базирования. Японцам приходилось летать на полный радиус, так как их аэродромы находились далеко от линии фронта. Истребители, имевшие задачей прикрывать бомбардировщиков, были в какой-то мере скованы в маневре.

Мы же в этом отношении находились в более выгодных условиях. Наши истребители, как правило, вели воздушные бои в районе своего аэродрома, имели большой запас горючего, могли повторять атаки многократно, преследовать противника, когда он уходил от цели.

Вторая причина состоит в боевой выучке и волевых качествах наших летчиков. Из числа добровольцев направляли в Китай наиболее искусных воздушных бойцов, людей смелых и решительных, преданных своей Родине, [51] верных интернациональному долгу, преимущественно коммунистов. Эти люди готовы были скорее погибнуть, нежели запятнать свое имя трусостью. Доверие Родины они ставили превыше всего. К этому нужно добавить, что наши самолеты были не хуже, а по некоторым показателям даже лучше японских.

Эти обстоятельства понимало и японское командование, но изменить их в свою пользу не могло. Любопытен такой факт. В феврале 1938 года японские летчики сбросили на аэродром Лоянь вымпел с запиской: «Вы храбро дрались вчера. Приглашаем вас на наш аэродром», давая этим понять, что дома, мол, и стены помогают.

Мы, летчики-бомбардировщики, от души радовались боевым успехам своих друзей-истребителей и старались не остаться перед ними в долгу. Несколько раз группы наших бомбардировщиков совершали налеты на корабли противника, плавающие по р. Янцзы, бомбили железнодорожные узлы, на которых замечалось скопление вражеских эшелонов.

Ходили мы без прикрытия. Истребители нужны были для отражения воздушных налетов на китайские города. Кроме того, наши СБ в скорости превосходили японские истребители, и встреч с ними экипажи не опасались. На самолетах стояло мощное бортовое вооружение, и мы с успехом могли отражать нападение сами, а уж если заставляла нужда, могли за счет скорости и оторваться от противника. Эти обстоятельства создавали у экипажей полную уверенность в благополучном исходе каждого полета, вдохновляли их на подвиги. Как мы гордились тогда замечательной техникой, созданной умом и трудом советских ученых, конструкторов, рабочего класса!

Как-то вечером представитель китайского командования полковник Чжан пригласил меня к себе и через переводчика сообщил:

- На одном из аэродромов Нанкина базируются японские самолеты. Сегодня там приземлилась еще группа бомбардировщиков. Не исключено, японцы что-то замышляют. Возможен удар по аэродрому Ханькоу.

Офицер достал карту, расстелил ее перед собой.

- Расстояние от Ханькоу до Нанкина примерно 450 километров. Можете туда долететь? - спросил он.

- Конечно, можем, - заверил я.

- В таком случае готовьтесь. [52]

Связываюсь по телефону с нашим военным советником, излагаю ему просьбу китайского командования. Дратвин одобрил замысел, предупредив при этом:

- Учтите, японцы на том аэродроме установили зенитки.

Свой план мы постарались сохранить в тайне. Расчет сводился на внезапность удара. На аэродроме велась обычная, не вызывающая никакого подозрения работа. Экипажи занимались в классах. Словом, жизнь шла своим чередом.

Я разыскал китайского инженера Вана, который ведал средствами обеспечения - горючим, бомбовооружением, патронами и т. д. Инженер, как всегда, был немножко навеселе и про себя ругал на чем свет стоит начальство: не подвезли то, не дали вовремя другое. От местного начальства дошел до самого генералиссимуса Чан Кай-ши и, не стесняясь нашего присутствия, обозвал его сволочью.

И были на это свои причины. Положение на фронтах становилось все хуже и хуже, и Вана, как и любого истинного патриота, это немало беспокоило: ведь японцы продвинулись к самому сердцу его родины.

К нам он проникся полным доверием и потому не стеснялся в выражениях. Мы его по-русски называли Иваном, и это ему, видимо, очень нравилось.

- Успокойся, Иван, - говорю инженеру. - У нас в России тоже такое бывало. Одно время Советская власть висела на волоске. Но народ нашел в себе силы изгнать интервентов. Уверен, что и китайский народ в конечном итоге одержит победу.

- Ваша правда, ваша правда, - закивал головой китаец. - Мы им!.. - и, не досказав, погрозил в белесое безоблачное небо кулаком.

Я попросил инженера подвезти к самолетам дополнительный запас бомб, патронов, канистры с горючим.

- Лететь собираетесь? - полюбопытствовал он.

- Пока нет, - отвечаю уклончиво. - У нас, по-русски, это называется поддерживать боеготовность.

- Понимаю, понимаю, - согласился Ван и больше вопросов не задавал.

Вечером я собрал летчиков в изолированном от других комнат помещении, поставил у двери дежурного, чтобы [53] никто не мог подслушать, и изложил предстоящую задачу. Такая предусмотрительность была нелишней. Японцы имели разветвленную агентурную сеть, и было бы наивно полагать, что одну из основных баз советской авиации они обошли вниманием. А успех операции обеспечивали только скрытность и внезапность.

Вылетели мы еще затемно. Под нами в свете луны серебром отливала широкая гладь Янцзы, в которую, как золотые гвозди, были вбиты отражения звезд. Я шел впереди, за мной на некотором удалении Яша Прокофьев, следом другие экипажи. Всего на задание отправилось 26 экипажей. Замыкал колонну Вася Клевцов.

Появление советских самолетов явилось для японцев полной неожиданностью. Они, видимо, еще спали, потому что никакого движения на аэродроме мы не заметили. Белые самолеты с красными кругами (отличительный знак японцев) выстроились в одну линию, как перед инспекторским смотром. И вот вниз полетели бомбы. Звено за звеном на определенных дистанциях освобождались от своего груза над вражеским аэродромом. То там, то здесь возникали пожары. Наша группа развернулась на обратный курс. Видно было, как внизу заметались люди.

И только когда собрались уходить домой - забеснова-лись зенитки. Шапки взрывов повисли справа, слева, вверху. При подходе к Нанкину я заметил, что один из моторов моего самолета начал терять тягу. Температура в системе охлаждения резко пошла вверх. Я понял, что осколок, видимо, попал в радиатор и вода вытекла. Пришлось неисправный мотор отключить и лететь на одном, а управление группой передать Прокофьеву, который успешно справился с заданием.

Дотянуть самолет до Ханькоу мне тогда не удалось. Мотор от перегрузки начал сдавать, высота падала. Ничего не оставалось, как садиться на вынужденную. Вижу - впереди дамба, а рядом болотистый луг. Самолет коснулся травяного покрова и сразу же провалился коле сами, вздыбив жижу. Никто из экипажа не пострадал. Где мы? - возник первый вопрос. На территории, занятой японцами, или у своих? Вылезли из кабин и, утопая по колено в грязи, обошли машину кругом. Она оказалась цела, только завязла в болоте по самый фюзеляж.

Кругом ни души. Вдруг видим: над камышами мелькнула чья-то голова и тут же исчезла. Наконец показался [54] и сам человек. Жестом приглашаем незнакомца подойти к нам. Он, видимо, понял, осторожно вышел на лед, а следом, как по команде, высыпало еще человек триста. Враждебных намерений китайцы не выказывали, потому что видели на самолете опознавательные знаки своей родины. Спрашиваем:

- Джяпан ю, миго? (Японцы есть или пет?)

Мотают головами: миго (нет).

Тогда начинаю изображать рукой, как крутят ручку телефона, и называю Ханькоу.

Снова качают головами. Понял: связи с Ханькоу нет.

Подхожу к одному из пожилых китайцев и показываю рукой на синюю полоску материи, пришитую к моему комбинезону. На полоске по-китайски значилось, что людям, предъявившим этот знак, необходимо оказывать всяческое содействие. Иероглифы были скреплены внизу большой красной печатью.

- О-о! - заулыбались китайцы. - Рус, рус. Перед вынужденным приземлением я успел заметить, что справа протекает Янцзы. Река отсюда недалеко. Посоветовавшись с членами экипажа, решили попросить китайцев помочь вытянуть самолет из трясины и перекатить его к реке. А там, может быть, удастся разыскать баржу и переправить машину водой в Ханькоу.

Знаком объясняем китайцам, что нужно делать. Несколько человек тут же побежали в деревню, принесли с собой веревки, бревна, доски. Соорудили что-то наподобие настила, приподняли самолет, поставили на колеса. Потом зацепили веревками за стойку шасси.

- А теперь давай!

- Давай, давай! - засмеялись китайцы и хвостом вперед потянули машину к берегу. Их было много, они облепили самолет, словно муравьи, и двенадцатитонная громадина с трудом начала поддаваться.

С помощью подоспевших из деревни жителей самолет перекатили к берегу Янцзы, сделали сходни и осторожно спустили его на зыбкую палубу старенькой баржи. Теперь оставалось закрепить колеса, чтобы он не скатился в воду.

Пыхтя и фыркая, к барже подошел маленький катерок. Пожилой капитан, держа фарфоровую трубочку в зубах, заулыбался: видать, ему впервые приходилось транспортировать столь необычный груз.

- Ханькоу? - спросил он. [55]

- Ханькоу, - подтвердили мы.

Капитал вытащил из кармана блокнот, оторвал листок, что-то изобразил на нем иероглифами и заставил меня расписаться. Что я подписывал - не знаю, но капитан аккуратно перегнул бумагу вдвое, положил во внутренний карман тужурки и застегнулся на все пуговицы. Для него, видимо, это был оправдательный документ на перевозку груза. Потом приложил руку к головному убору и ловко перебежал по трапу на катер. Мы рванулись было на палубу баржи, но нас вежливо остановили: не следует рекой плыть - очень, очень долго.

- Кушать, кушать нада, - лопотали китайцы. -Чифан, чифан.

Усадили нас в большую весельную лодку и отчалили к противоположному берегу, где виднелся небольшой городишко.

- Уху, Уху, - показывали на него китайцы. Неподалеку от берега стояла приземистая кофейня. Туда нас и привели. Вкусно пахло жареным мясом, ароматным настоем из каких-то незнакомых нам трав. Хозяин кофейни, тучный, с тонкой косичкой на голове китаец, вежливо кланялся, предлагая все новые и новые блюда.

- Из пекла да на курорт попали, - пошутил Борис Багрецов. Тут было действительно тепло и тихо, хотя в 20 километрах проходила линия фронта.

Когда мы утолили голод, нас повели в рядом стоявший домик, открыли небольшую комнату. Пол ее был застлан циновками, у стены лежали валики, обтянутые драпировкой. Человек, сопровождавший нас, сложил ладони рук и наклонил на них голову. Это означало: спать, спать...

Пережили мы за день немало, и после вкусного обеда клонило ко сну. Сняли унты, комбинезоны, улеглись на полу. Но не успели сомкнуть глаза - слышим за стеной шум, треск барабанов, звуки, похожие на глухие выстрелы. Мы вскочили и на всякий случай взяли наизготовку пистолеты. В чужом краю, к тому же ночью, могло быть всякое. Потом, не зажигая огня, приоткрыли занавеску и видим: по улице неторопливо шагает большая толпа, у многих в руках бумажные фонарики, хлопушки, факелы.

- Фу, черт. Напугали, - выругался техник Купчинов.

Оказывается, китайцы справляли в ту ночь один из своих праздников. Мы снова улеглись, но сон не шел: так [56] и провалялись, пока за окном не занялся молочный рассвет.

Часа через два тот же сопровождающий, что нам показывал жестами «спать, спать», принес свежеиспеченные лепешки, душистый чай, а другой держал на поводках трех осликов.

- А это еще зачем? - невольно вырвалось у меня, когда я увидел смирно дремавших животных.

Китаец смешно оседлал палку, дал знать, что ослики поданы для нас.

- Да я же раздавлю эту скотинку, если на нее сяду, - рассмеялся Багрецов. Был он широк в плечах, да и ростом природа не обделила.

В унтах, комбинезонах не только штурман, но и мы выглядели великанами, поэтому от услуг отказались. Зачем понапрасну мучить безответных животных?

До Анцына нас сопровождал молодой, худенький китаец. В пути он пытался что-то рассказывать, но, убедившись, что мы ничего не понимаем, вышел вперед и начал мурлыкать себе под нос заунывную песню, взмахивая в такт шагам бамбуковой палкой.

- Товарищ капитан, - обратился ко мне Багрецов. - А вдруг китайцы уволокут наш самолет не в Ханькоу, а в другое место?

Честно говоря, и я думал об этом. Очень уж легковерно мы поступили. Подписали какую-то бумажку незнакомому человеку, а сами в кофейню. Успокаивало одно: честность китайцев. Это мне было известно еще по Синь-цзяню. К тому же бомбардировщик не яблоко. Его в карман не спрячешь, на базаре не продашь.

- Ручаюсь, что привезут точно в Ханькоу, - постарался я развеять опасения штурмана.

В Анцыне с помощью сопровождавшего нас китайца мы разыскали местного губернатора и жестами поведали о своих злоключениях. Губернатор понял нас и принял в нашей горькой судьбе живейшее участие. Он позвонил по телефону в Ханькоу и долго кого-то уговаривал, чтобы прислали самолет. Об этом мы его попросили.

Аэродром от города находился примерно в шести километрах. Мы собрались было идти, но губернатор упредил наше намерение.

- Рикша, рикша, - дважды повторил он известное нам слово. [57]

- Рикша? Нет, - замахали мы руками. Нам, советским людям, претило использовать человека как тягловую силу, нас с детства воспитывали в духе благородства и уважения к людям. Словом, категорически отказались от любезного предложения и направились пешком.

На аэродроме в глинобитной фанзе располагалась китайская комендатура. Когда мы вошли в помещение, дежурный офицер встал из-за стола и попросил нас подождать. Потом позвонил по телефону и сообщил: самолет будет завтра.

Пока он нам объяснял, энергично жестикулируя руками, приоткрылась дверь, и мы увидели в соседней комнате японского летчика. Он что-то рассказывал китайскому офицеру, натянуто улыбался.

- Ваши летчики его сбили, а мы поймали, когда он опустился на парашюте, - пояснил комендант. Потом спросил: - Что с ним делать?

- Что делать? Решайте сами, - ответили мы. - Он ваш пленный, и поступайте с ним согласно китайским законам.

Только вышли за дверь - слышим позади выстрел.

Обращаемся к переводчику:

- Что случилось?

- Вы сказали «закон». Вот по закону и поступили.

На аэродром в Анцын за нами прилетел на бомбардировщике командир экипажа Савченко. С ним был и штурман.

- Но как же мы впятером втиснемся? - спрашиваю командира экипажа.

- Ничего. Машина сильная. Как-нибудь уладим.

За управление самолетом я сел сам. Предстояло пересечь горный хребет, а погода плохая, идет дождь, видимость ограничена до предела.

Вот и Ханькоу. Встретили нас на аэродроме с большой радостью. Ведь трое суток никто ничего не знал о нашей судьбе. Решили, что погибли. И вдруг являемся живыми-здоровыми.

А у меня первый вопрос: пришла ли баржа с самолетом?

- Пока нет, но скоро будет, - постарались успокоить товарищи. Китайцы уже успели передать на аэродром, что самолет плывет по Янцзы, а летчики, то есть мы, здоровы и невредимы. [58]

- Только вот задача: как мы доставим его на аэродром? - высказал свои опасения инженер.

Но об этом сейчас думать не хотелось. Я был преисполнен чувства благодарности к капитану катера, который честно сдержал свое слово.

В тот день я впервые встретился с П. В. Рычаговым. Невысокого роста крепыш, смелые, немножко навыкате, глаза. Слава о нем прошла, когда он еще сражался с фашистами в Испании. Этому человеку посвятил не один свой очерк журналист Михаил Кольцов. Я, как и все советские люди, восхищался боевой доблестью наших летчиков в Испании, в том числе и Рычаговым. В декабре 1937 года его избрали депутатом Верховного Совета СССР. И вот, когда развернулись боевые действия в Китае, Рычагов одним из первых снова попросился на поле битвы.

Подошел он ко мне, поздоровался, сказал одобрительно:

- Ух, и здорово же вы поработали! Японцы, наверное, чешут теперь затылки. Шутка ли: несколько десятков самолетов им придется записать в поминальник.

Рычагов прибыл для руководства боевыми действиями наших летчиков-добровольцев. С ним прилетели военный комиссар А. Г. Рытов и известный летчик-испытатель А. С. Благовещенский, который возглавил группу советских летчиков-истребителей.

К вечеру на аэродром приехал П. Ф. Жигарев. Он собрал всех участников боевого вылета на Нанкин и объявил благодарность. Рычагов предупредил нас:

- Японцы, наверняка, попытаются расквитаться за свою беспечность. Будьте готовы к отражению налета на аэродромы.

Рычагов как в воду глядел. Дня через два с передовых постов воздушного наблюдения поступило сообщение: курсом на Ханькоу идет большая группа вражеских бомбардировщиков. Впереди и выше ее - истребители.

Мы уже успели изучить тактику японцев. Сначала они стремятся связать боем наших истребителей, чтобы обеспечить свободу действий своим бомбардировщикам. Рычагов, исходя из опыта боев в Испании, предложил контрмеры. Он решил разделить истребителей на две группы. Когда одна из них вступила в схватку с вражескими истребителями, другая, находившаяся в стороне, неожиданно для врага бросилась на бомбардировщиков. Оказавшись без прикрытия, бомбовозы начали сбрасывать свой [59] груз куда попало и разворачиваться назад. По многим из них уйти не удалось. Советские истребители преследовали японцев до тех пор, пока у них было горючее. Сбитые японские самолеты местные жители находили потом в плавнях, болотах, на рисовых полях. Захваченных в плен японских летчиков они связывали веревками и доставляли на ближайший аэродром.

...Как только прозвучал сигнал тревоги, мы бросились к своим машинам, чтобы вывести их из-под удара. Бомбардировщики поднимались в воздух первыми, в заранее намеченной зоне становились в круг и находились там до тех пор, пока не минует опасность, Истребители поднимались несколько позже. Не было расчета заранее расходовать горючее. Оно необходимо для боя, а затем для преследования врага.

Находясь в зоне, мы хорошо видели всю воздушную баталию - сражение наших истребителей с японскими. Бой завязался на высоте две тысячи метров и вскоре распался на несколько очагов. Самолеты то взмывали ввысь, то начинали пикировать или выписывать глубокие виражи. Знойное блеклое небо полосовали светящиеся трассы. Вот загорелся один истребитель, задымил другой, блеснув на солнце крыльями, опрокинулся навзничь третий. Чьи самолеты падали - вражеские или наши, издали установить было невозможно. Клубок сражающихся «ястребков» стал постепенно смещаться на юг. Запас горючего у японцев кончался, до своей базы далеко, и в их положении было благоразумнее заранее отступить.

Когда мы возвратились к аэродрому, на полосе зияли дымящиеся воронки от взрывов бомб, а в стороне что-то горело - самолет или автомашина - не разберешь.

Пришлось уйти на второй круг и ждать, пока приведут в порядок посадочную полосу.

Первым на аэродроме встретил нас инженер Ван.

- Пять самолетов сбили? - спросил я.

- Ага, ага, - радостно закивал китаец.

- А наших?

Ван показал один палец.

Рычагов вместе с другими товарищами переждал налет в щели, отрытой рядом с командным пунктом. Когда все [60] успокоилось, он пригласил меня в комнату и, развернув карту, сказал:

- Японцы продолжают наступление в глубь страны. Резервы они перебрасывают обычно пароходами или самолетами, но основную массу войск и техники направляют по железной дороге. Самое уязвимое для них место - вот этот мост через Хуанхэ, - показал он карандашом. - По нашим сведениям, рядом с ним японцы возвели понтонную переправу.

Рычагов на время отвлекся от карты, прошелся по комнате и добавил:

- Китайское командование считает, что, если мост будет уничтожен, это сдержит наступление японцев. Их войска на какое-то время останутся без резервов.

Потом помолчал и, сверкнув глазами, решительно добавил:

- А что, если грохнуть по мосту?

- Грохнуть можно, - отвечаю. - Цель заманчивая. Но ведь далеко.

- Знаю, - согласился Рычагов. - И все же давайте подумаем, как помочь китайцам. Игра стоит свеч.

Мы склонились над картой и стали прикидывать, как это лучше сделать. Без посадки туда не долететь. Значит, нужен промежуточный аэродром.

- И об этом я подумал, - воскликнул Рычагов. - Промежуточным может стать Сюйчжоу. Я договорюсь с китайцами, чтобы доставили туда горючее. Только, - и он приложил палец к губам, - о предстоящей операции ни-ни-ни... Понятно?

Можно было и не предупреждать об этом. За время работы в Китае мы научились держать язык за зубами.

- А сейчас ваша задача, - заключил Рычагов, - отобрать наиболее опытные экипажи, сделать необходимые расчеты, подготовить к вылету машины.

Рычагов уехал, а я долго еще сидел над картой, обдумывая, как лучше выполнить столь сложное задание. С высоты, как известно, мост кажется тонкой ниточкой, и попасть в него - не простое дело. А разрушить его надо во что бы то ни стало, иначе зачем огород городить.

Посоветовался со своим инженером, можно ли взять дополнительный груз бомб. Инженер, немного подумав, ответил: [61]

- Вообще-то раньше этого не делали. Но уж если очень надо - попробуем.

Чтобы проверить расчеты, мы подвесили на один из самолетов полный боекомплект, а потом положили в него еще 36 бомб в ящиках. Перегруженная машина долго бежала по полосе, пока между нею и землей наконец образовался просвет. Медленно набирая высоту, самолет все-таки поднялся в воздух. Раз взлетел один, решили мы, смогут и другие.

Отобрали 25 самых опытных экипажей и разделили их на три группы. Первую девятку повел я, вторую - Василий Клевцов, а третью, семерку, - Яков Прокофьев.

К мосту подошли на малой высоте. Японцы, видимо, были уверены, что этот объект, расположенный в глубоком тылу, недосягаем для советских бомбардировщиков, поэтому его не охраняли. Мы взяли курс 45 градусов, вышли на цель и поочередно сбросили весь бомбовый груз. А те, что не попали в основную цель, угодили в понтонную переправу - она же была рядом. В итоге не стало ни моста, ни переправы.

Неподалеку находился аэродром. Мы видели, как с него начали подниматься японские истребители, но нас догнать они уже не могли.

На обратном пути снова приземляемся в Сюйчжоу, заправляемся горючим и следуем дальше. Только сели в Ханькоу - подбегает представитель китайского командования и показывает распоряжение: следовать в Наньчан. Прилетаем туда, а нас уже ждет П. В. Рычагов.

- Вы не представляете, какое великое дело сделали, - сказал он. - Вы спутали все карты японского командования. Когда-то они соорудят новую переправу. Наступление неизбежно застопорится.

Да мы и сами понимали, что не ударили лицом в грязь. И дело сделали, и ни одного экипажа не потеряли.

Отведя меня в сторону, чтобы никто не слышал, Рычагов предупредил:

- Завтра вам предстоит выполнить еще более ответственное и еще более трудное задание. Но об этом разговор особый. А сейчас всем отдыхать. [62]

Дальше