Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Над "Голубой линией"

На гигантском фронте от Баренцева до Азовского моря стояло относительное затишье. Весна лишила войска дорог, сделала недоступными реки.

Но к середине апреля обстановка на Таманском полуострове улучшилась: "Голубая линия" сузилась, полевые дороги просохли. Передышка для немцев кончилась. Наши войска перешли в наступление. О нем мы узнали, когда до аэродрома донеслась артиллерийская канонада.

А потом нас информировали и о цели этого удара - овладеть Крымской - важным опорным пунктом вражеской обороны.

Нашему полку поставили задачу - прикрыть с воздуха свои наземные части в районе прорыва. Мы понимали, что сделать это будет нелегко, поскольку противник сосредоточил здесь крупные силы бомбардировочной и истребительной авиации.

На аэродроме стоял неутихающий гул моторов. Одна за другой к Крымской отправлялись четверки и шестерки истребителей нашего и соседнего полков. Глядя на них, хотелось встать посреди летного поля и не выпускать их в воздух такими мелкими группами. Пусть летят только вместе, громят врага кулаком, а не растопыренными пальцами.

С раскрытым планшетом Краев стоит в окружении летчиков и делает в блокноте какие-то отметки.

- Науменко! Поведете четверку,- негромко объявляет он.

- Есть! - отвечает летчик.

Я смотрю на Александра Науменко, стараясь взглядом подсказать ему, чтобы просил группу побольше. Мы много раз летали с ним вместе еще в сорок втором году. Он-то хорошо знает, что значит сложная обстановка в воздухе.

Науменко выжидающе уставился на командира: не назовет ли он ведущего еще одной группы, которая полетит рядом с ним?

- Покрышкин! Поведете четверку. Ведущий второй пары - Крюков.

Науменко оборачивает ко мне довольное лицо. Вижу: он рад.

- Есть! - отвечаю командиру.

- Взлетите через полчаса после Науменко, - сухо уточняет Краев. - Для наращивания сил.

- Для какого наращивания? - вырывается у меня вопрос. - Пока я появлюсь над полем боя, немцы съедят четверку Науменко. Надо идти сразу восьмеркой.

- Вы поняли мою задачу? - каким-то чужим голосом спрашивает Краев и смотрит на меня в упор. Его глаза наливаются непроницаемой чернотой, а губы сжимаются, словно стараются сдержать очередь ругательных слов. - Выполняйте!

- Есть, товарищ командир!

Летчики расходятся. Какое-то время Краев даже не замечает, что остался один. Расстроенный, я подхожу к своему самолету. Как хочется, чтобы командир полка поскорее ушел в штабную землянку. Если он не будет точно знать, когда взлетела первая группа, я смогу подняться в воздух пораньше и помочь ей.

Вот четверка Науменко взмыла в небо и вскоре скрылась из глаз. Сидя в кабине самолета, я отсчитывал про себя минуты. Надо поскорее взлетать и моей группе. Мне отчетливо виделось, что творится сейчас над Крымской. Такое представление о воздушных боях может иметь лишь тот, кто сам каждодневно участвует в них и не раз испытал радость побед и горечь поражений. А что может знать о войне Краев, если он ни разу не ходил с летчиками на выполнение боевых заданий? Он только посылает людей в огонь, только приказывает... именем Родины и народа.

Не взглянув на часы, я подал рукой знак - запускаю мотор. Мне показалось, мы опаздываем. Лишь в воздухе я увидел, что взлетели на пятнадцать минут раньше.

В наушниках шлемофона гулко плескался голос Науменко:

- Иду в атаку... Не растягиваться! Над нами восьмерка "мессеров"!

Я передал по радио на командный пункт, что иду работать. Воздушная обстановка над Крымской звала в бой.

На фоне земли я различил "юнкерсов" лишь вблизи. Они тоже были зеленые, только чуть посветлее. Гитлеровцы уже сыпали бомбы вниз.

Я веду свою группу на девятку "юнкерсов", которые разворачиваются на боевой курс. От кабин стрелков навстречу мне тянутся огненные трассы. Захожу сзади снизу и открываю огонь. Один бомбардировщик начинает дымить.

- Сзади "мессеры", - слышу тревожный голос моего ведомого Федорова. Оглядываюсь: над нами действительно нависли четыре "мессершмитта". Но мне не хочется оставлять "юнкерса", который вот-вот вспыхнет. Рядом проносятся огненные трассы. Рывком вывожу самолет из атаки и бросаюсь на четверку "мессершмиттов", которая увязалась за Федоровым.

И закружилась карусель. Отбиваясь от атак вражеских истребителей, мы в то же время стараемся прорваться к бомбардировщикам. Но такой малочисленной группой это невозможно сделать. Приходится думать лишь о собственной защите. Поэтому большинству "юнкерсов" удается сбросить бомбы на цель. Мы, таким образом, не сумели надежно прикрыть свои войска.

Возвратились на аэродром. Ко мне подходят летчики. Все живы, здоровы. Радуюсь этому, как победе. И все-таки на душе тягостно оттого, что не выполнили задания.

Направляемся на КП, идем мимо стоянок звена Науменко. Там вместо четырех только три самолета.

- Где Науменко?

- Сбили. Иду и думаю, что сказать Краеву. Молчать уже нет сил. Так дальше воевать нельзя!

Возле командного пункта рядом с Краевым вижу заместителя командующего армией генерала Н. Ф. Науменко (однофамильца нашего погибшего товарища). Доложив о результатах вылета, отхожу в сторону. Сказал только о том, что делала в воздухе моя четверка. Обо всем остальном умолчал. И не потому, что смалодушничал. Что говорить, если генерал сам знает о малочисленности наших групп, отражающих массированные налеты противника? Очевидно, такая тактика обусловлена нашими возможностями. Раз у нас самолетов меньше, чем у немцев, значит нужно хотя бы непрерывным патрулированием создать у нашей пехоты впечатление, что она не беззащитна.

- Покрышкин, ты почему такой злой? - спрашивает Науменко. Внимание всегда трогает, особенно если оно проявлено со стороны большого начальника. Оставив Краева, он подходит ко мне и ждет, что я скажу.

- Нельзя так воевать, товарищ генерал!

- Чем недоволен, говори!

И я высказываю то, о чем не раз думал, что меня давно мучает и угнетает:

- А тем, что мы до сих пор пытаемся бить врага растопыренными пальцами. Это же не сорок первый год, товарищ генерал, а сорок третий. У нас позади Сталинград!

- Как же, по-твоему, надо бить?

- Кулаком! Только кулаком и, как говорится, под самую скулу. Разве мы не можем послать на перехват "юнкерсов" большую группу и встретить их еще там, за линией фронта? Что мы, как шмели, жужжим только над полем боя? И много ли может сделать четверка?

- Не горячись, расскажи подробно, что произошло, - негромко говорит Науменко и приглашает меня пройтись.

Я открыл ему все, что тяготило мою душу. Речь шла и о чувствах, вызванных последней потерей, и опять же о тактике, о разумном расчете. Факты были налицо: немцы приходят на передний край группой до двадцати истребителей для очистки неба перед появлением бомбардировщиков. Потом группы истребителей сопровождают армаду "юнкерсов". А мы что противопоставляем им? Наращивание боя четверки четверкой. Смешное сравнение! Да скорее печальное, чем смешное. Если мы видим, сколько авиации бросил на этот участок враг, значит нужно не дать ему здесь ни в одном вылете жить иллюзиями о своем численном превосходстве. Ни в одном вылете! Если это нужно, значит надо бросать в бой только большие группы.

Неизвестно, что думал в те минуты обо мне генерал. Знаю только, что замечательной была сама дружеская беседа генерала с командиром эскадрильи. Мои мысли, высказанные здесь, на тропке у тихой зеленой лесополосы, очевидно, не были для него новыми - они могли только в какой-то мере дополнить его собственные размышления и соображения на этот счет. Генерал все время молчал. Какое впечатление увез он с собой в штаб от нашего разговора, я не узнал.

Утром, посылая мою группу первой на задание, также всего-навсего четверку, Краев сказал, чтобы услышали все присутствовавшие на КП:

- Быть все время над самой Крымской! Чтобы ни одна бомба не упала на головы нашим. Понятно?

Мы ответили в один голос: "понятно". По пути к машинам я сказал ведущему второй пары Речкалову:

- Будем встречать "бомберов" не над Крымской, а дальше - над морем!

Речкалов удивленно посмотрел на меня, но ничего не сказал. Он хорошо понимал, что значит вести бой в глубине вражеской территории, но он также понимал, что такой бой может принести гораздо больший успех.

Мы увидели их на фоне облаков. По силуэтам я определил, что это бомбардировщики Ю-87. Они шли, конечно, на Крымскую, где наши войска вклинились во вражескую оборону.

Нам повезло: "юнкерсы" летели совсем без прикрытия. Очевидно, немецкие истребители проскочили несколько раньше и теперь ищут нас над линией фронта. Они уже привыкли встречаться с нами именно там. Что ж, мы воспользуемся просчетом фашистов и постараемся как следует отомстить им за гибель Науменко.

Девятки бомбардировщиков летели одна за другой, словно на параде. Вероятно, гитлеровцы даже не следили за воздухом, уверенные в том, что на дальних подступах к цели их никто не побеспокоит.

"Подождите же!" Я дал команду атаковать и перевел машину в пике. Я сближался с "юнкерсами" под таким углом, который позволял при пролете над ними обстрелять сразу несколько самолетов. По моим расчетам, выпущенная мной длинная очередь из пушки должна напоминать своего рода огненный меч, на острие которого будут напарываться вражеские самолеты. Эта неоднократно проверенная в боях атака показалась мне сейчас наиболее подходящей.

Нажимаю на гашетку и вижу, как "юнкерc", лишенный возможности быстро изменить направление полета, буквально налезает на пулеметную очередь. Перевалившись через крыло, он срывается вниз. Вот и второй уже чертит дымом свой последний путь. Этого сбил из пушки. Всего несколько снарядов попало в его фюзеляж, но и такой порции оказалось достаточно.

В прицеле промелькнул следующий. Его счастье. За ним идут еще и еще. Ярость, жажда уничтожить их всех переполняет меня, овладевает всеми моими чувствами. Я непрерывно атакую и стреляю. Уже горит третий... Оглянувшись назад, убеждаюсь, что он падает, и продолжаю полет над цепочкой врагов, выстроившихся для того, чтобы через несколько минут методично, аккуратно, ровными порциями сыпать смертоносные бомбы на кубанскую землю.

Но вот строй "юнкерсов" ломается. Видя, как вспыхивают и падают машины ведущей девятки, гитлеровцы высыпают бомбы, не доходя до цели, на... свои войска! Потом бомбардировщики разворачиваются и ныряют вниз, чтобы, маскируясь местностью, побыстрее уйти. Струсили! А ведь их почти полсотни против четверки!

Развернувшись, я увидел, как Речкалов расстреливает "юнкерсы", проскочившие подо мной. На земле их уже пять. Перспектива для тех, что еще не подошли, малоинтересная, и они поворачивают вспять. Бросаемся им вдогонку и в то же время посматриваем за воздухом. Могут прилететь "мессершмитты". Они появляются с востока.

Их в несколько раз больше, чем нас. Разделившись на две группы, они устремляются ко мне слева и справа. Но Речкалов со своим ведомым уже успел выскочить на высоту. Стремительной атакой он срывает замысел противника. При таком умении взаимодействовать, каким обладает Речкалов, нам нечего бояться численного превосходства гитлеровцев. Мы смело идем в лобовые атаки, делаем крутые горки, оттягиваясь на свою территорию. Там, над передним краем, наверняка есть наши ЛАГи, они нам помогут...

Возвратившись на аэродром, я сразу же пригласил к самолету инженера по вооружению капитана Жмудя. В напряженном бою у меня родилась интересная мысль, надо было посоветоваться со специалистом.

Дело в том, что много снарядов я привез обратно. Произошло это потому, что во время атак мне приходилось сначала нажимать на гашетку пулеметов, а потом уже пускать в ход пушку. Такая последовательность диктовалась отнюдь не тактическими соображениями или какими-либо расчетами. Просто две гашетки находились под разными пальцами, причем пулеметная располагалась удобнее. А если бы я посылал пули и снаряды в цель одновременно, эффективность огня была бы значительно выше и "юнкерсы" падали бы вниз гораздо "охотнее".

Выслушав мои соображения, инженер сказал: - Можно и объединить, это нетрудно сделать.

В следующем бою от моей массированной очереди вражеский бомбардировщик почти сразу развалился в воздухе. Видевшие это однополчане потом стали расспрашивать, с какой дистанции я стрелял, куда целился. Я раскрыл им свой секрет. А на следующий день капитан Жмудь разыскал меня и стал жаловаться:

- Ну что же вы наделали! Теперь все летчики просят перестроить гашетки.

- Раз просят, надо сделать. Командиру докладывали об этом?

- Пока нет. Такие вопросы инженер может и сам решать.

- Правильно! - поддержал я капитана, зная, что Краев ни за что бы не одобрил эту рационализацию.

В последующие дни нашим летчикам не довелось использовать возросшую огневую мощь своих самолетов.

Погода внезапно испортилась, небо затянуло облаками, начались дожди. Видимо, из-за этого и наступление наших войск приостановилось. Крымская осталась в руках противника.

Обсуждая итоги напряженной боевой работы, летчики в один голос заявили, что полеты малыми группами себя не оправдывают. Нужно действовать крупными силами, перехватывать и уничтожать вражеских бомбардировщиков на дальних подступах к линии фронта.

Вскоре все мы испытали необыкновенную радость. На наш участок фронта советское командование перебросило два крупных соединения истребительной авиации. Причем вооружены они были новенькими скоростными ЯКами.

В дни, когда прибыло подкрепление, в небе над Таманским полуостровом царило затишье. Летчики нашего полка в основном прикрывали катера, когда те поутру возвращались из разведки. Ночные рейды моряков к северному побережью Азовского моря вызывали большой переполох во вражеском тылу. Мы искренне радовались успехам катерников, но прикрывать эти малые суда было довольно скучно.

В период непродолжительного затишья только один полет запомнился мне своей необычностью. Как-то Краев отозвал меня в сторону и, раскрыв карту, сказал:

- Полетите во главе восьмерки. Вот на этом аэродроме должен стоять наш ЯК. Надо его сжечь во что ни стало. Одна четверка будет подавлять зенитный огонь, другая - выполнять задачу.

- Есть уничтожить ЯКа,- ответил я, хотя такое задание меня крайне удивило. Как мог оказаться на вражеском аэродроме наш новенький истребитель? Командир, к сожалению, ничего не сказал об этом.

Прикрываясь облачностью, наша группа скрытно подошла к указанному пункту и выскочила на аэродром. Но на нем, к моему удивлению, вообще не оказалось никаких самолетов.

Когда я по возвращении доложил об этом Краеву, он сокрушенно заметил:

- Успели спрятать, черти. Теперь глядите в оба, немцы постараются использовать нашу машину.

Его предупреждение я воспринял со всей серьезностью. Ведь сам когда-то летал на "мессершмитте". Фашисты, конечно, не станут закрашивать звезды.

В тот же день, а точнее, вечером за ужином, я узнал, наконец, как попал наш самолет в руки противника. Случай этот невероятно нелепый и печальный. ЯКи летели на Кубань с Дальнего Востока. Каждую группу лидировал летчик, хорошо знающий прифронтовые аэродромы. Не долетая Ростова, одна группа попала в сплошную низкую облачность и сбилась с курса. Заметив внизу большой аэродром, летчики приняли его за ростовский и пошли на посадку. Когда два самолета уже приземлились, кто-то заметил на аэродроме немецкую автомашину с крестом и солдат. Группа прекратила посадку и ушла на свою территорию.

Те двое, что уже сели, тоже сразу заметили, что попали в лапы к фашистам. Один успел взлететь, а второй нет...

Я живо представил состояние этого летчика. Так стремиться на фронт - и сразу же попасть в плен... Появится ли этот ЯК на нашем фронте? Однажды возле командного пункта я увидел незнакомого летчика, высокого, стройного, в шлемофоне и кожаной куртке. Он, видимо, кого-то ожидал. По его внешнему виду и осанке я предположил, что это какой-то большой начальник, и постарался, не попадаясь ему на глаза, пройти в землянку. Но когда я вышел оттуда, он сам меня окликнул:

- Покрышкин?

- Так точно! - отозвался я, отдавая честь. И только тут заметил на его галифе генеральские лампасы.

- Ну, как воюете? - спросил он, подавая руку. По каким-то едва уловимым приметам я заключил, что генерал только что возвратился с боевого задания и полет этот прошел не совсем удачно.

- Савицкий,- назвал он свою фамилию.

Так вот он каков, командир прибывшего к нам соединения истребителей! Только прибыл на фронт и уже сам побывал в бою. Генерал стал расспрашивать меня о поведении противника, о нашей тактике, о боевых делах моей эскадрильи. Вскоре нас окружили летчики - и наши и те, что прибыли с Савицким. Завязались оживленные разговоры, замелькали руки, изображая различные эволюции самолета. Генерал внимательно выслушал фронтовиков и сказал:

- Это очень важно. Мы обязательно проведем конференцию по тактике современного воздушного боя и пригласим вас, гвардейцев, поделиться с нами опытом. Не возражаете?

Генерал как-то сразу расположил к себе всех наших летчиков. Я невольно подумал: вот таким и должен быть командир - простым, общительным, умным. Он умеет ценить и людей и все, что они предлагают во имя победы над врагом.

В ближайшие дни Савицкий не мог собрать летчиков для изучения нашего боевого опыта. Противник, стараясь вернуть утраченные позиции на Мысхако, перешел в наступление. На земле и в воздухе снова закипели бои.

На наших полетных картах Малая земля была заштрихована красным карандашом. Мы, летчики, знали, что этот ничем не приметный с воздуха прибрежный участок песка и глины обильно полит кровью советских воинов. Дорогой ценой отобрал его у врага морской десант, возглавляемый капитаном Куниковым, и теперь героически удерживал в своих руках. Этот плацдарм имел, пожалуй, не столько стратегическое, сколько моральное значение. Противник все время чувствовал наши штыки за своей спиной.

Когда немцы перешли в наступление, перед нами, истребителями, встали трудные и очень ответственные задачи. С одной стороны, нужно было надежно прикрыть с воздуха моряков, обороняющих Малую землю; с другой - обеспечить успешные действия наших бомбардировщиков и штурмовиков, которые наносили удары по вражеским наступающим войскам.

Рано утром восемь истребителей вылетели сопровождать пикировщиков, которые шли двумя группами бомбить скопление пехоты и танков противника в балке у Мысхако.

Одну из них прикрывал я со своими ведомыми, другую - звено Дмитрия Глинки.

На подходе к Цемесской бухте нас встретили "мессершмитты". Глинка сразу вступил с ними в бой. Я подумал, что ему не следовало этого делать. Надо было просто отпугнуть "мессеров", а не оставлять своих подопечных бомбардировщиков ПЕ-2 без прикрытия. Ведь для очистки неба выделены другие группы истребителей.

Беспрепятственно отбомбившись, "Петляковы" стали разворачиваться над морем на обратный курс. Я усилил наблюдение за воздухом: именно на развороте вражеские "охотники" чаще всего их подлавливают. В этот момент группа растягивается, а некоторые бомбардировщики даже отстают.

Посмотрев в сторону Анапы, которая с высоты была очень хорошо видна, я заметил там, над аэродромом, клубы пыли. Все стало ясно: взлетают немецкие истребители.

В это время в воздухе появилось несколько групп вражеских бомбардировщиков. Они шли встречным курсом, точно на нашей высоте. У меня даже сердце сжалось от боли. Какая армада самолетов! Сколько бомб под крыльями этих хищников! И все они будут сброшены на голову защитников Малой земли. Нет, не бывать этому! Не задумываясь, веду свое звено в атаку. Вихрем налетаем на ведущую группу вражеских бомбардировщиков и открываем огонь.

Наши "пешки", сблизившись с "юнкерсами", тоже вступают в бой. В одно мгновение вдруг все перемешалось. Образовался какой-то клубок из огня и металла. Гитлеровцы в конце концов не выдерживают, беспорядочно сбрасывают бомбы и поворачивают назад.

"Пешки", прекратив стрельбу, смыкают строй, чтобы идти домой. Я пересчитываю их. Все целы! Вот бы так и долететь до аэродрома! Но где-то недалеко от нас уже находились "фоккеры", настоящие испытания лишь только начинались.

На развороте два наших бомбардировщика приотстали.

Их нельзя оставлять. Им будет труднее защититься от вражеских истребителей, чем тем, которые идут в монолитной группе.

Слежу за воздухом. Так и есть. Вот уже снизу к отставшим ПЕ-2 крадутся два "фокке-вульфа". Видимо, они ждали этого удачного момента.

Резко перевожу свой самолет с переворотом в пикирование и захожу в хвост "фоккеру", второго атакует мой ведомый. Гитлеровцы не замечают нас, увлеченные преследованием наших бомбардировщиков. Теперь вопрос "кто - кого" будут решать скорость и мастерство.

Наконец "фокке-вульф" в моем прицеле. Но он уже стреляет. Во мне закипает злоба. На, сволочь, получай и ты!.. И я хлестнул по нему из всех пулеметов и пушки.

Кажется, мой удар оказался мощнее и точнее, чем его. Наш бомбардировщик как ни в чем не бывало продолжает лететь, а "фоккер" вдруг осел и, нехотя перевалившись через крыло, пошел вниз. Не могу оторвать от него взгляда. Выскочит ли летчик? Нет, уже поздно. Самолет врезается в море. От него остаются лишь облачко дыма да круги на воде. Все!

Догоняю своих бомбардировщиков. Они уже летят над сушей и чувствуют себя как дома, хотя совсем рядом в карусели воздушного боя крутятся десятки истребителей - вражеских и наших.

Надо быть внимательным. Правда, гитлеровцам сейчас не до нас. Все они уже скованы ЯКами. А через несколько секунд им придется еще хуже. Невдалеке уже появилась новая большая группа наших истребителей.

Возвратившись на аэродром, я крепко поспорил с Глинкой. Ведь он же не новичок и отлично знает, что бомбардировщиков нельзя оставлять без прикрытия. Меня не успокоило даже то, что все обошлось благополучно и что Дмитрий тоже сбил одного "фоккера".

В конце дня Краев собрал летчиков и на основе информации, полученной из штаба дивизии, поставил новую задачу. Нам опять предстояло лететь на прикрытие ПЕ-2, которые должны были нанести удар по скоплению вражеских войск у Мысхако.

Меня радовали такая оперативность и такое четкое взаимодействие. Как только разведчики выявили район сосредоточения живой силы и техники противника, командование решило немедленно направить туда авиацию.

На долю нашей четверки выпало сопровождать группу ПЕ-2, состоящую из двух девяток.

Едва мы отошли от аэродрома, как мой ведомый Островский стал почему-то отставать. Капризы мотора "кобры" мне были хорошо известны. Он довольно часто барахлит и, если полет не прекратить, может заклиниться, а потом даже загореться. Островский - молодой летчик. Поэтому сейчас я спросил его, не лучше ли ему возвратиться домой. Он отказался, заверив меня, что с машиной у него все в порядке. Задор и молодость в нем брали верх над благоразумием. Он редко летал на такие задания, и ему не хотелось возвращаться назад. К тому же он понимал, насколько трудней нам будет, когда мы останемся втроем.

При подходе к линии фронта самолет Островского задымил, и я категорически приказал летчику прекратить выполнение задания. Не скрою, по-человечески мне было жаль его: он так рвался в бой, так хотел отомстить гитлеровцам за смерть своих родных и близких!

Над Цемесской бухтой небо кишело самолетами. Выше нас сновали ЯКи и "кобры", параллельно нам, на той же высоте, шли большие группы наших бомбардировщиков и штурмовиков. Такое количество своей авиации я видел впервые.

Сомкнувшись поплотнее, "пешки" продолжали полет к цели. Я перестал думать об Островском. По моим расчетам, он уже должен был быть дома.

Когда наши бомбардировщики вышли в заданный район, "мессершмитты" попытались помешать им прицельно сбросить бомбы по балке. Но мы отбили все их атаки.

Отбомбившись, ПЕ-2, как и в прошлый раз, вышли на море для разворота, И опять на них с высоты свалились вражеские истребители. Крюков со своим ведомым отразил их нападение, а я перехватил пару "мессеров", которая мчалась к нашему отставшему бомбардировщику. Тяжело было вести бой против двух опытных фашистских летчиков. Не раз огненные трассы вражеских снарядов проносились буквально рядом с моей кабиной. И все-таки я оказался удачливее своих противников.

Одна из выпущенных мной пушечно-пулеметных очередей достигла цели. Новенький МЕ-109Г-2 вспыхнул и пошел к воде.

Возвращаясь домой, я думал, как мне в этом бою недоставало Островского; надо обязательно взять его с собой. Пусть умножает свой личный счет мести врагу.

Приземлившись, я не увидел на стоянке самолета Островского. Техники сказали, что он не прилетел. Где же он, мой "приемный сын"? Что с ним случилось? Стал звонить по телефону - бесполезно. Никто ничего не знал.

Всю ночь я не мог уснуть. Никогда у меня на сердце не было так тревожно. Память снова и снова воскрешала вчерашний разговор с ним и те слова, которые поколебали мое решение не брать его в этот трудный полет. "Мне моя биография не позволяет сидеть на аэродроме!" - с обидой заявил Николай, видя, что никакие другие доводы в расчет не берутся. И тогда я сдался.

Утром в числе многих звонков раздался и тот, какого мы ожидали. Кто-то глуховатым, едва слышным голосом сообщил, что летчик 16-го гвардейского полка Островский похоронен у станицы Кубанской. Его подбили вражеские "охотники", когда он возвращался домой. Островский выбросился из горящей машины на парашюте и был расстрелян "мессерами" в воздухе.

Узнав об этом, я места себе не мог найти. У меня даже в сознании не укладывалось, что можно поступить так с безоружным человеком. Сколько раз я, сбив "мессера", видел, как спускается на парашюте немецкий летчик. Но у меня и мысли не возникало уничтожить его в воздухе.

А они вон как с нашим братом поступают! Ну что ж, твердо решил я, теперь пусть и они не ждут от нас никакой пощады. Не будет ее!

В тот же день, когда нервы мои были напряжены до предела, я узнал о позорном поступке Паскеева. Во время воздушного боя над Малой землей он бросил своего ведомого Вербицкого, и тот погиб. Взбешенный, я решил собственной рукой пристрелить труса, но ребята не дали мне этого сделать. Тогда мы всей эскадрильей пошли к Краеву и потребовали убрать его из нашей летной семьи. Командир полка вынужден был, наконец, согласиться с мнением коллектива.

Он приказал арестовать Паскеева и предать суду военного трибунала.

На следующий день мы уже не полетели к Малой земле. Захлебнувшись собственной кровью, враг прекратил наступление на этом участке фронта.

Затишье на фронте не убавило нам забот. Мы по-прежнему жили войной, упорно учились, готовясь к новым боям. И все-таки в настроении людей появилось что-то новое, необычное. Мы острее почувствовали утрату друзей, стали больше думать о родных и знакомых. Даже песни девчат, возвращающихся с полей, казались теперь почему-то грустнее.

А вокруг бушевала весна. Затопленная цветущими садами станица благоухала пьянящими ароматами. Может быть, поэтому и заползала в сердце тоска. Поглядишь вокруг и вдруг вздрогнешь при мысли, что Вербицкого, Мочалова, Островского и многих других летчиков уже нет среди нас...

В один из таких дней во второй половине апреля Крюкова, Дмитрия Глинку, Семинишина и меня неожиданно вызвали в штаб воздушной армии. Он находился в Краснодаре, в одном из его пригородов. Поэтому мы вылетели туда на своих боевых машинах. Только так можно было быстро добраться по срочному вызову.

Садились на незнакомой площадке ограниченных размеров. А главное, она оказалась очень неровной. На пробеге машину вдруг затрясло, я притормозил и угодил колесом в глубокую засохшую колею. Одна "нога" самолета подломилась, и он, развернувшись, лег на крыло. Среди людей, прибывших мне на помощь, был командир эскадрильи связи старший лейтенант Олефиренко. Я попросил его связаться со штабом нашего полка и передать, чтобы к вечеру они выслали за мной ПО-2.

- Да вы не беспокойтесь, товарищ капитан. Доставим. У нас же есть самолеты.

Мы пошли рядом, разговорились. Олефиренко был недоволен своим положением и не скрывал этого. В бытность инструктором аэроклуба он дал многим парням путевку в большую авиацию, а сам вот застрял на "кукурузниках". Когда мы подошли к ожидавшей нас автомашине, старший лейтенант вдруг остановил меня и, заметно смущаясь, сказал:

- У меня к вам просьба, товарищ капитан... поговорите, пожалуйста, с нашим командующим. Пусть он отпустит меня в ваш полк.

- Так у нас же истребители.

- Переучусь. Машины я знаю. Не подведу вас, товарищ капитан!

Мы ехали на "виллисе" неподалеку от берега реки, где до войны я провел с друзьями не один летний день. Сюда, на краснодарский пляж, молодежь заглядывала при любой возможности: поплавать, попрыгать с вышки в воду, погонять в футбол. Даже теперь здесь было немало народу.

Товарищи, сидевшие рядом, шутили и строили догадки - зачем нас вызвали в штаб армии. Я слушал их рассеянно и все время думал об Олефиренко. Да, он всей душой стремился в истребительную авиацию. И, наверное, уже не раз просил об этом кого-то, но ему отказывали. Я тоже когда-то открывался каждому, кого считал способным мне помочь. Несколько лет прошло, пока добился своего. Видно, нет в жизни ровных и гладких дорожек.

...В штабе армии нас прежде всего накормили вкусным и сытным завтраком. На стол подали даже полный чайник красного вина.

- Никто не засекает, сколько мы пьем? - спросил Глинка, с нарочитой подозрительностью оглянувшись назад.

- Да вроде бы нет.

- Тогда давайте еще нальем.

У нас был настоящий праздник: на столе вино, закуска. Полетов сегодня нет и не предвидится, начальство словно забыло о нас. Мы сидели и обсуждали, какие вопросы нам могут задать и как лучше на них ответить. Ведь за все время войны нас, летчиков, первый раз пригласили в столь высокий штаб на деловой разговор. А давно бы пора поинтересоваться нашей жизнью, мыслями и опытом. Меня лично всегда удивляло и беспокоило то, что мы живем как-то обособленно: ни о наших находках никто не знает, ни нам не говорят, что есть интересного в других частях.

Нас принял генерал Вершинин, высокий, статный, с усталым лицом. Поздоровавшись с каждым за руку, он предложил сесть. Мы разместились на стульях, расставленных у стен кабинета. Стол с зеленым сукном и вся обстановка напоминали мирное, довоенное время.

Однажды я уже видел командующего. В прошлом году он вручал нашему, полку гвардейское знамя. С тех пор виски его еще больше поседели, мне это сразу бросилось в глаза.

- Давайте, товарищи, посоветуемся, - просто начал Вершинин, - как нам лучше бить врага в воздухе.

Генерал подробно обрисовал обстановку на фронте, охарактеризовал наши и немецкие воздушные силы, а затем остановился на наиболее важных проблемах боевого применения бомбардировочной, штурмовой и истребительной авиации. "Самая неотложная задача, которую нам предстоит решить, - это завоевание здесь, на Кубани, подавляющего господства в воздухе. Мы должны стать полными хозяевами неба".

Слушая его, я начал отчетливее понимать те закономерности, которыми определялась боевая работа нашей авиации в эти дни - характер заданий, количественный состав групп, расчет времени на патрулирование, тактика. Все это, оказывается, обусловлено не прихотями таких людей, как наш командир полка, хотя и от них многое зависит, а конкретной обстановкой на фронте и планами вышестоящего командования.

Здесь, в штабе, я узнал, например, что бомбардировщики и штурмовики станут действовать теперь массированно. Это дает им возможность успешно строить самооборону, и нам не придется опекать их так, как раньше. Располагая достаточным количеством истребителей, наше командование будет в состоянии не только посылать на сопровождение крупные силы истребителей, но и постоянно держать определенное количество самолетов над передним краем, а также организовывать перехват вражеских бомбардировщиков на подходе к линии фронта.

- Раньше нам противник навязывал свою волю, - подчеркнул генерал, - а сейчас он приспосабливается к нашей тактике. Разве от хорошей жизни "юнкерсы" теперь все чаще сбрасывают бомбы, не доходя до цели и куда попало? Нет! Просто вместе с численным преимуществом враг все больше теряет и веру в свои силы. Наша задача - целиком захватить инициативу в свои руки.

Я едва сдержался, чтобы не сказать: "Правильно!" А когда генерал начал говорить о значении мастерства для достижения успеха в воздушном бою, мне захотелось выступить на этом совещании, поделиться своими мыслями о тактике, сказать о том, что волнует нас, истребителей.

И мне предоставили слово. В своем выступлении я, между прочим, высказал несогласие с приказом, в котором была установлена строго определенная скорость патрулирования истребителей над своими войсками. Она была настолько мала, что сковывала нас, не давала возможности быстро переходить на вертикаль, когда завязывался воздушный бой с противником. Такие условия патрулирования не отвечали современным требованиям. Свои суждения я подкрепил примерами из практики.

Потом затронул другой волновавший нас вопрос: почему летчикам-истребителям не засчитывают тех сбитых немецких самолетов, которые упали за линией фронта, на оккупированной врагом территории? Получалась какая-то нелепость: ставится задача встречать и уничтожать воздушного противника в глубине его обороны, а результаты этих боев не принимаются в расчет. Не случайно многие летчики стараются держаться своей территории.

После меня выступили другие товарищи. Генерал Вершинин внимательно выслушал всех и даже сделал какие-то записи в своем блокноте.

Совещание закончилось во второй половине дня. Мы расходились с предчувствием, что в ближайшее время на фронте развернутся большие события. Каждый уносил с собой также уверенность в том, что отныне будет больше цениться боевой опыт летчиков, что командование пересмотрит кое-какие приказы, касающиеся нашей работы.

Прощаясь с генералом, я передал ему просьбу Олефиренко.

- Какой же из него истребитель? - удивился Вершинин.

- Разрешите взять его в свою эскадрилью? Я помогу ему переучиться. Он очень хочет стать воздушным бойцом. А если человек всей душой рвется к цели, то непременно добьется своего.

- Что ж, не возражаю, - сказал командующий. - Но смотрите, капитан, не торопитесь выпускать его в бой, пока он как следует не будет подготовлен.

Когда я возвратился на аэродром, у землянки меня встретил Олефиренко. Он прохаживался и курил.

- Чего волнуетесь? - сказал я ему. - Готовьтесь сдавать эскадрилью.

- Неужели?

Глаза его сверкнули радостью.

- Командующий отпускает вас.

- Спасибо, большое спасибо... - только и мог сказать растерявшийся от счастья Олефиренко.

Он сам доставил меня на У-2 в наш полк. Наблюдая за ним в полете, я думал: какое это прекрасное качество - целеустремленность. А еще думал о хороших, по-настоящему братских взаимоотношениях между людьми в нашей армии. И от этих мыслей на душе стало по-весеннему светло.

После совещания в штабе армии в наш полк зачастили корреспонденты газет. Раньше, бывая у нас, они писали главным образом о подвигах, а теперь стали больше интересоваться опытом боевой работы истребителей и особенно тактическими новинками.

Однажды в беседе с корреспондентом я подробно изложил свои взгляды на тактику современного воздушного боя и рассказал о недавних поединках с вражескими истребителями на Кубани. Вскоре в "Красной звезде" появилась большая статья, в которой автор дал четкую формулу нашего соколиного удара: высота - скорость - маневр - огонь. Потом это выражение стало крылатым.

В полк начали приходить брошюры, листовки, плакаты о мастерах воздушного боя. Мы внимательно изучали опыт лучших летчиков всех фронтов, брали его на вооружение.

На пороге стоял Первомай. Замполит и парторг полка уже наметили, какие мероприятия провести в праздничные дни, решили кое-кого послать с докладами в ближайшие станицы. Но последующие события изменили все. 28 апреля я получил приказ немедленно перелететь с эскадрильей на аэродром бомбардировщиков.

- Будете работать вместе, - сказали мне в штабе. Я направился к своим летчикам. За мной неотступно бежал мой верный друг - собачонка из породы овчарок, подаренная мне местным жителем. Назвали мы песика Кобрик. Он крепко привязался ко мне. Мне впервые предстояло оставить его одного в Поповической. Кобрик не отставал, он чувствовал по моим торопливым шагам, по возбуждению, что мне сейчас не до него. Он прибежал со мной к самолету и, лишь когда я поднялся на крыло, вдруг отскочил от возвышавшейся над ним машины. Я порулил к старту. Он уселся точно там, где стоял мой самолет. Я долго видел его на том месте, пока не поднялся на высоту.

На базу "Петляковых" мы пришли перед заходом солнца. Здесь царило полное спокойствие. Четкие ряды "пешек" выстроились вдоль полосы. Наверное, этот парад и тишина толкнули меня продемонстрировать перед бомбардировщиками наше истребительское преимущество. Я распорядился, чтобы группа садилась, а сам, набрав высоту, решил пронестись на предельной скорости над самой землянкой КП.

Стремительно снижаясь, я подумал, что малой высоты для настоящего эффекта все-таки недостаточно, и у самой земли перевернул самолет вверх колесами.

В таком положении прогремел я над аэродромом, а когда выровнял машину, почувствовал запах гари. Что такое? Дым лез в кабину. Горела проводка. Как быть? Срезав круг на развороте, пошел на посадку. Успел сесть. Ко мне подбежали, начали гасить самолет.

Торжественное утро большого наступления для меня было испорчено: пришлось сопровождать две девятки бомбардировщиков тройкой. Я взял самолет своего ведомого и один осуществлял непосредственное прикрытие восемнадцати ПЕ-2. Мое смешное одиночество красноречиво напоминало всем экипажам о моем вчерашнем "трюке". Речкалов своей парой должен был сковывать встреченных "мессершмиттов" и в трудную минуту выручать меня.

Вот "Петляковы" дошли до цели и встали на боевой курс. Я посмотрел вверх и увидел, что Речкалов уже дерется с четверкой "мессеров". Меня беспокоило одно: не пришло бы к противнику подкрепление. Но сегодня в небе появилось столько советских самолетов, что немцы оказались не в состоянии уделить нашей группе должное внимание. Анапа не пылит...

Сбросив бомбы на вражеский штаб, "пешки" повернули домой. Шли прямо на солнце. Оно, огромное, красное, только встало над землей. На него можно посмотреть, но не засматриваться. В небе появился какой-то одиночный самолет. Он быстро приближался к "Петляковым". Мне нетрудно было узнать в нем ЯКа. В первые минуты я было проникся к нему сожалением: "Бедняга, отбился от своих или потерял друга". Но он тут же заставил меня насторожиться: ЯК не пожелал пристроиться ко мне, а прошмыгнул прямо к бомбардировщикам. Я, снижаясь, пошел ему наперерез. Он не изменил курса. Когда мы были на одинаковом расстоянии от последнего "Петлякова", ЯК выпустил по нему очередь и взмыл вверх.

"Вражеский ЯК! - обожгла меня догадка. - Тот самый, таганрогский..." Я уже не мог перехватить его.

- Речкалов, сбей ЯКа! Сбей его! - закричал я в микрофон.

Для Речкалова эти слова были такой неожиданностью, что он не среагировал на мой призыв. ЯК исчез. Обстрелянный "Петляков" нормально следовал за группой. Я шел над ним и думал о ЯКе. Несколько дней назад он уже появлялся в воздухе. Мы дрались с "мессершмиттами", прикрывавшими группу "юнкерсов". Кружили под самой облачностью. Ко мне только что подошел Труд, отставший от четверки Фадеева. И вдруг снова какой-то одиночка. Но уже ЯК. Летел прямо на меня.

- ЯК, я свой, я свой, - поспешил я "представиться" ему. Он надвигался. Я подвернул свою машину, чтобы показать ее в плане, со звездами. И это не повлияло на него. Тогда я резко рванул в сторону - ЯК проскочил мимо, а от него вниз посыпались гильзы. Стрелял по мне! На некотором расстоянии от нас ходили "мессершмитты", и он подался по направлению к ним.

И тогда я не сомневался в том, что на нас напал ЯК, которого мы должны были уничтожить на аэродроме в Таганроге. И вот вторая встреча...

На аэродроме выяснилось, что очередью, пущенной по бомбардировщику, был ранен воздушный стрелок. Кто же и как сожжет этот пиратский самолет?

Мы возвратились к себе домой. Все наши "кобры" были в полетах. Шла беспрерывная боевая работа. Доложив Краеву о своей машине, которая нуждалась в ремонте и оставалась на аэродроме бомбардировщиков, о злополучном ЯКе, я попросил командира разрешить пойти на задание на его машине.

- Бери, проветри ее, - ответил он, не подозревая, какой издевкой над самим собой прозвучала его шутка.

Самолет Краева чуть не подвел меня. Он был из другой серии выпуска, и на нем включение радиоприемника устроено несколько по-иному, чем на моем. На обратном маршруте на меня внезапно напал "фокке-вульф". Я считал, что мой приемник включен, шел спокойно, надеясь на то, что мне сообщат об опасности. Мне действительно передавали о приближении вражеского истребителя. В последнее мгновение, когда трасса уже была нацелена в мой самолет, я увидел нависший "фокке-вульф". Рывок машины в сторону спас меня.

Со времени прибытия на Кубань я летал на машине под ? 13. В первый день этой операции она, как уже сказано, вышла из строя. Но на второй день к вечеру я уже на ней пошел в бой. В одной из схваток, когда в воздухе было очень много истребителей, моя небольшая группа как-то потеряла меня из виду или я заплутался где-то в "карусели", и мы на свой аэродром возвратились отдельно.

- Почему оторвались? - спросил я.

- Нельзя было распознать в такой заварухе.

- Номер незаметный, что ли?

- Незаметный.

Я попросил Чувашкина нарисовать цифру "13" крупно, во весь фюзеляж. С этим роковым числом на бортах своей "кобры" в боях за освобождение Крымской я сразил еще не один вражеский самолет.

...С первого дня наступления мы прочно захватили господство в небе над Таманским полуостровом. Тогда гитлеровцы начали практиковать воздушные засады. Летая на больших высотах, они подкарауливали наши отставшие от строя машины и внезапными атаками сбивали их. Так они подловили Островского и Вербицкого, чуть не сбили над аэродромом Фадеева. Мы вынуждены были принять ответные меры, стали посылать специальных охотников, снабженных кислородным оборудованием. Вскоре наши снайперы заставили фашистов отказаться от коварной тактики.

Однако борьба за господство в воздухе в эти дни ярко проявилась не в одиночных схватках, а в больших ожесточенных сражениях. Они начинались с утра и кончались вечером, нарастая, как нарастает шторм под непрерывным мощным ветром. Мы постепенно, но уверенно овладевали воздушным простором.

Однажды я во главе восьмерки вылетел на прикрытие своих наземных войск. Западнее Новороссийска нам встретились три группы вражеских самолетов. Восемьдесят один бомбардировщик в сопровождении десяти "мессеров". Я приказал Федорову сковать четверкой истребителей противника, а сам вместе с парой Речкалова пошел в атаку на "юнкерсов".

Мы напали на них сверху. Первым же ударом я сбил ведущего головной группы. Строй бомбардировщиков рассыпался. Вторая атака - и еще один "юнкерс" падает на землю, охваченный пламенем. Удачно атакует врага и пара Речкалова.

Противник в панике беспорядочно сбрасывает бомбы. "Юнкерсы" снижаются до бреющего и спасаются кто как может. Мы наваливаемся на вторую группу. Картина повторяется. У меня дух захватывает от этого зрелища. Вдруг слышу по радио:

- Покрышкин! Покрышкин! Я "Тигр". Над нами немцы. Атакуйте!

Это звала станция наведения. Надо было спешить к переднему краю. Я собрал восьмерку и взял курс на восток. Позади, словно сигнальные костры, догорали сбитые нами "юнкерсы".

Над Крымской мы застали двенадцать "мессершмиттов". Они, конечно, явились сюда, чтобы очистить небо перед приходом своих бомбардировщиков. А мы как раз только что рассеяли ту армаду, которую они поджидали.

Набрав высоту, моя восьмерка обрушилась на "мессершмиттов". Но они не приняли боя и быстро ушли в направлении Анапы. Мы не стали их преследовать. Боеприпасы и горючее у нас были уже на исходе.

В это время справа показались две группы "юнкерсов". Их сопровождала восьмерка истребителей. Что делать? Я повел группу в атаку.

Меткой очередью мне удалось сбить ведущего первом группы. Но патроны и снаряды кончились. Опустели контейнеры и у других летчиков. А вражеские бомбардировщики продолжали продвигаться к линии фронта.

Тогда я приказал группе:

- Сомкнуться! Имитируем таран!..

Летчики поняли мой замысел. Правда, раньше мы ни разу не ходили в "психическую" атаку всей группой, но сейчас другого выхода у нас не было.

Гитлеровцы не выдержали нашего дружного удара. Беспорядочно сбрасывая бомбы, они ныряли вниз и разворачивались на обратный курс. И как раз в это время появились наши истребители. Теперь нам можно было уходить. Мы свою задачу выполнили, не потеряв ни одного самолета.

5 мая наши войска овладели станицей Крымской. В этот день на аэродром не вернулся Вадим Фадеев.

Вражеская авиация окончательно утратила свое превосходство в небе Кубани. Наши бомбардировщики и штурмовики наносили теперь массированные удары по так называемой "Голубой линии" немцев. Истребители тоже действовали большими группами, встречая врага на дальних подступах к фронту.

Противник непрерывно укреплял оборону, подбрасывая на Кубань все новые и новые подкрепления. Казалось, именно здесь разыграется решающая битва. Но 8 мая и у нас смолкли орудия, притихли аэродромы.

На следующий день, теплым весенним утром, у КП собрался весь полк. Замполит Погребной, носивший, как и Фадеев, почетную фронтовую бороду, повел речь о победе войск фронта, об успехах наших летчиков. Затаив дыхание мы ожидали, что он скажет о Вадиме Фадееве. Вчера поздно вечером возвратились люди, ездившие туда, где упал его самолет. По отрывочным рассказам уже была восстановлена вся картина боя, в котором участвовал Фадеев, связаны в целое подробности последних минут его полета. Мы знали, что плавни, заросли камыша, над которыми Фадеев тащился на подбитой машине, навсегда поглотили тайну его гибели.

Погребной перечислял имена героев битвы за освобождение Крымской. Его голос звучал звонко, сильно и вдруг надломился. Замполит умолк и опустил голову. Мы поняли, чье имя было ему тяжело произнести. Оно жило, звучало в этом свежем воздухе, в лучах солнца. А человека не было. На лице Погребного мы увидели слезы и тоже безмолвно склонили головы. Эта минута общего молчания была солдатским прощанием с нашим другом, товарищем, коммунистом.

Замполит снова заговорил о бессмертии наших подвигов, о счастье народа, за которое мы сражаемся, о завоеванном господстве в небе Кубани. Все это сливалось с образом Вадима Фадеева. Он был человеком большой души, неисчерпаемого оптимизма, железной веры в победу. Я слушал Погребного, призывавшего нас крепиться духом, отомстить за Фадеева в грядущих боях, слушал - и думал, думал о Вадиме.

Он стоял передо мной. Богатырь, щедро наделенный добротой, искренностью, душевной чистотой, юношеской неиссякаемой веселостью, выдумкой, энергией. За непродолжительное свое пребывание в полку он оставил в каждом из нас глубокий, неизгладимый след. А я с Вадимом не только взлетал с одного аэродрома, жил в одном общежитии, встречался за одним столом, обсуждал проведенные вместе бои. Я крепко дружил с ним.

Вадим еще там, в Манасе, умел шуткой, вызовом на откровенный разговор быстро устранять недоразумения, которые возникали в наших взаимоотношениях с Марией. Он сам затащил нас к местному фотографу, усадил перед объективом и сказал:

- Сними их, пожалуйста. Они, понимаешь... Ну, в общем они должны быть навсегда вместе. Снимай быстро!..

Он очень тонко угадывал настроение, состояние товарища и находил для него нужное хорошее слово.

Когда я узнал, что Фадеева не нашли, что он упал со своим самолетом в плавни, как было с Никитиным, мне стало еще дороже все то, что было пережито с ним вместе. Но я, привыкнув анализировать свои действия и поступки, теперь и потом еще много раз думал о поведении Фадеева в полетах и на земле, доискивался причин, которые привели его к гибели. Ведь все с чего-то начинается и к чему-то приводит.

Фадеев был командиром эскадрильи, как и я, мы занимали в полку одинаковое положение, но я был старше его, больше летал, больше сбил, на суровое дело войны смотрел несколько серьезнее, чем он, - этому научил меня жизненный, боевой опыт. Как друг, я всегда старался кое-что подсказать Вадиму, кое в чем поправить его. Так было после его "трюков" над аэродромом и в других случаях. Вадим, выслушав меня, обещал не делать больше ошибок. Речь шла об очень важных вещах - о тактике, об излишней самоуверенности в оценке врага, об образе жизни. Однако Вадим по молодости не всегда следовал моим советам, иногда больше полагался на свою стихийную могучую волжскую натуру.

Людмила, стремясь больше быть рядом с Вадимом в эти заполненные боями дни, невольно отдаляла его от дружного коллектива летчиков полка. Мы же не только вели бои вместе, но и за товарищеской беседой на ужине и в общежитии, пока не засыпали, всегда обсуждали проведенные схватки с противником и особенности его действий. Вадима же после боевого дня с нами не было. Все это не могло не отразиться на боевой форме Вадима.

Группу, в которой летал в последний раз Фадеев, возглавлял я. В том вылете мы шли на линию фронта шестеркой: ввиду низкой облачности к моему хорошо слетанному звену подключили пару Фадеева. Я, как всегда, взял курс в тыл к немцам, чтобы там подловить бомбардировщиков. При подходе к реке Кубани Вадим стал отклоняться восточнее. На мои призывы приблизиться ко мне он отвечал согласием, но все дальше отходил от нас. Опытный летчик, он, конечно, понимал, что не должен отрываться своей парой от всей группы. Может быть, он, командир эскадрильи, поставленный мне в подчинение, старался показать, что сумеет действовать и без моих указаний, целиком самостоятельно. Над станицей Варениковской мы наскочили на группу "юнкерсов", которые, прикрываясь облаками, крались к линии фронта. Мое звено завязало с ними бой. Вадим же, идя далеко от нас, восточное, вышел на Крымскую, где в это время кружилась группа "мессершмиттов". Очень тяжело было Вадиму и Андрею Труду парой вести бой с двенадцатью вражескими истребителями. В том бою самолет Вадима был подбит. Андрей Труд, скованный боем, не смог оказать ему помощи. Мы же дрались с бомбардировщиками и истребителями далеко западнее и не знали, в какой ситуации оказался Вадим. Его израненную машину добили фашистские стервятники. Через некоторое время к нам пристроился его ведомый Андрей Труд.

И в последнем своем бою Вадим проявил присущие ему мужество и мастерство, но дали себя знать и обычные для него недооценка сил врага, пренебрежение реальной опасностью.

Эти мои раздумья, с которыми я ни с кем не делился, ибо не хотел бросить ни малейшей тени на светлый образ Вадима Фадеева, еще крепче утвердили меня в некоторых незыблемых нормах поведения летчика на земле и в воздухе. Нарушишь их - расплата придет неминуемо...

В эти дни, когда я бродил по земле как оглушенный, ко мне вдруг подошел незнакомый летчик и доложил о том, что он явился в мое распоряжение. Глядя на показавшееся мне знакомым лицо, я не сразу сообразил, почему, собственно, он явился именно ко мне. А стоял передо мной не кто иной, как Олефиренко.

- Отпустили? - спросил я.

- Отпустили, товарищ капитан.

- Значит, будем начинать с самого начала?

- Да, с полетов по кругу, - смущенно улыбнулся Олефиренко. Он, немолодой уже летчик, действительно должен был начинать с азов.

- Устроились с жильем?

- Да. Спасибо.

- Когда ж начнем?

- Хоть сейчас, товарищ капитан.

- Пошли к машине!

Настроение энергичного, целеустремленного Олефиренко передалось и мне. Я тоже загорелся желанием поскорее подняться с ним в небо.

Дальше