Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Подвиг требует мысли

Напряженная, полная неожиданностей и опасностей фронтовая жизнь! Она разрешает личные конфликты, сплачивает людей для побед, и каждый день рождает новые огорчения, трудности.

С утра до вечера эскадрилья работает теперь в интересах наземных войск, сражающихся с врагом на подступах к Бельцам и Кишиневу. Ходим на штурмовку, ведем воздушные бои, прикрываем мосты через Днестр... Войска отступают, но важные рубежи оставляют только с боями. Авиация тоже чувствует эти рубежи - над каждым из них закипают схватки в воздухе, и на землю, загораясь, падают и наши и немецкие самолеты,

Наши войска оставили Бельцы, и мы покинули летное поле на покатом холме, землянку и щели, вырытые в бурой глине у Сынжереи,

По вечерам, когда солнце уже клонится к закату, каждый день испытываешь какую-то неопределенность: день окончен, но стал ли он твоим?

Кажется, сегодня уже можно снять шлемофон. Можно пораньше добраться до общежития. Вон уже тащится к нам повозка с бутербродами, словно сигнал отбоя. Теперь к стоянкам самолетов привозят нам натуральное молдавское вино и легкую закуску.

Подставив кружку, Фигичев берет другой рукой бутерброд с ветчиной и, поглядывая на меня, с улыбкой предлагает:

- Давай перекусим!

Его тон теплый, дружеский; я даже жалею о том, что произошло между нами. Война требует от нас обоих новых полетов - таких, какие мы уже совершали вместе с Фигичевым. Теперь он и я - командиры звеньев, ходим тройками на штурмовки. Боевая работа требует от нас мужества, дружбы, взаимовыручки.

- Что-то не хочется.

- Давай по кружке, за компанию!

- Давай. Летать уже сегодня не придется.

Но вино мы допить не успели. Над КП взлетели красные ракеты. Дежурный передал, что нам приказано идти на прикрытие Рыбницкого моста через Днестр.

Взлетаем четверкой. Приходим в заданный район. Над Рыбницким мостом спокойно. Очевидно, вражеские бомбардировщики изменили маршрут и направились к другой цели. Барражируя в воздухе, ждем. Но противника все нет и нет. Уже темнеет - надо возвращаться домой.

На полпути к аэродрому замечаем, что выше нас летит Ю-88. Неплохая мишень. Идем на сближение. Фигичев открывает огонь с большой дистанции, но безрезультатно. Тогда я решаю атаковать "юнкерс" снизу, в "живот". Поднырнув под него, подхожу все ближе и ближе. Пора. В этот момент от бомбардировщика ко мне скользнула огненная змейка. Раздался треск. Упругая струя воздуха ударила в лицо, прижала к спинке сиденья. Отвалив в сторону, осматриваю машину. Вижу: козырек кабины разлетелся вдребезги. Надо возвращаться на аэродром. Мой ведомый следует с парой Фигичева, а я лечу домой.

На аэродроме меня встречает техник. Внимательно осмотрев машину, он качает головой и говорит:

- Пуля попала в прицел, прямо в лампочку. Отклонись она сантиметра на два - и не стояли бы вы сейчас передо мной... Много придется поработать, но за ночь, пожалуй, отремонтируем.

Стою и думаю: сам виноват во всем. Увлекся боем и забыл, что у бомбардировщика есть люковая пулеметная установка. А надо было действовать хладнокровно, как говорится, с умом. Подвиг требует не только отваги, но и мысли.

Возвращается Фигичев с двумя ведомыми. Подходит ко мне и, сияя от радости, спрашивает:

- Чего ушел?

Я молча киваю на кабину самолета.

- Э, как тебе досталось, - хмурится он. - А знаешь почему?

- Знаю.

- Не подлезай так близко. Тебе просто повезло. Могло быть хуже.

- Как с "юнкерсом"?

- Не упустили, у Днестра сгорел...

Рано утром, как только мы приехали на аэродром, поступил приказ: Фигичеву вылететь на разведку переправ под Яссами, мне и Лукашевичу прикрывать его от нападения вражеских истребителей.

Уже в то время наши летчики недолюбливали полеты тройкой.

- Разрешите пойти четверкой, - обращаюсь к начальнику штаба полка.

- Штаб дивизии распорядился послать три самолета, - отвечает Никандрыч.

- Тогда лучше парой лететь.

- Прекратите обсуждение приказа!

Все ясно. Надо готовиться к вылету тройкой. А мне уже несколько раз удавалось ходить на задание парой. И хорошо получалось. У пары почти такая же свобода для маневра, как у одиночного самолета. Но этот строй не был тогда узаконен. Более того, он считался несовместимым с требованиями наставлений и инструкций.

Взлетел Фигичев, затем Лукашевич. Я пока на старте. Подбегает полковой врач и протягивает плитку шоколада. Теперь нам дают его каждое утро.

- Да ну их, эти гостинцы! - отмахиваюсь я.

- Бери, пригодятся, - настаивает врач.

Я кладу шоколад в карман реглана, опускаю тормоз и даю полный газ.

И вот мы летим. Фигичев ведет разведку, Лукашевич и я прикрываем его. Под нами - Прут. На земле и в воздухе никаких признаков войны. Значит, на этом участке немецкие и румынские дивизии уже перебрались через реку, и теперь переправа действует только возле крупных опорных пунктов.

Идем на Яссы. Там переправы наверняка сильно прикрываются. Но Фигичев почему-то не учитывает этого. Не заботясь о скрытности, он продолжает лететь вдоль реки. Вражеские зенитчики могут заметить нас с большого расстояния. Так и есть. На подступах к понтонному мосту гитлеровцы встречают нас огнем. Чтобы прорваться через огневой заслон, прижимаемся к реке. Фигичев летит впереди, мы с Лукашевичем чуть сзади, по сторонам.

По понтонному мосту идет колонна солдат. Заметив нас, они прыгают в воду в чистеньком новом обмундировании. Ведь их экипировали для дальнего похода. Хорошо, что заставили фашистов выкупаться. Пусть запомнят, как хлестнул по ним грохот моторов наших краснозвездных МИГов.

Переправа уже позади, огонь вражеских зениток все еще продолжает бушевать. Заметив впереди высокий выступ берега, Лукашевич переходит на мою сторону. Чтобы не столкнуться с ним, я взмываю вверх и в это время вижу на капоте две вспышки взрывов. Еще не уловив перебоев в работе мотора, даю ручку от себя и еле успеваю выровнять самолет у самой воды. Машину начинает трясти. Теперь все ясно: друзья полетят дальше и возвратятся в полк, а я свалюсь - или сейчас, если мотор остановится, или чуть позже, там, на берегу, запруженном вражескими войсками.

Лицом к лицу опасность воспринимается совсем иначе, чем со стороны. Поэтому я не испытываю чувства страха. Очевидно, его вытесняет интенсивная работа мозга, предельное нервное напряжение.

С каждой минутой мотор слабеет, лопасти винта уже еле-еле хватают воздух. Только что шарахавшиеся от нас фашисты теперь радуются, видя, что мой самолет едва не задевает винтом воду.

Отлетев подальше от переправы, плавно, с малым креном разворачиваю машину влево и беру курс на юго-восток. Там, южнее Кишинева, вражеские войска, кажется, еще не дошли до Днестра.

Самолет трясет, скорость предельно мала. С трудом переваливаю через холмы и жадно обшариваю глазами каждую полянку: где-то надо садиться. Как ты встретишь меня, земля" - по-матерински или как мачеха?

Внизу заросшие лесом холмы. Разве можно тут садиться? А мотор сдает, винт вот-вот остановится. Тогда придется падать там, где застанет роковое мгновение. Перетянуть бы еще через один холм, может быть, там, за ним, и найдется ровная полянка? На мое счастье, за холмом действительно оказалась долина.

Готовлюсь к вынужденной посадке: снимаю очки, чтобы при ударе о землю не повредить глаза, потуже затягиваю привязные ремни. Предчувствие удара о землю вызывает озноб и нытье в плечах.

Вдруг вижу: там, куда я направляю самолет, по дороге движется колонна вражеских танков и автомашин с пехотой. Что делать? Один выход: посадить самолет на заросший лесом бугор. Только бы дотянуть. Нужны буквально секунды. Отработает ли их мотор без масла и воды? Отработал! Он заглох как раз над бугром. Прекратилась тряска, наступила зловещая тишина.

Самолет, парашютируя, падает на деревья. Бросаю ручку управления и обеими руками упираюсь в переднюю часть кабины.

Треск ломаемых деревьев, бросок вправо, влево. Удар и... провал в сознании.

Очнулся, раскрыл глаза. Пыль еще не улеглась. Тишина. Рядом, выше меня, торчит сломанный ствол дерева. Одно крыло самолета отвалилось, отбитое хвостовое оперение очутилось в стороне. Первые движения убеждают, что я цел.

Надо немедленно освобождаться от ремней и парашюта, выбираться из кабины. На земле почувствовал боль в правой ноге, но не придал ей никакого значения. Достал пистолет, быстро зарядил его. Немцы рядом! Лучше смерть, чем позорный плен.

Прислушался. Где-то далеко гудят машины, танки; рядом тишина, пение птиц. Нужно уходить отсюда в лес.

Бросился в ближайшие кусты.

А самолет?.. Повернулся, окинул последним взглядом то, что осталось от моего самолета. Мне было жаль его. Он верно послужил мне. Сколько я сделал на нем боевых вылетов, сколько раз в трудную минуту он выручал меня! И сейчас он отдал все, чтобы спасти меня. Прощай, боевой друг...

По лесу, через виноградники я шел день и всю ночь на восток, домой. Речушка днем спасала меня от жажды, а ночью служила мне "путеводной звездой". Раз она течет к Днестру, значит надо идти только по ней. И быстрее, быстрее, пока немцы не вышли на Днестр, не создали там сплошной фронт. Тогда мне не выйти. Голод я утолял кусочками той плитки шоколада, которую мне почти насильно навязал доктор. Моя поврежденная нога болела не на шутку.

На рассвете, когда на востоке посветлел небосклон, от усталости и боли я идти больше не мог. Прилег в винограднике.

Разбудило меня тарахтенье повозки. Я вскочил. В ноге отдалась резкая боль. Но надо было идти.

На околице села, под леском, какой-то человек в холщовой длинной рубахе и таких же брюках, в темной шляпе косил траву. Приблизясь к нему, рассмотрел. Рубашка на нем серая, заношенная, в заплатах, он загорелый, босой, обросший... Наверно, бедняк - не выдаст. И я вышел из укрытия. Он не замечал меня, пока я не приблизился к нему.

- Здравствуйте!

- Здраст... - он не договорил. На его лице отразился испуг.

- Не бойтесь. Я советский летчик. Есть в селе немцы?

- Немцев нет.

- А наши?

- Никого нет. Все ушли.

Молдаванин подкрепил меня своим кукурузным хлебом. Наверно, я слишком сосредоточенно ел, потому что не заметил, как к нам подошла девчурка. Я поднял глаза и увидел ее, стоящую передо мной. То ли мой взгляд, то ли мой вид, то ли мой аппетит подсказали ей, что я голоден, - она подошла еще ближе и из подола своего платьица протянула мне несколько диких груш. Я погладил ее по головке.

Молдаванин указал мне на дом под черепичной крышей, где помещался сельсовет. Я направился туда: все-таки, может быть, какая-то власть в селе осталась!

У здания сельсовета на колоде сидело несколько мужчин. Мое появление, заметил я, вызвало среди них замешательство, они заговорили, подозрительно поглядывая на меня.

На мою просьбу отвезти меня к Днестру они ответили отказом. Пришлось пригрозить оружием, и только тогда лошадь и телега нашлись.

К вечеру мы подъехали к станции Каушаны. Здесь я отпустил своего извозчика, заплатив ему, и он на радостях погнал лошадь обратно.

Бойцы, встретившие меня на станции, посмотрели на меня так, словно я явился к ним с неба.

- На этой дороге только что была схватка с румынами. Как вы проскочили?

Мне теперь было безразлично, что происходило на этой дороге. Я видел своих солдат, платформы, груженные имуществом, пыхтевший дымком последний на этой станции паровоз.

На свой аэродром я возвратился на четвертый день. В полку меня уже считали погибшим. Три дня - срок достаточный, чтобы можно было перестать ждать возвращения летчика и в полковом журнале записать: пропал без вести. Так думали и мои товарищи, разделившие - по традиции - между собой мои нехитрые пожитки.

Приказано лечиться и отдыхать. Моя боевая жизнь на время приостановилась, словно для того, чтобы я хорошенько осмыслил все, что было на фронте.

Привычку размышлять, придумывать новое у меня воспитали еще в фабзавуче. Особенно благодарен я за это своему бывшему преподавателю слесарного дела. Когда я приносил ему уже отшлифованную деталь, он внимательно осматривал ее и спокойно, по-отечески говорил:

- Загладил хорошо, а вот размеры не выдержал.

- Все точно по чертежу, - не уступал я.

- Знаю. И микрометром мерил, и все-таки придется доделывать.

Я уходил к верстаку, снова обмерял деталь и тут неожиданно находил какие-то, хотя и незначительные, неточности. Худенький седоватый учитель в простой спецовке казался мне чародеем: он на глаз определял то, что я еле отыскивал с инструментом в руках. Его требовательность заставляла меня быть всегда сосредоточенным и точным в работе, внимательнее разбирать чертежи, вникать во все тонкости своей специальности. Мое усердие и любознательность мастер умело направил на изобретательство. И вскоре друзья по ФЗУ стали называть меня Сашкой-инженером.

С тех пор навсегда осталось во мне пристрастие к расчетам, к осмысливанию того, что сделано и еще предстоит сделать. Первые же неудачи в стрельбе по наземным и воздушным целям - это было до войны, под Одессой - заставили меня взяться за карандаш и бумагу. Оружие я знал, но не умел точно рассчитывать угол прицеливания и определять дальность. А без этого невозможно взять правильное упреждение. Требовалось восполнить пробел в подготовке. Когда я это сделал, то стал стрелять без промаха.

И вот теперь, проводя время в вынужденном бездействии, я решил собрать воедино и обдумать первые крупицы боевого опыта, мысленно еще раз пройти по тем маршрутам, по которым летал с группой.

Прежде всего я спросил себя: почему мне так часто достается от врагов? Кажется, машиной и оружием владею, в робости меня никто не может упрекнуть, самолет у меня тоже в общем неплохой, так почему же я так часто возвращаюсь с пробоинами, а теперь вот даже пришел пешком? В чем дело?

...Два сантиметра от гибели. Да, тогда я действительно сам напоролся на огонь вражеского стрелка-радиста. Пробив лобовое стекло МИГа, пуля попала в прицел, который и спас мне жизнь. Чистая случайность!

Мне невольно вспомнилось, как в аналогичной ситуации погиб летчик нашего полка Яковлев.

На Котовск шла группа немецких бомбардировщиков. Мы находились неподалеку от города и поэтому сообщение о налете вражеской авиации восприняли как сигнал к самообороне. МИГи один за другим взмыли в воздух.

Когда набрали высоту, увидели, что станция Котовск уже горит. Опоздали. Но мы все-таки полетели дальше. И поступили правильно. "Юнкерсы", успев отбомбиться, собирались в группу. Завидев нас, они сомкнули строй и открыли огонь из бортового оружия. Подойти к ним было очень трудно.

Вдруг один из наших истребителей вырвался вперед и сквозь метель трассирующих пуль устремился к ведущему бомбардировщику. Это был Яковлев. Трудно сказать, что руководило его действиями. Ненависть к врагу и жажда мести? Стремление первым пойти на риск и увлечь за собой остальных? Но одно ясно: порыв Яковлева был благородным. Он поступил так, как поступает отважный боец-пехотинец, поднимая своих друзей в штыковую атаку.

Яковлев не дотянул до ведущего. Его убило во время пикирования. Но расчет героя оказался точным. Направленный его рукою МИГ-3 врезался в головной бомбардировщик. Остальные "юнкерсы", нарушив строй, шарахнулись в стороны. Наши истребители сразу накинулись на них. Вскоре на земле выросло восемь столбов огня и дыма. Последний из этой девятки "юнкерсов" был сбит уже за Днестром.

В тот день мы одержали большую победу. И только благодаря Яковлеву. Уничтожив ведущего вражеской группы, он лишил ее управления и парализовал волю врагов. Погибая, он обеспечил победу живым.

На другой день мы похоронили Яковлева на месте его падения. Он был убит пулей в лоб. В стекле кабины оказалась только одна пробоина. Летчика не спасли два счастливых сантиметра, не спас... прицел.

Вспомнив случай с Яковлевым, я задумался о более надежной защите кабины истребителя спереди, о бронированном стекле. Сколько бы отваги придала такая защита летчикам, сколько бы жизней спасла!

"Плохо и то, - размышлял я, - что на наших самолетах до сих пор не установлена радиоаппаратура. Поэтому в воздухе мы становимся глухонемыми. Нам доступен всего лишь один способ "переговоров" - покачивание крыльями. Чтобы поддерживать между собой какую-то связь, мы вынуждены прижиматься друг к другу, а плотные строи лишают летчика свободы маневра. Сколько бы несчастий могло предупредить всего одно слово, своевременно брошенное в эфир!"

Отсутствие радиосвязи поставило нашу истребительную авиацию в очень тяжелое положение. Приемники и передатчики, установленные на некоторых командирских машинах, оказались громоздкими, неудобными и не обеспечивали надежного и гибкого управления самолетами в бою.

Сильно волновала и проблема строя истребителей. Ведь что произошло, когда меня подбили? В зоне зенитного огня мы шли тройкой. Когда Лукашевич отвернул в мою сторону, чтобы предотвратить столкновение, я вынужден был сделать горку, тогда-то и подловила меня зенитка.

Мысли, мысли...

На второй день после возвращения в полк я отказался лежать в кровати, оделся и пошел по Маякам. Заглянул в магазин, купил зубную щетку и порошок. Приобрел и общую тетрадь, чтобы записать некоторые свои соображения, расчеты и выводы о воздушных боях. Поздно вечером прямо с аэродрома нагрянула группа летчиков. Я как раз сидел за столом и делал заметки в тетради. Да так увлекся, что даже не заметил прихода друзей.

Вдруг слышу позади насмешливый шепот:

- Тес! Не мешать, он сочиняет роман.

- В двух частях, - уже громко съязвил Фигичев. - "От Прута до Днестра". Как шел пешком - первая часть, как ехал на лошади - вторая.

- Что пишешь? - спросил Дьяченко.

- Так, делаю кое-какие заметки и выводы, - уклончиво ответил я.

- Ну и к каким же ты выводам пришел?

- Смотря по каким вопросам.

- Ну вообще - о жизни, о войне... Ведь это тебя занимает?

- Нет. Просто осмысливаю наш опыт. Интересует, например, такой вопрос: ты сбил самолет - стоит ли смотреть, куда он упадет?

- Ну и как ты решил?

- По-моему, лучше не смотреть.

- Почему?

- Чтобы самому не оказаться на земле рядом с ним. Товарищи посерьезнели, задумались. Кто-то бросил реплику:

- Да, но ведь это не только интересно, а необходимо! По возвращении домой надо доложить, где упал сбитый тобой враг.

- А зачем? - возразил я. - Твоего сбитого другие увидят. А ты, срезав одного, внимательно смотри, где еще противник.

- Ну что ж, - подытожил наш разговор Фигичев, - давай, Сашка, сочиняй! Такой роман нам пригодится. Война, видать, разворачивается всерьез и надолго. Чтобы остаться живым, надо соображать в бою.

- Чтобы соображать в воздухе, Валя, - дружески заместителя, - надо готовиться к этому на земле.

На третий день меня потянуло на аэродром. Пошел по стоянкам. Возле каждой из них - шалашик, замаскированный кукурузой. Заглянул в один - постель из травы, вместо одеяла - шинель, вместо подушки - самолетный чехол. Оказывается, техники здесь и ночуют... У каждого свой запасец инструментов, гаек, болтов, дюрита - словом, маленькая мастерская. Днем, когда самолеты уходят на задание, техники и механики собираются вместе и ремонтируют поврежденные в боях машины.

Возле одного из таких МИГов я застал человек десять.

- О, хозяин явился! - воскликнул инженер эскадрильи Копылов. - Для тебя приказали готовить. - И он кивнул на видавший виды самолет.

- Когда можно будет облетать его?

- Да хоть сегодня, если тебе не помешает палка.

- Не помешает.

- Тогда погуляй пока. Когда машина будет готова - сообщу.

Я пошел дальше. Заметив, что механик по вооружению что-то мастерит возле своего шалаша, остановился. Он увлеченно трудился, тихо напевая песенку. Вижу: на подкрыльный подъемник, напоминающий большой домкрат, механик приварил крепление и теперь устанавливает пулемет БС, очевидно снятый с разбитого самолета.

- Над чем мудришь? - спросил я его, присаживаясь рядом на перевернутое ведро.

- Сами догадайтесь, товарищ командир, - ответил он серьезно.

- Трудно догадаться. Если собираешься по диким уткам стрелять, так осень еще далеко.

- Осень далеко, а фронт близко, товарищ командир. На аэродроме ни одной зенитки.

- Собираешься из этой самоделки сбивать "юнкерсов"?

- Когда нет ничего, и это оружие. Если бы сделать прицел, я бы уже сегодня пристрелял пулемет.

Замасленные, в ссадинах руки механика были все время в движении. Он торопился сделать как можно больше, пока эскадрилья не вернулась с задания.

- Раз так, давай помогу, - предложил я. - Когда-то умел рассчитывать. Может быть, все позабыл.

- У вас практика ежедневная, как тут забыть! Я начертил кольцо прицела, рассчитал его радиус и оставил бумажку на ведре. Но налетевший ветер подхватил ее и унес в бурьян. Мне не захотелось возвращаться, да и механик вроде без интереса отнесся к моему наброску. В затее оружейника я, откровенно говоря, усомнился, но решил: пусть возится. Когда налетят вражеские самолеты, он хоть трассами попугает их.

А группа все еще не возвращалась с задания. Минуты ожидания тянулись нестерпимо долго. Оказывается, на земле время идет медленнее, чем в полете.

Идут! Затаив дыхание считаю и пересчитываю самолеты... Одного не хватает. Кто-то из техников определяет по номерам - нет машины Довбни, летчика моего звена. Прихрамывая, тороплюсь к первому зарулившему на стоянку самолету. Узнаю: Довбню подбили зенитки возле Унген. Все видели, как он спускался с парашютом.

Память воскрешает холмы и поля Молдавии, дороги, забитые немецкими войсками. Да, трудно будет Довбне пробираться к нашим, очень трудно! Линия фронта проходит уже по Днестру. Эх, дружище, а ведь совсем недавно ты с радостью читал мне весточку от родных из глубокого тыла. Когда-то теперь встретишься с нами? И увидимся ли вообще?

Из моего звена остался один Дьяченко. Как он будет чувствовать себя без меня и Довбни! Ведь сколько раз мы выручали друг друга! Нет, я должен сегодня же полететь на задание! Ради дружбы с Леонидом Дьяченко, ради мести за Петра Довбню...

Инженер с готовностью предоставил мне самолет для облета. Отбросив палку, я надел парашют и сел в кабину.

МИГ безупречно вел себя на разбеге, но, взлетев, я никак не мог убрать шасси. Система уборки работала нормально, а замки не защелкивались. Пришлось сразу же садиться. Когда инженер и техники устранили дефект, с КП по телефону сообщили: эскадрилье подготовиться к вылету. Будем бомбить Бельцы. Да, нужно нанести удар по родному аэродрому, на котором теперь стояли немецкие самолеты. Полк уже летал туда. Там, на летном поле, есть воронки от наших бомб, там погиб Степан Назаров во время ожесточенного боя шестерки МИГов с восемнадцатью "мессершмиттами".

Память о Довбне и Назарове, желание поддержать Дьяченко - все это пробудило во мне стремление немедленно стать в строй и идти с группой. Начальник штаба полка разрешил вылет.

Я сел в самолет, вырулил на старт и, когда взлетели первые две тройки, дал газ. Мотор тянул хорошо, скорость быстро нарастала, машина уже выровнялась, готовая оторваться от земли, и вдруг... Именно в этот момент работа мотора внезапно прекратилась.

А полоса кончилась, дальше машине бежать было некуда. Я нажал на тормоза и, делая повороты, кое-как остановил машину у самой кукурузы.

Я сидел в кабине и думал: что случилось, почему отказал мотор? Взглянул на приборы - бензин и масло есть. Ощупал краны - все как положено. Недоумение сменилось чувством неуверенности в себе: неужели за шесть дней успел разучиться управлять машиной?

Подъехал на "эмке" Виктор Петрович Иванов.

- Покрышкин, что случилось?

- Сам не пойму, товарищ командир. Мотор остановился.

- Может, краны перепутал и перекрыл горючее?

- Как будто нет. Все делал правильно. Виктор Петрович пристально посмотрел на меня и недовольным голосом сказал:

- Отруливай побыстрей, освобождай летное поле. Не знаю, о чем он подумал, но мне стало не по себе. В глазах подбежавших техников я тоже прочел сомнение.

Когда подрулил к своей стоянке, инженер Копылов вскочил на крыло и встревоженно спросил:

- Что такое?

- Остановился мотор на взлете.

- Давай попробую.

Инженер запустил мотор, дал полный газ - и воздух потряс гулкий рев, словно машина взбиралась на крутую горку.

- Во! - показал Копылов большой палец и выключил зажигание. - На тебя, видимо, подействовало путешествие по Молдавии.

На меня снова устремились настороженные взгляды. И опять защемило сердце: неужели все думают, что я струсил и пошел на обман?

- Ты что?! - От этого намека у меня перехватывает дыхание. - Я все делал правильно! Дай еще раз сам попробую.

Сел в кабину, запустил мотор - поет. Копылов ухмыльнулся. Я убрал газ и дал снова. И вдруг мотор, зачихав, остановился.

Копылов опять сел на мое место. Но теперь мотор уже совсем не работал.

- А ну разберитесь! - загремел Виктор Петрович.

Пока он не высказывал своего мнения. Теперь ему стало ясно: баки полны, а горючее из них не поступает.

Техники сразу стали устранять неисправность, а я ходил рядом и никак не мог успокоиться. Если бы мотор остановился немного позже, лежать бы мне под обломками машины. Какая нелепость: пройти столько испытаний, добраться до своего аэродрома и глупо разбиться при взлете.

Причину отказа мотора скоро нашли. Оказалось, что при сборке были неправильно установлены обратные клапаны в бензопроводе. Поэтому горючее из центральных баков не поступало в задний, из которого его откачивали бензонасосы. То, что натекало самотеком, быстро вырабатывалось, и мотор сразу останавливался.

- Отдам под трибунал! - кричал командир полка технику. - И летчика и самолет угробил бы, растяпа!

А тот стоял бледный, растерянный, не зная, что сказать в свое оправдание.

- Не нужно судить его, это же ошибка, - вмешался я. - Люди торопились, да и самолеты мало изучены, просто замените техника.

Иванов сел в машину. Немного отъехав, она остановилась. Приоткрыв дверцу, Виктор Петрович крикнул:

- Покрышкин, твой самолет пусть обслуживает Вахненко!

- Есть! - ответил y.

- Есть! - повторил за мной Вахненко, сияя от радости.

Пока ремонтировали мой самолет, группа возвратилась с задания. Уходя с аэродрома, мы уже знали, что завтра утром нам снова придется лететь на Бельцы. Штаб дивизии продолжал посылать летчиков в одно и то же время, по одному и тому же маршруту. До некоторых людей пока не дошло, что это безрассудно.

Утром Вахненко с подчеркнутой четкостью доложил о готовности самолета к вылету. Я с легким сердцем сел в кабину залатанного МИГа и порулил на старт. Мотор работал в полную силу.

...И вот летим на Бельцы. Соколов решил ударить по аэродрому внезапно, с бреющего. Он со своим ведомым идет впереди и первым замечает вдали знакомый силуэт городка.

Сделав горку, чтобы можно было сбросить бомбы, выскакиваем всей группой на цель. Внизу впереди "мессершмитты", "юнкерсы", "хеншели", бензозаправщики. На них обрушиваются наши бомбы. Взрывы, пламя, дым... Пусть помнят наше возмездие.

Пока Соколов делает новый заход, мы с Дьяченко атакуем зенитные батареи противника. Их много вокруг аэродрома. После нашей атаки вражеские солдаты разбегаются по окопчикам, пушки на время умолкают. Я замечаю, что один "мессер" вырулил на старт и запустил мотор. Бросаюсь на него, пикирую почти до самой земли, стреляю. Винт "мессера" останавливается. Мало! Хочется увидеть его горящим. Наши снова поливают аэродром огнем из пулеметов. "Юнкерсы", "мессершмитты" стоят беспомощные, неподвижные,

МИГи, выделенные для штурмовки, делают последний заход, обстреливают стоянки и на малой высоте берут курс на восток. Я провожаю их взглядом и по привычке считаю. Странно... Почему-то самолетов стало на два меньше. Все время кружилось шесть, а теперь вижу только четверку. Неужели остальные ушли раньше? Такое иногда случается, когда зенитки повредят самолет или ранят летчика. Еще раз осматриваю небо - ни одного самолета. Пикирую на зенитку, стреляю и вместе с Дьяченко на бреющем догоняю группу. Считаю. Опять четыре.

Хорошее впечатление от успешной штурмовки сменяется тревогой. Восстанавливаю в памяти картину налета на аэродром. Сбить сразу двух МИГов зенитки не могли. Мы бы сразу это заметили. А может быть, они столкнулись и упали? Как еще объяснить такое загадочное исчезновение пары?

Просто не верится: вылетали восьмеркой, а возвращаемся шестеркой. Неужели я что-либо недосмотрел, когда пикировал на зенитку?

Самолеты заходят на посадку. Мы с Дьяченко садимся последними. Снова считаю. Четыре...

Мы принесли в полк добрую весть о хорошем ударе по врагу и горький рассказ о том, что с задания не вернулись наш комэск Соколов и его ведомый Овсянкин.

Если никто из группы не видел, как погиб товарищ, история его исчезновения составляется коллективно, как легенда. Обрывки виденного дополняются догадками.

Неизвестность хуже хотя и печального, но достоверного факта. Она тяжелее давит на сердце. Мы не заметили, как исчез наш командир со своим ведомым. Нет с нами боевых товарищей. Нет любимца всей эскадрильи Анатолия Соколова.

Кто-то из группы все-таки вспомнил момент, когда Соколов и Овсянкин стали почему-то удаляться в северо-восточном направлении. Было похоже, что они отходили со снижением для того, чтобы, развернувшись, снова ударить по стоянкам вражеских самолетов. После этого их, кажется, уже никто не видел.

На следующий день мы, возвращаясь с заданий, прежде всего интересовались, нет ли каких-либо вестей о Соколове. Но ни штаб полка, ни штаб дивизии никакими данными не располагали.

Неизвестность тревожила и угнетала. Сбросив парашют, я облокотился о крыло самолета и так крепко задумался, что не слышал, как подъехал Иванов.

- Чего голову повесил? - спросил он, выйдя из машины.

- Плохи наши дела, товарищ командир, - выпалил я, не сдержав своих чувств. - Если так будем и дальше воевать, скоро от эскадрильи ничего не останется.

- Война, Покрышкин... - уклончиво ответил командир полка.

- Все это верно, - согласился я. - Но почему, скажите, на штурмовку аэродромов нас посылают малыми группами? Там столько зениток, а мы летаем шестеркой или восьмеркой. Они перещелкают нас по одному, по два - и точка. Навалиться бы целым полком!

- Дорогой мой! - Виктор Петрович подошел поближе и положил мне руку на плечо. - Разве я этого не понимаю? Прекрасно понимаю! Так вот знай, мне попадает и за то, что посылаю вас восьмерками, а не звеньями. У нас ведь штабных стратегов хоть отбавляй! Не грусти, скоро все будет как надо. Только не говори при других того, что сказал мне. На тебя уже и так кое-кто косо смотрит. Понятно?

- Понятно, товарищ командир.

- То-то, а сейчас готовь звено к вылету на сопровождение своих старых знакомых - бомбардировщиков.

- СУ-2?

- Хорошо, что не забываешь, с кем знакомишься! - усмехнулся Виктор Петрович. - Севернее нас очень тревожная обстановка. Бомбардировщики будут уничтожать вражеские переправы в районе Могилев-Подольского.

Иванов пошел дальше, к соседней стоянке. А мне предстояло лететь в район севернее Котовска. Что там за обстановка? Неужели немцы уже прорвались через Днестр?

На душе было неспокойно.

Дальше