Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Опыт приходит в боях

Оперативная обстановка ухудшалась для нас с каждым днем. Наступление фашистских армий на Вознесенск и Кировоград угрожало обходом и окружением левого крыла Южного фронта. Наши обороняющиеся соединения на Днестре и северо-восточное его начали с боями отходить к Днепру. Противник, используя отход наших войск на восток, форсировал Днепр и начал наступление в направлении Одессы. Наша дивизия получила приказ перебазироваться на юг, к Черному морю.

В один из дней, под грохот артиллерии, долетавший со стороны Балты, наш полк спешно поднялся с аэродрома и перебазировался в район Фрунзовки.

Оттуда весь день летали на штурмовку гитлеровских частей, форсирующих Днестр. Поздно вечером летчики посетили во Фрунзовке братскую могилу революционеров и героев гражданской войны. Возле нее был захоронен наш боевой товарищ Леонид Дьяченко. Возложили к обелиску венок и цветы. От местных жителей мы и узнали о последних минутах жизни Леонида. Трудно было восстановить детали схватки в воздухе. Ясно было одно. Дьяченко героически вел себя в бою с превосходящими силами врага. Бой с двумя Ме-109 сложился для него тяжело, и он погиб, выполнив до конца свой долг.

На следующее утро полк перебазировался в Березовку. Если до этого мы видели трагедию гражданского населения в войне лишь с воздуха, при полетах в тыл противника и обратно, то здесь, в Березовке, встретили потоки беженцев, уходящих на восток.

По дороге, проходящей около летного поля, с раннего утра до позднего вечера шли люди, двигались покрытые пылью повозки с измученными детьми и стариками, с домашним имуществом. По обочинам дороги брели стада коров и гурты овец.

С какой болью в душе смотрели мы на этот нескончаемый поток. Выйти из посадок и поговорить с людьми просто не позволяла совесть. Ведь уходящие на восток люди так надеялись на нашу армию. А мы не смогли сдержать врага...

Среди беженцев иногда появлялись подразделения безоружных солдат, в пропитанном потом обмундировании, запыленные, уставшие, они двигались в направлении Одессы. У одной такой группы поздно вечером спросил:

- Почему идете в тыл, а не к линии фронта?

- Приказано двигаться на Одессу, - хрипло ответил старший. - Новобранцы.

- А где оружие?

- Винтовок не выдали. Сказали, что в пути или на месте должны будем получить...

Как-то вечером над аэродромом пролетела с востока девятка Ю-88, прикрытая истребителями сопровождения. Без команды с КП взлетело трое летчиков, оказавшихся около своих заправленных горючим и боеприпасами самолетов. На этот раз бой был неудачным, не дал таких результатов, как это было в аналогичной ситуации в районе Котовска. Неорганизованная атака на малой скорости в наборе высоты не принесла успеха. Более того, вырвавшегося вперед Селиверстова истребители сопровождения противника атаковали и подожгли. Оставляя шлейф дыма в вечернем небе, "миг" упал. Но Селиверстов сумел спастись, выбросившись с парашютом.

Приехал он в полк на телеге. Селиверстов появился перед нами как раз во время ужина. Он был в обгоревших сапогах, в реглане с покоробленной от огня полой. Но летчики оставались летчиками. Увидев, что боевой товарищ жив и здоров, не обошлись без шутки.

- Кузьма! Ты так красиво опускался на парашюте в ореоле лучей заходящего солнца, что эту картину трудно забыть! Жаль, не было фотографа, - подтрунил Ивачев.

- Теперь Кузьме придется летать в обгоревшем реглане и босиком, - дополнил Фигичев. - Командир БАО ни за что не выдаст ему новых сапог и реглана. Срок их носки-то еще не кончился.

Утром за примитивным артельным столом около КП в одной из посадок собрались все летчики и работники штаба на завтрак, привезенный из села. В это время восточнее аэродрома послышался нарастающий гул летящих самолетов. Начальник штаба Матвеев, посмотрев в сторону и подойдя к столу, спокойно сказал:

- Наши бомберы летят!

Все глянули в ту сторону. Вскоре увидели знакомые очертания Ю-88. Пятерка шла на высоте пятьсот метров прямо на нас.

- Какие наши?! Это же "юнкерсы"! - раздался крик, и я, как и другие летчики, бросился через гречишное поле к самолетам. Пока добежал, раза два упал, запутавшись ногами в густой гречихе.

Надевая парашют, крикнул технику Чувашкину:

- На взлет! Снимай маскировку!

Но рядом его не оказалось, он уже был в укрытии. Группа "юнкерсов" встала на курс сбрасывания бомб, в створе которого находились стоящие в конце летного поля незамаскированные У-2 и мой самолет.

Посыпались бомбы. Взрывы приближались. Личная безопасность у меня всегда была связана с самолетом. И сейчас инстинкт самосохранения заставил меня прижаться к "мигу". Недалеко упали три бомбы. Врезавшись в грунт, они выбросили вверх комья земли. Но ни одна не взорвалась.

Если бы эти три, очень крупные бомбы взорвались, то ни самолету, ни мне, конечно бы, несдобровать.

Но вот бомбардировщики с набором высоты ушли на запад. Выскочил из укрытия Чувашкин. Мы быстро разбросали ветки маскировки. Пока я привязывался, техник запустил мотор. Я вырулил и взлетел. Но что это? Шасси не убирались. Глянул на манометр давления воздуха - стрелка стояла на нуле. Чувашкин в спешке не закрыл вентиль баллона сжатого воздуха. С выпущенным шасси пытался было нагнать уходящих "юнкерсов". Но скорость была мала, мотор начал перегреваться из-за закрытых заслонок воздухозаборника. В этих условиях оставалось только вернуться и заходить на посадку. Вскоре приехал на машине Осипенко, грозно спросил:

- Почему не стал догонять бомбардировщиков?

- Товарищ командир дивизии, при запуске мотора стравил весь воздух, а с выпущенными шасси догнать "юнкерсов" не смог, - взял я на себя вину Чувашкина.

- Иванов! - резко обратился комдив к командиру полка. - Я не одобряю ваше ходатайство о назначении Покрышкина командиром эскадрильи. Подберите другую кандидатуру.

Вот так обернулась инициатива. Не скрою, меня обожгла обида: ведь старался сделать как лучше....

От бомбежки в тот раз никто из личного состава и ни один самолет не пострадали. Лишь У-2 имел осколочные пробоины. К концу боевого дня на КП собрали весь летный состав и объявили приказ о перебазировании на аэродром в Тузлы. Выдали новые полетные карты. Нижнюю часть их занимала голубая полоса - Черное море. Некоторые из нас никогда еще не бывали на море, с интересом и, пожалуй, с тревогой рассматривали голубой кусок карты. Что нам готовил приморский район? Обстановка все время осложнялась. Противник с запада и севера прижимал нас к морю. Отступать было некуда.

Получив указания командира полка, направились к самолетам. Иванов шел впереди меня. Он видел, что настроение у меня в эти дни было, мягко говоря, пасмурное. Неожиданно повернулся ко мне:

- Покрышкин, в полк прибыли связистки. Очень красивые девчата. В Тузлах я тебя познакомлю с ними.

- Вы что же, товарищ командир полка, собираетесь меня женить в такое горячее время?

- Можно и женить. Твоему крутому характеру на пользу будет рядом нежность.

Садимся в Тузлах. Круг на посадку частью проходит над самым берегом. А за ним - ослепительное от солнечных бликов голубое море.

Поздним вечером поехали купаться. Теплый вечер, ласковый шум волн, убегающая вдаль лунная дорожка как-то сразу сняли напряженность. На душе стало спокойнее. Такого состояния я не испытывал с самого начала войны. Глядя в эти минуты на тихое, ласковое море, я вспомнил его другим: бурным и холодным. Шесть лет тому назад, в ноябре, приехал в дом отдыха "Хоста". Мечтая с детства стать летчиком, я постоянно физически закалял себя. Находясь в "Хосте", ежедневно плавал в холодных волнах, а то выходил на лодке в штормовое море. Однажды, вернувшись из заплыва, с трудом вытащил лодку на берег. Неожиданно увидел стоящего рядом известного летчика Степана Супруна. Договорились с ним вместе выходить на лодке в море, даже в штормовую погоду. Так состоялось наше знакомство. На следующий день, переборов прибрежные волны, мы ушли в бушующее море. В доме отдыха забеспокоились. По берегу, вглядываясь в гребни волн, бегали начальник и его помощники. Этот заплыв едва не закончился для меня исключением из отдыхающих. Только заступничество Степана спасло меня от наказания. Я тогда сказал ему:

- Вот видите, к чему привело наше совместное плавание. Когда в шторм я плавал один, это никого не беспокоило. А с вами - другая реакция. Вы же знаменитый летчик-испытатель, а я всего лишь технарь.

- Как техник? Я считал тебя летчиком. Ничего, Саша! Я верю в тебя. Ты будешь летать и летать хорошо.

Совместный отдых сдружил нас. Степан обещал мне помочь стать летчиком. Но я старался не испортить наши дружеские отношения просьбами. Прошло время, и я сам стал истребителем.

Сейчас мне так хотелось встретиться с ним, поделиться мыслями о первых днях войны, высказать наболевшее, спросить совета. Ведь он был настоящий мастер ведения воздушных боев. Еще в тридцатых годах, при нападении Японии на Китай, Супрун участвовал в воздушных схватках. На опытном двухпушечном истребителе сбил шесть японских бомбардировщиков. За эти подвиги ему было присвоено звание Героя Советского Союза. Мне было известно, что Супрун и Стефановский создали из летчиков-испытателей два полка и успешно воюют на Смоленском направлении.

Воспоминания прервал мой ведомый Лукашевич. Он предложил возвращаться на аэродром. Мысли переключились на боевую работу. В те дни я был почти полностью переключен на ведение разведки. Летать, как и прежде, приходилось в основном одиночно и лишь изредка парой с Лукашевичем. Постоянные полеты на разведку мне, истребителю, были не всегда по душе. Сердце рвалось в бой. Однако, понимая важность и ответственность разведки, особенно в условиях стремительных маневренных действий наземных войск, старался привозить точные данные. Знал, что приблизительные сведения могли вызвать ошибочные решения командования, привести к неоправданной гибели солдат и офицеров.

Полеты на разведку сыграли и положительную роль в тактическом совершенствовании. При разведке приходилось встречаться с группами вражеских истребителей, подвергаться мощному противодействию зенитного огня. Надо было в этих условиях добыть объективно верные данные о противнике, своевременно передать их.

Я научился внезапно выходить на цель, используя солнце, облачность, большую скорость полета. Скрытно прорывался к разведываемому объекту, как правило, хорошо прикрытому истребителями, имеющему мощную зенитную оборону. Часто использовал такой прием. Предварительно набрав большую высоту, на снижении разгонял своего "мига", метеором проносился сквозь группу "мессершмиттов". На большой скорости отрывался от них и выходил из зоны зенитного огня. А затем на бреющем, чуть не цепляя винтом траву, шел вдоль вражеских колонн. На малой высоте и солидной скорости мне были не страшны "эрликоны". Я научился летать в сплошной облачности, подкрадываться к цели скрытно, уходить в облака при опасности.

По приказанию командира дивизии разведчикам вменялось в обязанности не только следить за противником, но и штурмовать цели. На мой самолет, как правило, подвешивали две бомбы по сто килограммов. Согласно инструкции, надо было сбрасывать их во время горизонтального полета или с пологого пикирования, прицеливаясь приблизительно. Вероятность поражения была невысокая. Я рассчитал и применил в бомбометании, как и в стрельбе по целям на земле, несколько другой прием, назвав его "соколиным ударом". На высоте более тысячи метров вводил переворотом в вертикальное пикирование свой "миг", прицеливался по перекрестию стрелкового прицела и на высоте пятьсот метров сбрасывал бомбы. Они, имея уже скорость пикирующего самолета, точно поражали даже небольшую цель. Я же выходил из пикирования на бреющий полет, ускользал от зенитного огня.

Для уничтожения автомашин или других движущихся целей пулеметным огнем изменял профиль маневра. В начале атаки пикировал почти вертикально, с полным газом мотора в упрежденную точку. Когда же цель проектировалась под углом градусов в тридцать, выводил "миг" в пологое пикирование и расстреливал машину, можно сказать, почти в упор. Проскакивал над ней на минимальной высоте и бреющим полетом уходил из зоны зенитного огня.

В Тузлах инженер Копылов как-то сообщил мне:

- Хочу тебя обрадовать. Мы получили небольшое количество "эрэсов". На твой самолет подвесим под крылья две балки. Бомбы тебе больше давать не будем. Доволен?..

- Дорогой инженер! Как же ты меня порадовал. Теперь я могу сражаться с "мессерами" почти на равных условиях.

В полетах с "эрэсами" появилась большая уверенность в боевые возможности "мига". Верно, когда стрелял ими в первый раз по скоплению автомашин противника, самого передернуло: из-под крыла со свистом вылетел сноп огня. К этому надо было привыкнуть:

Как-то, возвратившись с разведки, увидел на стоянке три штурмовика Ил-2.

- Чьи "илы" приземлились у нас?

- Наши. Пригнали на пополнение матчасти полка. Слышал, что и вас хотят перевести на них, - с грустью в голосе сообщил Чувашкин.

- Да?.. Что, уже решили из нашего истребительного полка сделать штурмовой?

- Не знаю! Но вы, товарищ командир, не уходите с "мига"!

- Можешь быть спокойным. "Ил", конечно, отличная боевая машина. Только я по призванию истребитель и штурмовиком не стану.

На следующий день в промежутке между боевыми вылетами под руководством заводских перегонщиков начались занятия по изучению Ил-2, а потом и полеты.

С этим типом самолетов летчики полка были уже знакомы. Однажды к нам в часть на "иле" прилетел заместитель комдива, полковник Серенко. Он сделал несколько вылетов на штурмовку и очень хвалил самолет. Частые же полеты на штурмовку противника на "мигах", не имеющих бронирования, вели к выходу из строя боевой техники, к потерям от зенитного огня. Это вызывало озабоченность у летчиков и техников. Бронированные мотор и кабина, мощное вооружение расположили к себе некоторых летчиков и они решили перейти на Ил-2. Вскоре вылетело самостоятельно все звено Фигичева. Самолет им понравился. Видя мое явно отрицательное отношение к переучиванию, Иванов все же предложил мне сделать два полета по кругу.

- Полеты сделать, конечно, можно, но штурмовика из меня не получится.

- Не отказывайся от "ила", - настаивал Иванов. - Не самолет, а летающий танк. Броня, пушки, "эрэсы", бомбы. Такому самолету никакие "эрликоны" не страшны.

Выполнил полет по кругу, сел. Затем снова взлетел. Еще в первом полете я обнаружил южнее нашего аэродрома в море, недалеко от берега, большой плавучий док, буксируемый сторожевиком. Мористее их шел галсами малый морской охотник. Сейчас, во втором полете, я решил подвернуть к ним. Док был полностью заставлен паровозами. Видимо, ночью они вышли из Одессы и спешили зайти в Днепровский лиман и дальше, в Николаев. Удивляло: как такую цель не обнаружили немецкие бомбардировщики?

Развернувшись над плавучим доком, я пошел на посадку.

- Ну, как самолет? Для штурмовки машина незаменимая, - расхваливал "ил" Иванов. - Согласен поменять на "миг"?

- Нет, товарищ командир! Самолет хорош, но не в моем характере. Дашь ему рули, а он еще думает, прежде чем развернется. На "миге" - другое дело! Нет, на "ила" его не променяю.

- Вот полетишь на штурмовку с "илами" и увидишь, как они будут громить немцев.

- Конструкторы разрабатывают новые истребители. Может быть, доживу до лучших, чем "миг", - отбивался я от предложения Иванова.

- Понимаю тебя, убежденного истребителя. Это хорошо, когда человек твердо идет по выбранному пути, а не мечется.

Дальнейший наш разговор прервал доносившийся со стороны моря звук работающих авиационных моторов. В том направлении увидели идущих курсом на Николаев трех Ю-88.

Бросился к своему самолету. Чувашкин, видя меня, бегущего к "мигу", быстро снял с него маскировку. Вскочил в кабину и, не привязываясь, запустил мотор, взлетел.

Бомбардировщики, решив ударить по доку, развернулись и стали на боевой курс. Этот маневр и подвел их. Я нагнал "юнкерсов" над берегом моря, на высоте тысяча метров. Открыл огонь по ведущему звена из пулеметов, но потом, вспомнив об "эрэсах", прицелился и пустил первый снаряд. Он прошел мимо цели. Пускаю второй. Этот взорвался в "юнкерсе". Самолет вспыхнул, и около него сразу же раскрылись парашюты.

Остальные два Ю-88, сбросив бомбы на воду, спикировали, приблизились к воде и взяли курс на юго-запад. Я устремился в погоню. Атаковать их было очень трудно. Только прицелюсь, дам короткую очередь, как мой самолет уже чуть не цепляет волну. Снова подскок, атака. "Шкасы" отказали после первых же очередей. Работал лишь БС.

У одного "юнкерса" из мотора повалил черный дым. А я никак не могу добить его - кончился боезапас патронов. Ну, думаю, он с пробитым мотором и другими повреждениями не долетит до своей базы. И все-таки было досадно, что стрелять нечем и надо возвращаться на аэродром. Лечу все же удовлетворенный, что сбил Ю-88.

Штаб полка послал запрос подтвердить сбитие "юнкерса". Неожиданно пришел отказ. Моряки мотивировали его тем, что и они вели интенсивный огонь с катеров по группе бомбардировщиков. Кроме того, подобрали на воде парашютистов. Я не расстроился. Считал, что не так важно было, кому записан сбитый "юнкерс". Главное, что этот стервятник не будет больше сбрасывать бомбы на наши войска, на города и села.

Вечером в полк вернулся один из водителей батальона аэродромного обслуживания. Он приехал прямо из Березовки. Шофер рассказал, как на второй день после нашего отлета в Тузлы, в село, где размещался штаб и столовая батальона, ворвались фашистские мотоциклисты. Они из пулеметов и автоматов расстреляли официанток, поваров и работниц штаба. Зверство поразило всех нас, отдалось болью в сердце. Мы хорошо знали этих работящих и скромных девушек. Летчики, выслушав сообщение, долго не могли прийти в себя, стояли как вкопанные.

- Встречу мотоциклистов, беспощадно буду их расстреливать, - сказал кто-то, выражая мысли всех нас. Селиверстов поднял глаза от земли:

- Жалко девчат. Только вчера они в вещевом складе обменяли мне обгоревшие сапоги и реглан. Фашисты - это дикие звери и никакой пощады им не должно быть. Их надо уничтожать, как бешеных собак!

А обстановка осложнялась с каждым часом. Наступающие войска противника с запада и севера надвигались на Одессу и Николаев. Они оттесняли наши ослабленные части к Днепру и прижимали их к Черному морю. Но пока железные дороги на восток не были перерезаны. По ним днем и ночью шли эшелоны на запад с людьми, с оборудованием. По шоссейкам двигались потоки беженцев.

Угрожающая обстановка на южном крыле фронта заставила перебазироваться еще восточнее. Оставив Тузлы, полк перелетел на полевую площадку между Николаевом и Херсоном, в Копани. В эти дни наша часть, как и вся истребительная авиация в Причерноморье, действовала в интересах наземных войск, наносила штурмовые удары, помогая стрелковым соединениям удерживать оборону.

Мне в паре с Лукашевичем, а чаще одному, приходилось вылетать на разведку войск противника. Маршрут и временной график полета установил штаб дивизии. Они были постоянны: Одесса, Балта и Первомайск. Не случайно именно в этих направлениях "мессершмитты" начали активно охотиться за разведчиками. Обстановка заставила серьезно задуматься о тактике выполнения заданий.

В очередной раз меня и Лукашевича вызвали на КП. Так летчики стали называть командный пункт полка, размещенный в землянке на границе аэродрома. В нем находились командование полка, офицеры штаба, стояли сейф с секретными бумагами, столы с картами и телефонами.

Нам приказали снова вылететь на разведку с задачей определить главные направления движения основных сил наступающего противника на Одессу. Утром на этом маршруте нашу пару уже пытались перехватить "мессершмитты". Стремясь избежать встречи с ними, мы решили выйти в район другим курсом, с севера. Маршрут продумали так, чтобы над занятой противником территорией солнце не слепило нас.

Пара сразу взяла курс на северо-запад, в направлении Ново-Украинки. Севернее Николаева, над дорогой к нему из Кировограда, вижу ниже нас, на высоте тысяча метров, "хеншеля". Моментально сваливаюсь сверху и внезапно атакую. Очередь в упор - и вражеский разведчик, перевернувшись, врезался в землю. Уточняю место его падения. Вдруг вокруг моего самолета замелькали трассы зенитных снарядов. На дороге разглядел большую колонну танков и машин. Она двигалась на Николаев. Решаю еще раз, более точно определить силы противника. С Лукашевичем мы зашли севернее, к Бобринцу, спикировали и на бреющем на большой скорости пронеслись вдоль дороги. Одних танков в колонне было более сотни.

Параллельно ей, западнее, по дороге на Новую Одессу двигалась еще одна колонна машин и артиллерии. Вышли на Николаев - в городе было спокойно, никакой тревоги. Дымили трубы заводов, на верфях строились и ремонтировались морские суда, по улицам спокойно шли люди, а в скверах играли дети. Никаких наших войск севернее города мы не обнаружили. А ведь через несколько часов здесь будет враг. Надо быстрее доложить об этой грозной опасности.

Наше быстрое возвращение удивило работников штаба.

- Что случилось? Почему вернулись с задания?

- В пятидесяти километрах севернее Николаева, на дороге из Кировограда до сотни немецких танков и более сотни автомашин. Рядом, по дороге на Новую Одессу, также большая колонна автомашин и артиллерии противника, - доложил я, указывая на карте места движения войск врага.

Данные нашей разведки заместитель начальника штаба полка немедленно передал в штаб дивизии. Там, очевидно, неправильно поняли донесение: уж слишком неожиданными были сведения. Слышу, вместо благодарности за обнаружение крупной и опасной группировки противника из телефонной трубки доносятся упреки за срыв разведки и за якобы выдуманные панические данные.

Обескураженный, я повторил свои показания замначальнику штаба полка:

- Товарищ капитан, это действительно так. Немецкие колонны в полсотне километров севернее Николаева! Через несколько часов они наверняка будут в городе.

- Уходите, пожалуйста, с КП, не мешайте работать. Из-за вас я схлопотал выговор. И вам не избежать этого за то, что вернулись, как следует не разобравшись в обстановке, - услышал я в ответ.

Возвращаемся на стоянку, молчим. Я очень жалел, что нет командира полка на месте.

- Саша, почему не доложил о сбитом тобой "хеншеле"? - неожиданно спросил Лукашевич.

- А!.. Что там "хеншель"... Город в опасности!

Мы с Лукашевичем сидим под самолетом, нервничаем. Вижу, как он теребит планшет, щелкает кнопкой. Понимаю, с нетерпением ждет команды на штурмовку обнаруженного противника. Ведь еще можно задержать колонны, хоть на несколько часов.

Во второй половине дня на У-2 прилетели из дивизии Иванов и Матвеев. Там проходило какое-то совещание. Я бросился к ним, кратко доложил обстановку севернее Николаева. Иванов быстро направился на КП, связался с Осипенко.

Выйдя оттуда, командир полка поставил мне задачу на доразведку противника... Но было уже поздно. Мы услышали взрывы снарядов на дороге в направлении Николаева, в пяти-шести километрах от нашего аэродрома.

- Покрышкин! Вылетайте срочно, посмотрите, что там делается, доложите, - приказал Иванов.

Мы с Лукашевичем бросились бегом к самолетам, взлетели и на высоте пятьдесят метров пошли правее дороги. Впереди за лесными полосами стояло около двух десятков танков с крестами на бортах. К ним подъезжали автомашины с солдатами. Мимо нас пронеслись пулеметные трассы. С беспокойством я глянул в сторону Лукашевича. За его самолетом тянулась тонкая белая струя испаряющегося бензина. Понял, это пробит бензобак. Наши самолеты полностью заправлены горючим и небольшая утечка не может помешать ему лететь со мной до Николаева. Мы продолжаем выполнять задание.

Навстречу нам беспорядочной стаей проскочило около трех десятков "Чаек" и И-16. "Сорвались с Николаевского аэродрома, - подумал я, - значит, в городе уже немцы".

На Николаевском аэродроме горело несколько самолетов. Они, по-видимому, были неисправны и взлететь не могли, их подожгли, чтобы не оставлять противнику.

Мы над городом. Внизу, на улицах - мотоциклисты, танки и автомашины. Кое-где горят здания.

Подавленные увиденным, возвращаемся назад. По дороге на Копань обнаружили густую цепь гитлеровских пехотинцев. С ходу атаковали их. Пулеметные очереди легли точно. Многие солдаты попадали в стерню: кто убитый или раненый, а кто спасаясь. Надо было срочно доложить о результатах полета.

Садимся. Подруливаю вплотную к КП и докладываю Иванову:

- Вон за теми двумя посадками, у дороги, танки и машины с пехотой гитлеровцев. - Показал ему рукой. - В Николаеве - противник. Наверное, нашим данным утром не поверили...

- Что поделаешь. И в вышестоящих штабах, к сожалению, бывают упущения... - на ходу бросил Иванов. Он спешил доложить в дивизию обстановку.

Матвеев срочно выслал вперед заслон на случай подхода противника. А через десяток минут, получив указания, Иванов распорядился немедленно готовить для вылета на штурмовку эскадрильи с посадкой в Чернобаевке. Наземному эшелону дал указание срочно выходить на Херсон.

Подвешиваем бомбы и взлетаем. Через несколько минут пикируем на танки и автомашины. Бомбим и стреляем. После штурмовки разворачиваемся на Херсон и приземляемся на аэродром Чернобаевка. Он полностью забит севшими до нас самолетами. В основном это были устаревшие типы: "Чайки", И-16, И-15бис. Среди них совсем мало "мигов", "лаггов" и Ил-2. Продолжали прилетать все новые группы.

Руководство дивизий и полков заседало в небольшом домике около границы летного поля. Шло распределение близлежащих полевых аэродромов. Мы сидели под крыльями самолетов и ждали команды. Все понимали, что теперь наше базирование будет где-то за Днепром. Заседание кончилось, подъехал Иванов, собрал летчиков.

- Возьмите карты! Нам назначен аэродром в Таврии, около села Чаплинка. Нашли? Порядок вылета отсюда следующий: первыми взлетают "Чайки", потом И-16, за ними - "миги". Вопросов нет? Всем по самолетам! Взлетать сразу за мной!

Запустили моторы и ждем очереди на взлет.

Вдруг на дороге, недалеко от аэродрома, поднялись дымно-пыльные столбы взрывов. Все, конечно, глянули вверх. Над аэродромом проходила девятка Ю-88. По-видимому, "юнкерсы" наносят бомбовый удар по колонне автомашин с противотанковыми пушками, движущейся в направлении Николаева.

Первыми на взлет пошли "Чайки". Не закончив выруливания, они с ходу ринулись в воздух. За ними с разных сторон летного поля начали разбег другие самолеты. Картина напоминала взлет большой стаи переполошившихся птиц. Поддавшись этой сумятице, я тоже начал выруливать, но потом одумался. Зачем торопиться и рисковать, столкнуться здесь - дважды два. Еще раз оценил обстановку. Бомбардировщики уходили на северо-запад. По дыму было видно, что они форсируют моторы. По-видимому, решил я, при заходе на бомбометание увидели большое скопление выруливающих истребителей, сбросили бомбы в поле.

Когда аэродром опустел, мы с Лукашевичем, в полной безопасности взлетели и взяли курс на новый аэродром в Таврии.

И вот наш полк за Днепром, в Чаплинке. На этот же аэродром перелетела еще и другая часть нашей авиадивизии. Уже около двух месяцев длится война. С приближением линии фронта полки перебазируются на другие аэродромы, все восточнее.

Вечером до личного состава полка довели оперативную обстановку. Начальник штаба докладывал ее внешне спокойно. Но мы, летчики, понимали всю сложность и даже трагичность положения. Правда, многое стало ясно несколько позже. Захватом Николаева противник отрезал от основных сил Южного фронта Отдельную Приморскую армию и некоторые части 9-й армии, в состав которой входит наша авиадивизия. Оказавшись в окружении, часть войск прорвалась через заслоны противника, а основная масса отошла к Одессе, влилась в состав обороняющих город соединений.

Ослабленное южное крыло фронта с боями отходило к Днепру, чтобы на этом водном рубеже создать оборону. Авиации была поставлена задача: помочь малочисленным наземным войскам организованно отойти и переправиться через Днепр.

На следующий день после перелета в Чаплинку полк начал штурмовку наступающего противника восточнее Николаева и Кривого Рога. На нашу часть, кроме того, была возложена задача прикрыть паромную переправу в районе Каховки. Эта переправа имела исключительное значение. В низовьях Днепра не было мостов.

С рассвета до позднего вечера мы барражировали над переправой парами, а иногда и одиночно. Внизу, около Борислава, было видно большое скопление беженцев. Они стекаются сюда с охваченного огнем правобережья низовий Днепра. В основном женщины и старики. Но для фашистских летчиков и это скопление беззащитных людей было целью. Гитлеровцы стремились сбросить бомбы на свои жертвы, потопить паром. Небольшой буксирный пароходишко, с трудом преодолевая течение, тащил за собой с правого берега на левый большую баржу, набитую людьми, повозками, домашним скотом и сельхозтехникой.

В нашем полку стала явственнее ощущаться нехватка сил. Беспрерывно посылая группы на штурмовку противника, командование не могло выделить достаточного количества самолетов на прикрытие переправы. Но каждый летчик, вылетая на патрулирование, понимал, что нельзя допустить обнаглевших фашистских захватчиков до этой переправы. Она должна жить и работать. Выполнить эту нелегкую задачу можно было, лишь проявив мужество, мастерство и новаторство. Ведь воздушный бой в то трудное время, как правило, приходилось вести одному с группой бомбардировщиков, иногда прикрытых и "мессершмиттами".

Однажды в район Каховки я пришел на большой высоте. Веду круговой обзор. Вижу, как с севера ниже меня идет четверка Ю-88. Надо заставить их сбросить бомбы до переправы! Сваливаюсь на них с форсированием мотора, "соколиным ударом". Атакую ведущего группы. Стреляю "эрэсами" и из пулеметов. Подбитый "юнкерс" бросает бомбы в поле, не долетая до переправы. По его примеру и остальные неприцельно высыпают из бомболюков свой смертоносный груз.

За счет большой скорости снова набираю высоту. Новая атака. Смотреть за подбитым вражеским самолетом нет времени, да и не это главное. Важно то, что сброшенные бомбы упали в стороне от объекта. А это уже победа, выполнение поставленной боевой задачи.

Сложнее было вести бои, когда бомбардировщики шли под прикрытием истребителей. Но и тогда задачу свою выполняли. Переправу у Каховки мы не дали разбить. Обеспечили переход на другой берег Днепра не только беженцам, но и нашим отступающим воинским частям.

Базирование двух истребительных полков, а точнее, их остатков на одном аэродроме, значительно осложняло ведение боевых действий. И наш полк перелетел на полевую площадку в Дорунбург. Стоянка самолетов располагалась рядом с машинно-тракторной станцией, забитой комбайнами. В нашем полку часть летчиков выполняла боевые задачи на штурмовиках. Уверовав в надежность броневой защиты Ил-2, летали даже одиночно на "свободную охоту". Сами искали подходящую цель, уничтожали ее бомбами, "эрэсами" и пулеметно-пушечным огнем.

Эти полеты одиночек в условиях ясной августовской погоды все же были очень рискованны. Рано или поздно они могли закончиться гибелью пилота. Да и отсутствие стрелка делало Ил-2 легко поражаемым с заднего сектора. Первым не вернулся с боевого вылета на Ил-2 заместитель командира полка Григорий Жизневский. Вскоре в воздушном бою с "мессершмиттами" погиб летчик Петр Грачев. Такая же участь могла постигнуть и Валентина Фигичева.

Однажды, после возвращения из разведки, я прибыл на КП для доклада. Вижу, вид у начальника штаба озабоченный. Офицеры обзванивают соседние аэродромы.

- Что случилось?

- Фигичев не вернулся с боевого задания, - сообщил Матвеев.

- Этого можно было ожидать. Одиночными "илами" летать в тыл противника, когда погода "миллион на миллион", нельзя. Надо было запретить такие полеты при ясной погоде, - высказал я свое мнение.

- Прекрати поучения, и без них тошно! - оборвал меня Матвеев.

Под вечер летим группой на штурмовку дороги из Николаева на Херсон. По ней беспрерывно подходят к Днепру вражеские войска. По-видимому, готовится прорыв в Крым. На обратном пути, после штурмовки, группа прошла над районом предполагаемой "свободной охоты" Фигичева. У меня теплилась надежда найти там севший Ил-2. Хотелось вывезти Валентина. Несмотря на тщательный поиск, самолет не обнаружили.

После посадки пришел на КП. Поиски Фигичева на других аэродромах не увенчались успехом. При докладе о результатах штурмовки сообщил, что летчики группы просмотрели район вероятных действий Фигичева, но не видели "ил".

- Придется мне самому завтра лететь на поиски Фигичева. Покрышкин, пойдешь со мной ведомым? - спросил у меня Иванов.

- Конечно, полечу! Хоть я и не летал ведомым с начала войны, но справлюсь, не беспокойтесь!

Утром вылетели парой на поиск. Виктор Петрович, изменяя высоту полета, тщательно осматривал местность вдоль дороги с Бобринца на Николаев и район западнее Херсона. Я все внимание сосредоточил на поиске воздушного противника. Для меня, как напарника, была понятна высокая ответственность за прикрытие командира полка от возможного нападения вражеских истребителей. Я должен лечь костьми, но не допустить к Иванову ни одного "мессершмитта". Ни одного!

Наши поиски не дали никаких результатов. "Мессеров" мы так и не встретили. Нас лишь кое-где обстреляли зенитки. Конечно, вероятность найти упавший самолет на таком большом участке местности очень низка.

Возвращаемся на аэродром мрачные. Не покидают мысли о судьбе боевого товарища. Но по возвращении нас ожидал сюрприз: на КП увидели повеселевших офицеров и... улыбающегося Фигичева.

- Вернулся! Мы волнуемся, ищем его, а он здесь строит глазки связисткам, - с укоризной проворчал Иванов.

Валентин Фигичев рассказал о своем боевом вылете. При штурмовке противника у Николаева он подвергся сильному обстрелу зениток. На самолете перебило управление рулями глубины. Однако летчик сумел перетянуть через Днепр и приземлился с убранными шасси в степи южнее Херсона. Там в стрелковой части он оставил самолет на хранение и добрался до полка.

Выйдя из КП, я высказал Фигичеву свое мнение:

- Ну что, Валя? Надо и бронированные "илы" тактически грамотно использовать. Нельзя ходить на задание в ясную погоду одиночкой.

- Это верно, Саша! Надо всегда учитывать обстановку, воевать с умом.

- Чтобы хорошо научиться воевать, думаю, не следует распыляться, ходить в бой на разных типах самолетов. Надо знать одно дело, но зато в совершенстве. Ты истребитель, и нечего тебе лезть в штурмовик.

- Ты прав. Буду воевать на "миге". На нем у меня все-таки есть боевой опыт, - твердо заявил Фигичев.

Вернулась в полк группа сотрудников и охраны штаба, выехавшая из Березовки после нашего перелета в Тузлы. Они наскочили на прорвавшихся на юг немцев, сожгли штабной автобус, секретные бумаги, в том числе и с итогами боевых действий полка с начала войны. Все данные о сбитых нами самолетах и подтверждения о них, об уничтоженной боевой технике при штурмовках сгорели. Эта группа штабных офицеров не смогла пробиться на восток и ушла в Одессу, а оттуда переправилась в Севастополь, и лишь затем добралась к нам, в Дорунбург.

Старший штабной группы был строго наказан, но это не воскресило результатов наших двухмесячных боевых действий. К счастью, знамя полка перевозилось с основным составом штаба под руководством Матвеева. А то бы не избежать беды.

В последние дни нашего базирования в Дорунбурге полк переключился на боевые действия по понтонным переправам противника, форсировавшего в нескольких местах Днепр. Оттесняя на левобережье реки наши части, гитлеровцы создали плацдарм для вторжения в Крым.

Помогая обороняющимся войскам, мы штурмовали переправы и скопления войск врага на плацдармах. Но сил у нас было мало как на земле, так и в воздухе. Противник рвался к Крыму, оттесняя нашу пехоту к Перекопу и в сторону Мелитополя.

Боевая работа велась напряженно, с раннего утра и допоздна. Мы страшно уставали, использовали для отдыха каждую свободную минуту. Пока техсостав заправлял самолет горючим и боеприпасами, я прилег и тут же уснул. После прошедшего дождя земля оказалась сырой и я простудился. Еще два дня летал на задания с температурой, головной болью и сильным насморком. В санчасть решил не обращаться. Не хотелось прекращать боевые вылеты в этой сложной обстановке.

В таком состоянии мне пришлось вылететь на перехват появившегося около аэродрома разведчика Ю-88. Взлетел, как говорят, по-зрячему. С "юнкерса" меня заметили. Экипаж сбросил в поле бомбы и самолет скрылся в облачности. Не видя противника, решил выйти за облака, перехватить его там. Вошел в облачность. Иду на пределе набора, а верхнего края все нет. От резкого перепада давления в ушах сверлит боль.

Вот и чистое небо. Тут же увидел разведчика впереди и выше себя. Начал набирать высоту, пошел вдогон. Но вражеские летчики обнаружили меня. Это было нетрудно, "миг" хорошо просматривался на фоне облаков. "юнкерс" круто спикировал и опять вошел в облачность. Я перевел свой "миг" вслед за "юнкерсом". Боль в ушах нарастала, отдавала в плечи. Вдруг почувствовал резкий и сильный болевой удар в ушах. В глазах потемнело и на какое-то время я потерял пространственную ориентировку. Позже понял, что резкое снижение с высоты более трех тысяч метров и создало такую боль. Я оказался в каком-то обморочном состоянии и с трудом вывел самолет из пикирования. В горизонтальном полете на небольшой высоте стало легче. Осматриваюсь вокруг, но "юнкерс" не видно. Сажал самолет тяжело. А когда зарулил на стоянку, то сил выйти из кабины уже не было.

- Что случилось, товарищ командир? - испуганно спросил подбежавший Чувашкин. Он всмотрелся в меня. - Вы же больной! Идемте в санчасть. В таком виде летать нельзя.

Я почувствовал, что заболел, и сопротивляться было глупо.

- Помоги выбраться из кабины. Дела, брат, плохи...

В санчасти, расположенной в домике конторы машинно-тракторной станции, меня встретила полнотелая врач. Сразу же измерила температуру. Ахнула:

- У вас тридцать девять градусов! Как же вы летали? Немедленно ложитесь! Будем лечиться.

- Хорошо! Только позвоните в штаб, Иванову, сообщите, что болен.

- Не волнуйтесь! Все будет сделано.

На третий день температура стала нормальной. Я попросил врача вернуть обмундирование, считая себя уже здоровым и годным для боевой работы. Врач же уговаривала меня еще полечиться пару дней. Наш спор был неожиданно прерван взрывами бомб. От ударной волны с жалобным звоном полетели стекла из окон. Врач проворно схватила носилки, упала на пол и укрылась ими. Я едва удержался от смеха, подумал, что вот уж воистину утопающий хватается за соломинку.

Через три-четыре минуты сконфуженная женщина стрелой вылетела из палаты, а я, проворно набросив больничный халат, решительно направился на стоянку эскадрильи. Поговорил с летчиками о делах. Узнал, что произошло. Оказалось, что группа Ме-109, по-воровски выскочив из облачности, сбросила около десятка бомб с высоты более тысячи метров и снова скрылась за облаками. К счастью, действовали они в спешке, не прицельно. Бомбы упали в стороне от стоянки. Никто не пострадал, повреждений техники также не было.

"Чего ж они напугались? - думал я. - У нас на аэродроме ведь нет ни одного зенитного пулемета. Видно, хваленые асы нередко проявляют храбрость лишь тогда, когда ловят "легкую добычу".

Вскоре летчики группами взлетели на штурмовку, в том числе и на моем "миге". Поговорив с техниками, "отведя душу", направился снова в санчасть.

Вдруг мое внимание привлек звук работающих авиамоторов. С запада, в направлении опустевших стоянок, подходила к аэродрому шестерка Ю-88. "Надо укрыться", - решил я. И не зная о траншеях и ровиках, устроенных техсоставом, решил просто ничком лечь на землю. Посыпались бомбы. Чувствую, полоса взрывов надвигается все ближе ко мне. "Вот и конец", - подумал я и плотнее прижался к земле. Примерно за полсотни метров от меня взрывы прекратились и бомбардировщики ушли на север.

Вернувшись в санчасть, потребовал свое обмундирование.

- Что вы так торопитесь? Вам необходимо еще подлечиться, - протестовала врач.

- Дорогой доктор! Не хочу погибнуть как куропатка. Вам тоже надо перебираться из этого помещения. Рядом с вашей санчастью сосредоточены уборочные комбайны, а немцы их принимают за боевую технику и бомбят. Немедленно уходите отсюда!

В эскадрилью прибыл кстати: как раз в это время противник с плацдарма у Каховки перешел в наступление на Перекоп. Полк после утренней штурмовки сел на аэродроме западнее Мелитополя, у села Нижние Серагозы. Мы понимали, что расположимся здесь на короткое время.

Утром все группы истребителей вновь ушли на штурмовку. Техсостав и воины батальона аэродромного обслуживания убыли на новую точку. Подходило время и моего вылета на разведку. И надо же - такая курьезная обстановка: с раннего утра приблудился к моему самолету небольшой поросенок. Он путался под ногами и хрюкал, надеясь поживиться харчами. Я остановился даже, с сожалением уставившись на осиротевшее животное. Что с ним делать? Оставлять немцам на закуску? Застрелить?.. Жалко. Не придумав ничего другого, я связал ему ноги и пристроил за бронеспинкой. Так мы вдвоем и слетали на разведку. В Нижних Серагозах, доложив результаты, попросил заведующего летной столовой забрать моего необычного пассажира. Он пообещал подкормить повизгивающего от голода попутчика.

За ужином, не выдержав, рассказал летчикам историю с поросенком. И пожалел, конечно: лучше бы уж промолчать.

- Ну, Сашка! Если бы "мессеры" знали, кто с тобой летит, они бы уж ни за что от тебя не отстали.

- Ладно!.. Хватит смеяться над моим напарником. Я из-за него весь полет выполнял только на бреющем, все берег его, чтобы не задохнулся на высоте.

В Нижних Серагозах поработали пару дней - и снова на новый аэродром.

Противник, прорвав нашу оборону на Днепре, нанес главный удар в направлении Крыма. Своим левым крылом он вел наступление на Мелитополь. Это и вынуждало нас к перебазированию. За последнее время полку часто приходилось вылетать с одного аэродрома, наносить штурмовые удары, а садиться на другом. Техсостав и батальон аэродромного обслуживания уходили на новое место базирования иногда под разрывами снарядов.

Моя группа, успешно выполнив штурмовой удар по колонне автомашин с пехотой, приземлилась на летное поле около Астраханки. Нас никто не встретил, на аэродром еще не успела прибыть передовая команда.

Замаскировав самолеты, мы провели разбор действий летчиков в боевом вылете. К этому времени подъехала санитарная машина с врачом и медицинскими сестрами. Все повеселели - было с кем поболтать на отвлеченные темы. После боя полезно немного развеяться.

В стороне от аэродрома послышался гул самолета и показался УТИ-4. Он так прижимался к земле, что казалось, зацепит за лесопосадки.

- Летит Осипенко! Будет нам сейчас разгон за бездеятельность, - предупредил я летчиков.

- Не стоит волноваться! Смотри, как опасаются "мессеров". Не зацепились бы за землю-матушку, - забеспокоился Лукашевич.

Через минуту, при приземлении, УТИ-4 вдруг накренился и, чиркнув крылом о землю, поднял облачко пыли. Послышался треск ломающегося самолета. Все мы бросились к нему. Самолет был поврежден серьезно, но летчик и комдив отделались небольшими ранениями.

Мы помогли медикам усадить пострадавших в машину, и санитарный автобус быстро направился в село.

- Ну, Лукашевич! Накаркал ты несчастье, - упрекнул я товарища.

- А при чем здесь я? Это они сами себя подвели. Излишняя осторожность в летном деле только вредит...

Вскоре прибыла передовая команда технического состава и батальона аэродромного обслуживания. Самолеты были заправлены горючим, заряжены боекомплектом патронов. На машины подвесили бомбы. Моя группа снова вылетела на штурмовку противника.

К вечеру в Астраханку перебазировался полк и БАО. С раннего утра снова начались боевые вылеты на штурмовку наступающих на Мелитополь гитлеровцев. А я, в паре с Гроссулом, вылетел на разведку в направлении Каховки, а оттуда к Перекопу. Особое внимание уделили поиску противника западнее Мелитополя. Положение в Таврии ухудшалось. Немцы пробивались к Сивашу, стремясь полностью отрезать Крымский полуостров. Западнее Мелитополя, прорвав слабую оборону наших войск, вражеские колонны, поднимая на дорогах облака пыли, продвигались к городу. Для задержки их требовалось оперативное воздействие нашей авиации, активная помощь с воздуха обороняющимся соединениям.

Вся истребительная авиация была брошена на штурмовые действия. Мы делали все, чтобы не позволить головной колонне противника прорваться в Мелитополь. В полдень для удара по основным силам врага вылетела группа бомбардировщиков СБ. Наша четверка истребителей сопровождала ее. Мы знали, что в их бомболюках находятся контейнеры, загруженные колбами с зажигательной смесью "КС". Бомбардировщики точно вышли на цель и нанесли массированный удар по головной части колонны танков и автомашин. Впервые мы увидели эту эффектную картину. Некоторые стеклянные колбы с зажигательной смесью, сталкиваясь в воздухе, разбивались. Смесь загоралась, образуя гирлянды белого дыма. Они жгутами шли к земле. Большое скопление техники противника было точно накрыто этим ударом. Сквозь белый дым от "КС" проступили столбы черного смрада от горящих автомашин и танков.

Выполнив задачу по сопровождению СБ, мы, быстро заправившись горючим и подвесив бомбы, взлетели вновь. Теперь уже на штурмовку той же колонны противника. Вот уже первым в пикирование перешло звено Фигичева. За ним должна идти моя тройка. Как всегда, перед ударом по наземной цели я осмотрел небо. С южного направления, прикрываясь солнцем, на нас шла восьмерка "мессершмиттов". Предупредив летчиков эволюциями самолета об опасности, я сбросил бомбы с горизонтального полета. Энергичным боевым разворотом влево моя пара пошла в лобовую атаку. Третий летчик звена, Александр Гроссул, развернулся вправо и оторвался от нас. Он точно повторил ошибку Карповича под Кодымой.

"Мессершмитты" лобовой атаки не приняли и пытались нас обойти. Я иду за ними в правом развороте и вдруг вижу, что ведущая пара вражеской группы заходит в хвост самолету Гроссула. На большой скорости за счет форсирования мотора проскакиваю мимо ведомого пары "мессеров" и бью очередью с короткой дистанции по мотору и кабине ведущего. Не успел я выйти из атаки, как левее крыла моего самолета пронеслась дымовая трасса и послышался легкий удар по самолету. Все же второй Ме-109 успел зацепить меня своей очередью.

Где-то внизу звено Фигичева штурмовало врага на земле, а мое связало боем группу, вражеских истребителей. И на этот раз на противника оказало психологическое воздействие уничтожение в начале схватки командира группы. Атаки "мессершмиттов" были неуверенными, вялыми.

Вскоре вражеская шестерка прекратила бой и взяла курс на запад. Лишь один Ме-109 настойчиво атаковал звено при отходе к Мелитополю. Но мы, применяя маневр "ножницы", отразили эти попытки.

Перед ужином, как всегда, командир полка информировал нас об итогах боевого дня. Он передал нам благодарность от наземного командования за успешные действия истребителей и бомбардировщиков, задержавших наступление немцев на Мелитополь. Противник сумел лишь перерезать железную дорогу между городом и Крымом, захватив станцию Акимовку. В заключение Иванов сообщил:

- А Покрышкину командование наземных войск прислало благодарность и подтверждение на сбитие немецкого аса, награжденного Железным крестом.

- Что, летчик попал в плен? - спросил Гроссул.

- Нет! Он был убит в воздухе.

- Это хорошо!.. Убитый фашист лучше, чем пленный. Теперь понятно, почему так настойчиво нас преследовал один из "мессеров". Хотел расплатиться с нами за своего ведущего...

Утром инженер сообщил, что мой самолет получил в бою повреждение и требует ремонта. Бронебойный снаряд попал в верхнюю обшивку крыла, сделал поперечную выемку в лонжероне. Была нарушена прочность плоскости. Иванов вызвал меня и поставил задачу:

- Перегонишь своего "мига" в наши полковые мастерские в Володарском. Там проверь подготовку молодых летчиков и подучи их. Через пару дней заберешь и привезешь в полк. Пора молодое пополнение вводить в бой.

На аэродроме в Володарском меня окружила молодежь, направленная на дополнительную отработку техники боевого применения "мига". В авиашколе приемы воздушного боя пилоты не освоили и фактически не были готовы к тому, чтобы участвовать в борьбе с врагом. По имеющимся в полку данным, этот пробел был устранен.

- Ну, как с подготовкой? - спросил я у летчиков.

- Готовы к выполнению любых боевых задач! - бодро доложил Никитин как старшина группы. - Товарищ старший лейтенант, заберите нас на фронт!

- Если хорошо подготовлены, то вылетим в полк.

- Мы здесь научились вести воздушные бои, стреляли по целям на земле. Вот бомбометание не отработали, нет полигона.

- Практическим бомбометанием будете заниматься на фронте. Сегодня проведем занятия по тактике, а завтра будет проверка техники пилотирования в бою с воздушным и наземным противником, - разъяснил я задачи, которые наметил решить за два дня пребывания в Володарском.

- Скорее бы на фронт!.. Так хочется подраться с "мессерами"! - восторженно высказал чернявый летчик.

- Супрун? Я не ошибся? Посмотрим, как ты оправдаешь в боях фамилию твоего знаменитого земляка, летчика-испытателя Степана Супруна. Он здорово дерется с немцами на Западном фронте.

- Степана Павловича Супруна уже нет. Он погиб в воздушном бою и награжден посмертно второй медалью Героя Советского Союза, - скорбно поведал мне эту печальную новость Никитин.

Ошеломленный неожиданным сообщением, я растерянно смотрел на летчиков. В сознании не укладывалось, что могли сбить такого мастера пилотажа и снайпера воздушной стрельбы. Мысли опять вернулись к устаревшей тактике истребителей, рекомендованной довоенными наставлениями и инструкциями. Да плюс еще отсутствие радиосвязи на наших самолетах. Вероятно, в этом таилась и причина гибели Супруна.

Никитин, догадываясь о моем состоянии, спросил:

- Вы встречались с Супруном, знали его?

- Больше чем знал!.. Все! Разговоры кончаем. На занятия.

До позднего вечера, используя модели самолетов, осваивали тактику истребителей. Старался довести до молодых летчиков все то новое, что было выработано в боях с гитлеровскими асами. Не стеснялся говорить и об устаревших приемах, ссылался на опыт лучших летчиков нашего полка.

На следующий день начались полеты на отработку техники пилотирования. Главное внимание уделил энергичному выполнению маневра в бою. К вечеру, после учебных воздушных боев, облетал свой отремонтированный "миг". Показал молодежи, как наносится по наземной цели скоростной "соколиный удар". У самой земли дал очередь по мишени-макету. И надо же такому случиться - вдруг влетел в стаю скворцов. Сразу же повел машину на посадку. Еще в полете увидел вмятины. Теперь придется менять две плоскости крыла.

На земле еще раз осмотрели повреждения. Маленькие птицы при столкновении с самолетом, летящим на большой скорости, наносят серьезные повреждения. Пришла мысль: надо быть осторожным при нанесении "соколиного удара" в боевых условиях. Сейчас, осенью, начинается перелет птичьих стай. Столкновение с ними может закончиться очень плохо.

Вечером съездил в Мариуполь. Познакомился с городом металлургов. Он жил напряженной трудовой жизнью, выплавлял сталь для фронта. О войне напоминали замаскированные здания, заклеенные полосками бумаги окна и множество военных плакатов и лозунгов. Удастся ли нашей армии удержать Мариуполь, не отдать город фашистам?

Утром, облетав снова свой самолет, вылетел с пополнением в Астраханку. Молодые летчики летели парами с превышением одна над другой, с небольшим уступом от фронта. Приятно было видеть, что мои занятия пошли впрок. Ведущие Никитин, Труд, Супрун и Бережной умело маневрировали своими парами. Хотелось, чтобы молодежь грамотно использовала технические приемы, которые родились в боевой обстановке, добивалась побед.

Понимал состояние молодых летчиков. Ребята жаждут сразиться с врагом. За эти дни я проникся к ним отеческой заботой, передал им все, чему научился сам, что освоили летчики части за тяжелые месяцы войны. Они вступают на боевой путь лучше подготовленные тактически, чем мы, когда начиналась война. За новое мы заплатили кровью, гибелью товарищей. И они должны умело использовать бесценный боевой опыт.

В Астраханке молодежь уверенно села парами. Всей группой прибыли на КП, чтобы представиться командиру полка. Виктор Петрович внимательно присматривался к каждому, тепло пожимая руку.

- Ну, как они подготовлены? Можно их посылать на боевые задания? - спросил у меня Иванов.

- Вначале только с опытными летчиками. Рвутся встретиться с "мессерами".. Вот только бомбометание практически не отрабатывали.

- Этому здесь быстро научим. Началось наступление наших войск. А у нас в полку не хватает силенок для поддержки пехоты. Веди свою соколиную стаю на Акимовку. Там просят нашей поддержки. Надо помочь выбить противника из кирпичных зданий. Действуй!..

Пока в штабе я уточнял задание, под самолеты были подвешены сигарообразные контейнеры. Вся группа подготовилась к вылету. Я обратил внимание Чувашкина на необычный вид бомб. И почему подвесили их?

- Такое было приказание.

- Ну, раз так приказано, то будем выжигать фрицев горючей жидкостью. Поджарим их сейчас!

Летим. Мы с Гроссулом парой на "мигах", за нами - восьмерка молодых летчиков на И-16. Внизу, в разрывах облаков, станция Акимовка. Противник, приспособив для обороны кирпичные здания и фундаменты домов, упорно сопротивлялся нашим частям. Надо выкурить гитлеровцев из оборонительных сооружений и помочь бойцам захватить этот важный опорный пункт.

Вытягиваясь в цепочку, с полукруга пошли в пикирование. У самой земли сбрасываем зажигательные бомбы. Огонь сразу же охватил опорный пункт. Плотный белый дым от "КС" ослепил огневые точки. Наша пехота поднялась в стремительную атаку. Гитлеровцы панически удирали со станции. Мы расстреливали их из пулеметов и пушек до полного израсходования боекомплекта.

В этот день наша группа произвела еще два вылета на поддержку наступающих стрелковых частей западнее станции. Вечером пришла благодарность от наземного командования за помощь в освобождении Акимовки.

Молодые летчики ликовали: первые боевые вылеты и благодарность. В последующие дни группа в полном составе наносила штурмовые удары по огневым точкам врага, скоплениям автомашин и артиллерии на позициях. Так в боях вчерашние птенцы обретали крылья.

Дальше