Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Объятия спрута

В Пирятине

Голова моя шла кругом. Важные сведения. Доложу, как встречу командира батареи. Он сообщит штабу... Но, шагая дальше, я понял, что все это, по-видимому, уже известно нашим старшим командирам. Боеприпасы, горючее, продовольствие, необходимые нам, перестали поступать. Тыловые склады отрезаны... остались на той стороне заслона, образованного в тылу наших войск немецкими танковыми группами. И положение очень серьезно.

Вместе с толпой я оказался среди горящих хат. Окраина Пирятина. Городок разрушен бомбами «юнкерсов» до основания. Улица во всю длину забита техникой и вооружением. Машины, тягачи придавлены к земле, сплюснуты огненным смерчем. Порыжевшие в пламени капоты, дверцы, кузова обуглены, курится под низом резина колес. Дома, вместо стен — кучи кирпичей. Торчат дымоходы, деревья стоят вдоль тротуаров, воздев к небу изуродованные в огне, обломанные ветви.

Скоро я попал во двор, обнесенный каменной стеной. С шумом и треском пылали постройки. Дымили машины. Куда идти? [276]

Где-то здесь, в развалинах, находятся командир 6-й батареи или начальник штаба 2-го дивизиона. Они не могли уйти дальше, преодолеть по воздуху эти препятствия.

Я перелез через стену, оказался на улице. В дыму и пламени передвигались люди, группами и в одиночку, в поисках объездов, товарищей или начальников. Люди прыгали с одной машины на другую.

В девять часов утра я вышел в огород. Можно ориентироваться. Я находился в северной части города.

Послышался гул. Самолеты. Начиналась бомбежка. «Юнкерсы» сбрасывали свой груз без всякого разбора на улицы, запруженные машинами. Потом принялись обстреливать из бортового оружия.

Штурмовка затягивалась. Я решил отказаться от первоначального направления и повернул к западу, намереваясь обойти окраину. Во дворе — 107-миллиметровое орудие. На щите полковая эмблема.

Орудие 1-го дивизиона. В огороде еще одно. Кажется, младший лейтенант Зайцев.

— Давайте сюда, в окоп, — он указал на «юнкерса», — того и гляди, зацепит за крышу.

«Юнкерс», завывая, вышел из пике.

— Где ваши орудия? Что слышно? — стал спрашивать Зайцев.

1-я батарея пришла в Пирятин вчера под вечер. Час назад старший лейтенант Плешаков вместе с командиром батареи осматривал позиции. Нет горючего; если удастся заправить баки, батарея переправляется через Удай на северную окраину Деймановки, где сосредоточивался 1-й дивизион.

— ...подъезды к мосту закрыты. Но это не помеха... ехать не на чем... Вчера простоял полдня, остановил цистерну. Начался налет, все разбежались, я открыл кран, хлынула солярка. Спрашиваю хозяина-техника, куда он ее везет? «Что же, на землю вылить? — ответил он. — Хотите, берите». Явился старший лейтенант Полоухин, разделил на всех. Тягач без горючего застрял в воротах.

В 1-й батарее — два орудия. Развернуты на позициях. Брустверы окопов укрыты ботвой. Хлопают выстрелы. Расчеты стреляли по самолетам.

— Командиров орудий послал на поиски дизельного топлива... От нечего делать веду наблюдение. За последний час к мосту со стороны Киева прошло свыше ста машин... Говорят, будто мы окружены. Те командиры, — он указал на [277] людей, сидевших под деревьями, — пришли из Лохвицы. Утверждают, там немцы.

Я рассказал о том, что слышал от штабных командиров.

— Ну и заваруха... — вздохнул Зайцев. — Что же будет? Опять, видно, придется прикладами, как под Емильчином... эх, где наша не пропадала...

Зайцев указал дорогу на КП 1-го дивизиона.

— ...тяните орудия свои... будем вместе, да и людей в случае чего больше, — закончил он.

На КП я попал к началу очередного налета. Командир дивизиона ушёл к мосту. Старший лейтенант Полоухнн осведомлен о местонахождении моих орудий. Сведений о 2-м дивизионе он не имел.

Солнце поднялось довольно высоко. Блуждать в дыму не было смысла, и я повернул обратно. В огороде по следу тягачей 1-й батареи буксовал штабной ЗИС.

За время моего отсутствия орудия продвинулись на триста метров. Расчеты рубили ольху, мостили гать. Васильев, кажется, собирался оставить дамбу и напрямик лугом выйти на северную окраину Пирятина.

Орудия зажаты. Для съезда с дамбы мал радиус разворота. Командиры-танкисты под деревьями кричали:

— Лейтенант... машина перевернется!

Я тоже опасался этого и ускорил шаг. Летят «юнкерсы». Загрохотали разрывы бомб. Мелькнули болотная грязь, какие-то обломки. Горячий густой дым заволок дамбу.

Тягач полз вниз по откосу, позади — орудие, полуопрокинутое на колесо. Сидевший за рычагами Васильев пытался выравнять его, но не успел. Орудие перевернулось вверх колесами.

На дамбе полыхает пламя. Раздавались крики. Искры осыпают второй тягач. Васильев принял рычаги.

Ему удалось вырулить и съехать вниз. Следом двинулся тягач 4-го орудия. Бомбежка переместилась на окраину. Стал затихать вызванный ею переполох. Два орудия стояли на лугу, а опрокинутое? Рядом горит машина. Артмастера рубили шкворневую лапу стрелы.

Наконец, орудие поставлено на колеса. Оборваны цапфы, которыми люлька со стволом удерживалась на нижнем станке. Ствол с помощью лямок и подсошниковых брусьев удалось установить на место. Полуторатонная махина держалась только за счет упора в проеме щита.

Пока расчеты были заняты орудием, тягач погрузился в болото. На поверхности оставалась только часть кабины. [278]

В помощь подошли оба тягача. Наспех устроенный настил не выдерживал их тяжести. Нужны бревна.

Примеру Васильева последовали колесные машины. Спасаясь от пламени, они начали съезжать с дамбы. Но почва на лугу была явно не для колес.

Васильев вытаскивал тягач. Нужно привезти поврежденное орудие в район позиции 1-й батареи.

Огороды рядом. Оба орудия продвигались по настилу. Оставалось замостить последний небольшой участок. Началась бомбежка.

«Юнкерсы» сбросили бомбы и со всех сторон ринулись на штурмовку. Они засыпали трассирующими очередями забитую сплошь дамбу, обочины и луг с застрявшими машинами.

Орудия продолжали двигаться дальше мимо 1-й батареи. В район ОП остался только один путь — в объезд Пирятина.

Северо-западная часть Пирятина разрушена гораздо меньше, прямая улица просматривается на 1,5–2 километра. Стрелка указывала направление на киевскую дорогу.

Ни пламени, ни дыма. Не слышно удушающей вони. Во дворах пусто. На всем протяжении улицы насчитывалось не более двух-трех десятков сожженных вчера-позавчера машин.

Предпоследняя ОП

Тревожные взмахи сигнальных флажков заставили меня подать команду «Стой!» В чем дело? Васильев не собирался вылезать из кабины. Что с ним? Я подошел.

— Товарищ лейтенант... нужно остановиться.

— По какому случаю?

— ...растянем колонну. Тягачи остановятся... по моим расчетам горючее израсходовано.

Я не имел ни малейшего понятия о том, что происходит. Как поступать огневым взводам, мне лично? Идти дальше на южную окраину Пирятина в район сосредоточения? В баках пусто. И что делать, если не удастся раздобыть горючее?

— ...займем огневые позиции... вот... в саду, — продолжал Васильев, — укроем людей... вдруг «юнкерсы» нападут. — Он спросил водителя: — Дотянет туда... в сад?

Водитель оглядел досыльник, которым взбалтывалось содержимое бака. [279]

— Товарищ лейтенант, так точно...

— Сколько осталось?

— Километров на десять... двадцать.

— Говорите наличие...

— Товарищ лейтенант... кто его знает... на конце палки... не видно... может, литров семь, десять.

— Стой!

Огневые взводы не в состоянии двигаться дальше. Орудия приведены в боевое положение, развернулись под деревьями. Васильев построил людей, нужно объяснить задачу. Что сказать о противнике, своих войсках?

— ...ОП занята затем, чтобы укрыть людей на случай нападения с воздуха и принять меры для продолжения марша в район сосредоточения. Я был в штабе первого дивизиона, его подразделения получили приказание переправиться обратно на восточный берег реки Удай...

Над головами разворачивалась очередная стая «юнкерсов», но, кажется, никто не обращал внимания. «Что творится на белом свете? — читалось в глазах людей. — Куда ты завел нас? Зачем эти переходы с одного места на другое, третье, пятое, десятое, если нет снарядов и горючего? Мы спасаемся от гибели, или идем навстречу ей? И кому это все на руку, нашему командованию или немцам? Где наше начальство? Налеты учащаются, все больше пламени и все меньше смысла!»

Молчал Васильев, молчали огневые взводы.

— По местам, начать занятия!

Наступал жаркий безоблачный день. Половина людей отправлена на поиски продовольствия, снарядов, патронов, горючего. Остальные долбят твердую, глинистую землю.

Васильев ушел к 1-му орудию на дамбе, он намерен перетащить на ОП все, что оставили огневые взводы.

* * *

Расчеты несли службу так же, как месяц назад, когда существовали необходимые для этого предпосылки: боеприпасы, горючее, пища, функционировала система управления и обеспечения, когда боевые задачи имели смысл. Расчеты подчинялись требованиям дисциплины. Усилия их были оправданы вполне очевидными для каждого обстоятельствами и не вызывали сомнений.

Но течение событий вышло из-под контроля. На протяжении многих дней огневые взводы непонятным образом изолированы. Снабжение прекратилось. Контакт с противником потерян. Колонны куда-то идут, подвергаются бомбежкам. [280]

Должностные лица не в состоянии объяснить, что происходит.

Начальники и руководители всех сортов, почти все, убеждены в том, что рядовой состав обязан повиноваться во всякой обстановке. Его принуждает к этому закон, но начальники весьма часто забывают одну важную истину: подчинение базируется на основе признания интересов обеих сторон и общих интересов. Начальник обязан обеспечить определенные предпосылки для службы подчиненных. Нельзя, скажем, принуждать орудийный расчет вести огонь из 107-мм пушки или требовать, чтобы орудие двигалось, если интендант, т. е. тот же начальник — координация его дело — не доставил снаряды для орудия и топливо для тягача.

Это совершенно очевидно, но всякий закон сам по своей сути порождает исключения. В принципе начальник обеспечивает снабжение боеприпасами, горючим и всеми прочими материальными ресурсами войны. Однако в отдельных случаях начальник вправе ожидать, что подчиненные командиры сверх своих должностных обязанностей возьмут на себя функцию самообеспечения, если, разумеется, подчиненные преданы службе в такой же мере, как начальник.

А если нет, если длительное перенапряжение привело людей в состояние крайнего ослабления? И в этом случае начальник не отрекается от своих полномочий, он уверен в собственной правоте, взывает к совести подчиненных и требования свои подкрепляет уже доводами личного характера.

Орудийные номера выражали недовольство неразберихой. Со стороны отдельных лиц подобные проступки замечались и раньше, но не так открыто. По-видимому, предел выдержке близок, а, возможно, уже перейден. Некоторые считают, что отдельные требования воинского порядка следует упразднить, поскольку они представляются бессмысленными на фоне происходящих событий.

Призыв жертвовать жизнью за светлое будущее, по их мнению, не уместен в условиях, когда система управления войсками не обеспечивает их минимумом того, что необходимо для ведения боя, ею самой утвержденному. Она побуждала сражаться, но когда силы воина на исходе, она устранилась, перестала функционировать, она бросает его на произвол судьбы.

Орудийные расчеты обучены правилам поведения на ОП и на марше, им, к примеру, запрещалось оставлять свои места. Между тем десятки тысяч людей идут по обочинам, не утруждая себя солдатскими заботами, останавливаются когда [281] хотят, участия в стрельбе по «юнкерсам» не принимают, обращаются к местным жителям с просьбами, отдыхают у колодцев.

Почему эти люди пользуются преимуществами? Необходимо объяснить орудийным номерам. Молчание начальников, уклончивые ответы подрывают доверие к принципам воинской морали, на которых зиждется сознание долга. Воинская присяга обязательна для всех, власть ее простирается дальше, орудийный помер не должен думать ни о чем другом, кроме интересов службы, когда он поставлен перед выбором.

Люди, бредущие на обочинах, ослаблены, то, что они не осели на тяжком пути отступления в деревне, как делало большинство, говорит в их пользу. Они не выдохлись, теплится в душе надежда, еще способны сражаться. Были, по-видимому, причины, если они отстали от подразделений, может быть, затерялись в хаосе, царящем на дорогах. Они в худшем положении, чем орудийные номера, и нуждаются в сочувствии, но они не пример для орудийных номеров. Желание опуститься до их уровня равнозначно уклонению от службы и наказывается так же, как всякое другое проявление малодушия и низости.

Для таких как Васильев и Зайцев все это само собой разумеется. Уровень физической подготовки командиров выше, чем рядового состава, крепче дух. Они безропотно несут тяготы войны. Но орудийным номерам тонкости военной психологии мало доступны. Рассуждение на эту тему отвлекает ненадолго. После трех-пяти налетов сомнения наступают снова и снова тревожат усталую душу.

Мне жаль орудийных номеров. Но чем я могу помочь им? Сослаться на обстановку? Говорить о том, что слышал от штабных командиров?

Лица, посвященные в замыслы высших командиров, не испытывают ни двойственных чувств, ни угрызений совести. Штабные деятели знали обстановку в обобщенном виде и могли наверняка предсказать ее развитие на ближайшие дни и недели. То, что имело место у села Каплинцы и на всем пути к Пирятину, равно как и то, что происходит в боевых порядках частей, продолжавших сопротивление, по их мнению, не представляет ничего особенного. Издержки очередного этапа войны, может быть, неприятные, но их следует принимать такими, как есть. И сокрушаться незачем.

Подполковник и его спутники держались весьма бодро и уверенно. Па «юнкерсов» реагировали так же, как и все прочие, и не выказывали чрезмерного беспокойства. Ясно, [282] они готовы выполнить свой долг так же, как делали прежде.

Внешний вид, решимость лиц, по-видимому, влекли к ним людей. В толпе я видел немало тех, кто потерял всякий интерес к происходящему. Громадные масштабы событий на фронте в тысячу километров и итоги, обрисованные батальонным комиссаром, заставляли забыть невзгоды, мысль приобщается к пониманию общих усилий. Я чувствовал облегчение. Жертвы 6-й батареи и всех, кто находился в этой бесконечной колонне, не напрасны. Наши войска двигались, следовательно, связывали противника. Впереди — новые испытания, они по плечу лишь тем, кто обладал силой и твердостью убеждений.

Где мои начальники? Я прыгал в пламени с одной машины на другую на протяжении всей улицы и встретил только Зайцева.

Стоит ли говорить огневым взводам?.. Нет... мои сведения нуждаются в санкции старших и едва ли избавят людей от уныния. Орудийные номера должны нести службу, как прежде. То, что происходит на дороге — их не касается. Явится командир батареи, тогда — другое дело, он мой начальник, а пока — продолжать оборудование.

* * *

Во двор вбежал встревоженный Васильев.

— Тягач вдребезги... разорвалась рядом бомба... А люди?

— Остался Орлов и два орудийных номера. На дамбе говорят, что немцы в десяти километрах от Пирятина...

Васильев забрал запасной тягач, уехал. Люди продолжали работу.

Со стороны Киева время от времени подходили машины, оставляя в неподвижном воздухе тучи густой, не оседающей пыли. Кружат стаи «юнкерсов». Один за другим неслись вниз и, сбросив бомбы, взмывали в небо, потом снова возвращались в круг и продолжали свою дьявольскую карусель.

Прибыло 1-е орудие. Что с ним делать? К стрельбе орудие не пригодно. И транспортировать нельзя, если не удастся скрепить жестко ствол с лафетом.

Артмастера ходили вокруг, качая головами. Толстый, негнущийся кусок буксирного троса пружинил, выскальзывал из петли. Очевидно, удержать таким способом полуторатонный ствол невозможно.

— Ставьте стяжки... выбирать зазоры, плотнее охватить ствол, — Васильев снял на ходу снаряжение и направился к колодцу. — Смолин, черпните ведро. [283]

Васильев фыркал, летели брызги. Умылся, присел под кленом.

В огневых взводах — два исправных орудия, три тягача, 28 рядовых и сержантов, девять шрапнелей, непригодных к использованию из-за вмятин на стенках гильз. В баках около 15 литров горючего.

Выстрелы собраны!

Я сказал Васильеву о том, что слышал из разговора штабных командиров, они рассматривали обстановку вполне оптимистически. Васильев молчал.

— Значит, дела не так уж плохи, если немецкое командование вынуждено у нас в тылах гонять свои танковые дивизии...

— Да, катилась телега к Москве... будто лошади непослушные, поворотили ее на Киев.

— ...должно быть, поклониться святым местам, — невесело улыбнулся Васильев.

Едва ли. Цель заключается, вероятно, в чем-то другом. Батальонный комиссар говорил...

— ...а потом... снова на Москву? — Васильев не слушал. — Стрелять-то чем? А нам придется стрелять, и скоро, — сумрачное лицо его стало суровым.

Васильев принялся чистить одежду, отдирал комья грязи. Выгоревшая ткань вся в разномастных пятнах. Покончив с одеждой, Васильев стал тереть щеткой размокшие в болоте сапоги.

— Нам нужно поговорить с людьми... придется вступать в бой... Знают расчеты?

— Нет, не знают.

— Нужно предупредить...

— О чем?

— Противник близко. Нужно готовиться к самообороне, — настаивал Васильев. — Хотите я поговорю?

Если готовиться к стрельбе, то на деле. С минуты на минуту подойдут поисковые группы.

Орлов собрал орудийные расчеты, водителей — 12 человек.

— ...пути снабжения перерезаны, — говорил Васильев, — немецкие танки прорвались в тылы наших войск и заняли многие узловые пункты. Мы находимся в положении окруженных. Нужно дорожить каждым патроном, каждым снарядом и каждый литром горючего, каждым человеком... Но [284] дорожить имеет смысл при условии, если мы сохраним дисциплину... Никаких разговоров и жалоб... Спасение для нас... в дисциплине! Думаю, вы слышали об экспедициях к Северному полюсу. Там тоже нужна дисциплина... Пронизывала до костей стужа и не щадила храбрецов. Они шли, сыты или голодны, недомогающие и полные сил... Суровая природа не дает скидок. Всякого, кто терял способность двигаться, она превращала в кусок льда... Вы слышали сколько людей девяносто второго ОАД лишились жизни на пути от границы до Ковеля по слабости духа и недостатку физического развития?.. Человек расходовал остатки сил, валился замертво и засыпал. А пробуждался военнопленным... Многих постигла та же участь по причине недисциплинированности... Подразделения нашего полка не имеют опыта, который приобрели те, кто служил в девяносто втором ОАД, Но это не имеет значения... Огневые взводы должны ориентироваться на худшее. До сегодняшнего дня мы только двигались, а дальше, возможно, будем сражаться за каждый шаг... Внимательно слушать командиров орудий, выполнять их требования.

Расчеты ушли, Васильев вернулся к своему месту под кленом, закурил. «Юнкерсы» бомбили переправу.

— Я и не ожидал, что они обрадуются, но положение все же прояснилось, — Васильев признал свою неудачу, — а теперь и мне нужно приниматься за дело, — и, засучивая рукава, направился к зарядному ящику.

Дорошенко извлек лотки и стал раскладывать шрапнели на сидениях передка. Рядом — гильзы. Шрапнель окрашена в желтый цвет мирного времени. Не все гильзы оказались одинаковы. Некоторые имеют лишь небольшие вмятины.

Во двор явился Зайцев, взял в руки гильзу.

— Товарищ лейтенант! Разве можно хранить в передках неисправные боеприпасы?

Меня словно обухом огрел кто-то по голове. Гильзы заменить! Отобрать без хлопот стреляные и вложить пакеты с зарядами. Артмастер заменит капсульные втулки. Правда, комплектовать заново выстрелы, снаряжать стреляные гильзы строго запрещалось, но в наших условиях запреты теряли силу.

«Русский человек задним умом крепок»! То, что было упущено десять дней назад, никак нельзя исправить сегодня. В огневых взводах не оказалось ни одной стреляной гильзы. Проклятье! Удастся ли мне когда-нибудь стать командиром? Может быть, завалялись старые гильзы? Выгрузить все имущество и осмотреть прицеп самым тщательным образом. [285]

Одна уже попала в поле зрения. Это собственность химинструктора. Гильза заменяла колокол, для подачи сигнала. Она висит на ветке, как всегда, позади позиции 2-го орудия.

Химинструктор передал Зайцеву гильзу. Окись зеленела по фланцу, но гильза в хорошем состоянии, с чистым резьбовым гнездом для капсульной втулки.

Начались поиски. В прицепе пусто. Орудийный номер, посланный в 1-ю батарею, принес две гильзы. Одна — совершенно новая. Артмастера переставили втулки. Получились два вполне исправных и укомплектованых выстрела — заряды со снарядами.

Полное небритое лицо Зайцева расплылось в улыбке. Засучив рукава, он осторожно извлекал из гильз и раскладывал на полотенце белые шелковые пучки зарядов. Артмастера рихтовали вмятины на стенках. Есть, кажется, возможность восстановить еще три гильзы.

Во дворе звенела латунь, а со стороны центра доносилась дробь «мессершмиттовских» очередей. Сотрясая землю, грохотали разрывы бомб.

Вернулся Орлов, отправленный на поиски. Местные жители говорят, что железнодорожная станция забита эшелонами с боеприпасами.

— А калибр? — осведомился Зайцев.

Обрадованный Орлов не спрашивал об этом. Станция недалеко, он знает дорогу.

В памяти всплыли Головки. Столько времени, почему не повториться удачному случаю? Я оставил мастеров и отправился с Орловым.

Подступы к станции блокированы пылавшими машинами. После нескольких попыток удалось преодолеть огненный барьер.

На путях колышется горячая зыбкая пелена едкого дыма. Полыхают товарные вагоны, платформы, пустые и с грузами. Гнутые рельсы, обгорелые стены станционных построек. Эшелоны один возле другого, между ними — стена штабелей. Снаряды! Пламя лизало укупорку. Горят штабели.

Первым делом — найти проход. Орлов и люди встреченной поисковой группы скрылись в дыму. Начали растаскивать штабели. Прямоугольные ящики, знакомая маркировка, 76-миллиметровые унитарные выстрелы{28}. Перегрев гильз приводил к возгоранию пороха. В гильзе возникало давление, небольшое, но достаточно для того, чтобы вытолкнуть [286] снаряд. По мере разрушения ящиков снаряды вываливались на землю.

Разочарование уступило место надежде. Штабелей и вагонов видимо-невидимо! Неужели ни в одном я не найду 107-мм калибра?..

Горят вагоны, шпалы, горит промасленная щебенка под рельсами. Вначале людей пугали хлопки, которыми сопровождалось разрушение гильз. Рваная латунь дымила, но снаряды вываливались, не причиняя вреда. Люди отбрасывали ящики. Нет, это не то, что мне нужно.

Поиски продолжались. За исключением одного эшелона 122-миллиметровых гаубичных, на станции Пирятин находились сплошь 76-миллиметровые пушечные выстрелы.

Единственная полезная находка — винтовочные патроны. Часть людей, нагруженная цинками, направилась на ОП. Орудийный номер сообщил, что в тупике есть продовольствие. Я вернулся.

В стороне от штабелей стояли опломбированные вагоны с вещевым имуществом. В фанерных ящиках — обмундирование и обувь: сапоги, комбинезоны и ремни политсостава. Рядом эшелоны, загруженные сахаром в синих продолговатых прямоугольных пакетах с польскими надписями.

Патроны, сахар, десятка три комплектов одежды, обувь и ремни, — все это доставлено на позицию.

Танки с крестами

— Надеюсь, снаряды? — иронически спросил Васильев. — Позарез нужны, — и серьезно, — товарищ лейтенант, танки на киевской дороге, — он спросил еще кого-то, — ну как там... вы видите?

На верхних ветках груши, под которой происходит разговор, сидел наблюдатель. Васильев организовал наблюдение в секторе стрельбы и, по примеру 1-й батареи, ведет подсчет автомобилей, которые проходили мимо ОП с киевской дороги.

Танки? Откуда к Васильеву поступают сведения?

— Сообщили раненые... с санитарной машины.

А раненым кто сказал? Танки дают о себе знать выстрелами, но, может, в грохоте я не расслышал?

— ...раненые уверяли... перед мостом на реке Супой... немецкие танки разгромили колонну, которая эвакуировала раненых из киевских госпиталей... по их словам, не меньше тысячи санитарных машин.

— Где раненые? [287]

— Уехали... полчаса назад, — отвечал Васильев, — танки находились в двадцати километрах... Я послал оповестить Зайцева.

Река Супой... где она? Нет карты.

— ...Вы отсутствовали более двух часов, — продолжал Васильев. — За все время проехала единственная машина... с этими ранеными.

Верилось и не верилось. Я залез на грушу. В северо-западном направлении лежала довольно широкая, унылая равнина. В разных местах поднимаются столбы дыма. Грейдерная дорога на Киев. Один, за ним еще один плавный изгиб, и она потянулась серой лентой вдаль. Я отрегулировал бинокль, стал наблюдать. Помехи. Прогретый солнцем воздух колеблется на горизонте волнами, плывет, словно река. Облако пыли неожиданно рассеялось. Очень похоже на разрывы снарядов. Донесся грохот. Кажется, начался обстрел села?

Я продолжал наблюдение и ничего особенного больше не замечал. Вдали маячат -стога, опушка леса, хаты. Киевская дорога пустынна.

Я спрыгнул на землю, у орудий продолжалось оборудование щелей. Прекратить! Глубина достаточная, можно укрыться от бомб. Васильев вертел в руках синий пакет, который он взял с плащ-палатки.

— Нужно подкрепиться. Санинструктор принес немного хлеба. Раздадим сахар, я сосчитал, каждому по три пачки...

Начался обед. Люди разместились вокруг плащ-палатки, молча ели хлеб, сахар, запивали водой.

— Два сеанса «юнкерсы» пропустили, — нарушил молчание орудийный номер, — сколько прошло времени, не являются...

— Соскучился? — возразил другой, черпнув котелком воду. — Гляди, прилетят...

В бомбежке наступила пауза. Наблюдатель подтвердил: последний налет закончился в 14.30. Затишье в воздухе... прекратилось движение на дороге... облака разрывов на горизонте.

Пришел Зайцев.

— Вы были на станции?

Да, эшелоны в огне, осмотрел вагоны, штабели. Все семидесятишести — и стодвадцатидвухмиллиметровые. Цинки патронные, польский сахар, вещевое имущество.

— Мои люди вернулись ни с чем... дайте несколько цинков.

Васильев предложил Зайцеву хлеб, сахар. [288]

— Вы не видели раненых? — Зайцев запивал пищу водой. — Рассказали страшные вещи... санитарную колонну вначале бомбили «юнкерсы», перед мостом атаковали танки… десятки тысяч раненых остались среди горящих машин.

— Машина! — выкрикнул наблюдатель. — К нам... семь километров... пять...

— Пошли, не госпитальная ли? — предложил Зайцев.

Машина мчалась, оставляя позади длинный шлейф пыли. За рулем человек в ухарски посаженной пилотке, лейтенант-танкист, резко затормозил.

— Братья-артиллеристы! Немецкие танки в Крутояровке... — танкист не переставал нажимать рывками акселератор, — два десятка, сосчитал до последнего.... почему и остался в одиночестве... Будьте готовы, если собираетесь стрелять, или сматывайтесь, — танкист задорно вскинул голову.

Где находится Крутояровка? Лейтенант, не оставляя руль, начал ориентировать. Стекол в кабине не было, дверцы в крыша в пулевых пробоинах.

— Пропустите меня, неохота задерживаться...

ГАЗ-2А лейтенанта не успел тронуться. Со всех сторон бегут толпы людей. Кузов наполнился до отказа. Те, кому не нашлось места, снова рассеялись по дворам и огородам. Лейтенант крякнул, захлопнул дверцу. Двигатель взревел, и машина скрылась в пыли.

— По местам!

Я поднялся на дерево, нашел село. По-видимому, Крутояровка. Осмотрел прилегающую местность, не заметил ни движения, ни стрельбы.

На ОП продолжалась подготовка к открытию огня. Усилиями Зайцева, Васильева и артмастеров снаряжено еще три выстрела. Зайцев начал терять терпение. Он считает артмастеров недостаточно ловкими, взял молоток. Кажется, Зайцеву не везло. Вместо одной вмятины появлялась другая рядом.

— ...Шевелитесь... да осторожней, — подгонял Зайцев. — Нужно снарядить все выстрелы... Даже этой... жалкой шрапнелью... мы проломим им борты!

Мне еще не приходилось стрелять шрапнелью по танкам. Но данные, содержащиеся в таблицах стрельбы, подтверждали, что против 107-миллиметрового снаряда с начальной скоростью порядка 700 метров в секунду не устоит ни один танк. Масса снаряда составляла свыше 16 килограммов.

Бежал посыльный. На позиции 1-й батареи прибыл начальник штаба полка капитан Значенко. Васильев ушел вместе с Зайцевым. [289]

— Отбой! — крикнул издали Васильев. — Я доложил сведения, доставленные танкистом, капитан Значенко приказал двигать на южную окраину... Второй дивизион обеспечивает прикрытие переправы с юга. Первый дивизион с востока, он ушел на Деймановку. Третий дивизион с севера. Начальнику штаба известно, что в район Пирятина вышли немцы... По-видимому, с наступлением темноты...

— Танки! — крикнул наблюдатель. — Пять, восемь, десять... Дальность... десять километров.

Наблюдение сомнительное. На таком расстоянии и повозка смахивает на танк. Стой! Огневые взводы должны повременить. Я поднялся на дерево. Со стороны Крутояровки двигалась колонна. Дальность — восемь километров. Густая, непроглядная пыль на всем протяжении и малая скорость подтверждали предположение наблюдателя. В хвосте образовался разрыв. Пыльная завеса поднялась снова и закрыла позади дорогу до самой Крутояровки. Голова колонны прошла, вероятно, половину пути. От Пирятина ее отделяло не более восьми-девяти километров.

Немцы подойдут не раньше, чем через четверть часа. Ожидать, имея 6 выстрелов? Приказание начальника, хватит ли горючего?

2-е готово!

17 сентября... Этот день многим запомнился до мельчайших подробностей на всю жизнь. В 17 часов 20 минут огневые взводы 6-й батареи оставили позиции.

Железнодорожная станция осталась справа. Орудия шли напрямик, ломая заборы, деревья. Дым. Пламя охватило все на пути. Горят хаты.

Дорошенко стучит в кабину. Командиры орудий просили остановиться, взять продовольствия.

Я подвел тягач к дому, из кабины перебрался на крышу. В бинокле нет надобности. Шесть танков вели с места огонь. Столько же примерно — не покидая колонны. Снаряды рвались во дворах северной окраины.

Похоже, танки перенесли огонь по станции. Просвистел один снаряд, другой, третий. Немецкая колонна двинулась вправо, кажется, она не намеревалась войти в пылающий Пирятин, обходила западную окраину...

Орудия оказались между рядами горящих машин, зажаты на развилке улиц. Замыкающий тягач израсходовал [290] горючее. В среднем тягаче уровень его опустился ниже сливного патрубка. Только с третьего тягача удалось сцедить два-три литра. Проход проделан, два орудия прошли, третье застряло.

Отовсюду бегут люди. В южной части городка тысячные толпы заполняли дворы, огороды.

Низко пронеслась пара «мессершмиттов». Позади сдвоенно грохотали выстрелы. Танки усилили огонь. Снаряды рвались позади, на станции.

В облаках дыма я видел просвет. Тягач сделал поворот. Бугры, на склоне ютятся хаты. «Юнкерсы», кажется, не бомбили этот район. Должно быть, южная окраина Пирятина. Тягач уезжал из одного закоулка в другой, спускался в бугра в лощину. Слева — болото, густые заросли, по-видимому, река Удай.

Ни машин, ни орудий и никого из начальников. Я огляделся и понял, искать бесполезно. В узких кривых улочках нет никаких следов колес, гусениц. Эта часть Пирятина бугристая, изрезанная рвами и промоинами, мало доступна для механизированного транспорта.

Все надежды мои обращены к шрапнели. Шесть выстрелов, восстановленных Зайцевым. Разворачивается для стрельбы только 2-е орудие. Позиция — за оврагом. Со стороны станции она неприступна. В тылу обширное болото, поросшее густым лозняком на островках. Вдоль крутого обрыва шла на юг малозаметная полевая дорога. На юго-западе возвышается открытый плоский бугор.

2-е орудие протянуло ствол вдоль стены. Готово! 1-е и 4-е укрываются под обрывом на краю болота. Расчеты начали окапываться.

И тут несметное число людей! С прибытием орудий все зашевелились, стали уходить к мосту, в заросли на болоте и по дороге на юг.

Старик, хозяин двора, единственный из жителей, который наблюдал происходящее, ознакомил меня с местностью. Дорога по краю болота ведет на хутор Запорожская Круча, лежащий южнее в трех-четырех километрах.

Центральная часть Пирятина в дыму. Я начал наблюдение. В тылу ОП болото, дальше заросли ольхи, густые и непроглядные. Может, есть все-таки кто-нибудь из начальников, организованные подразделения? Васильев занялся поисками.

Прошли «мессершмитты». С юга доносился грохот разрывов. Что это значит?.. Танки успели обогнуть Пирятин с запада? [291]

В огородах окапывались какие-то люди, три-четыре десятка. Пограничники, пехотинцы. Несколько человек в форменной одежде, без знаков различия. Возглавлял их старший политрук-пограничник. Уже второй раз он перемещал один из трех своих пулеметов.

Я слез с крыши, нужно переговорить с пограничником. Послышался стук копыт. В улочку втягивались кавалеристы. Десять, двадцать, тридцать... Полусотня в строю по два. В чистой одежде. Фуражки с синими околышами, эмблемы на петлицах. Прямо-таки неправдоподобно: среди толпы, мечущейся в смятении, блеск воинского порядка самого высокого класса.

Командир эскадрона держался в седле с шиком, который всегда отличал истых кавалеристов. Поравнявшись с орудием, он осадил коня. На петлицах три кубика. Туго подтянутый подбородный ремень охватил загорелое лицо со щеткой рыжеватых усов. Из-под козырька глядели, не мигая, синие пронизывающие глаза.

— Вот так... в городе полно танков, а пушки черт знает где... А эти дальше удирают? — процедил он сквозь зубы, нагайкой указав на орудия. — Приказано окапываться всем, кто не потерял стыд, и обеспечить прикрытие моста, пока не переправятся эти... что скопилось там... Всем! — он раскрыл планшетку. — От имени командующего объявляю приказание... найти старшего, организовать оборону и все толпы направлять по болоту на Деймановку... Куда ведет дорога? — кавалерист повернулся к старику, он слышал все от слова до слова.

Кто он, этот старший лейтенант? Он должен выслушать, если уполномочен командующим. Есть вопросы.

Кавалерист отодвинул притороченный к луке ствол ППД, отдал повод, конь ускакал вслед эскадрону.

Васильев не подавал вестей. Грохот разрывов со стороны Запорожской Кручи — старик повторил и кавалеристу название хутора — становился явственней. Оба орудия остановились на полпути к обрыву — в головном тягаче кончилось горючее.

Да, на станции танки... К мосту не пробиться... позади болото... Неужели это... мертвая петля?

Дорошенко доложил о состоянии орудия. Бравый сержант, мой старый товарищ, старался выглядеть молодцом. В серых глазах тоска. Не стоит унывать. Он — сержант Дорошенко — шагами мерял от границы тяжкий путь в тысячу километров. А марш на Ковель, Княгининки, Малин, Барановку. Мы вместе сражались! [292]

Веснушчатое лицо сержанта стало беспомощным, как у ребенка. Он взглянул на меня пристально, будто хотел сказать что-то, махнул рукой с флажками, отступил на шаг и, сделав четкий поворот, пошел прочь.

Сержант подавлен. Я не стал возвращать его обратно. После того, когда я осмотрел позицию, Дорошенко обратился с просьбой заменить двух номеров. Что с ним происходит? Дорошенко уклоняется от разговора: «так точно» и «никак нет».

В пределах позиции 6-й батареи я не видел тех, кому адресовано приказание, переданное кавалеристом, кроме старшего политрука-пограничника. Кажется, он из числа людей, которые выступают из толпы во время бедствий, скажем, загорается дом, бурлит наводнение и т. п., — словом, когда люди охвачены паникой, теряют рассудок.

Появление старшего политрука во дворе положило конец моим попыткам договориться с сержантом Дорошенко.

— Товарищ лейтенант, вы из города? — старший политрук вытер платком потное, пыльное лицо, поправил темные волосы под пилоткой. — Говорят, немцы подошли?

— Да.

— ...много?

Полтора десятка танков, столько же автомашин с пехотой.

— ...открыта дорога на мост... вы знаете?

— Дорога? Нет... я едва выбрался из железнодорожной станции.

— ...что же мы тут придумаем? — грохот двигателей заставил умолкнуть старшего политрука, мелькнула тень, низко над крышей крыло «мессершмитта». — Такая масса народа без начальников...

Со стороны центра валят толпы людей, рассеиваются во дворах, закоулках, главное направление — заросли в болоте. Многие без оружия.

— ...нужно остановить ваши пушки... найти командиров... занимать оборону.

Нужно, разумеется... в шестой батарее мы вдвоем. Лейтенант Васильев отправлен на поиски своих, не возвращается.

— Шестая батарея, — оживился старший политрук, — и другие здесь?

Нет, по всей вероятности, где-то в другом месте.

— Почему?

Южная окраина Пирятина — район сосредоточения второго [293] дивизиона. Командир батареи назначил здесь встречу, но нет ни его, ни других начальников.

— В Пирятине немцы... на переправу не пробиться, — старший политрук взволнован, если, конечно, в таком состоянии человек еще мог волноваться, — товарищ лейтенант, вместе будем встречать фашистов... давайте сюда и те две пушки.

Я проводил старшего политрука в огород, пограничники продолжали окапываться. На обратном пути заметил слева на бугре молотилку. Расстояние 400–500 шагов. Вполне подходит для НП. Я залез наверх, осмотрел местность. На станции клубился дым, центральная часть города закрыта. В южном направлении лежал хутор, рвались снаряды, отходили цепи пехоты... Танки ползли к хутору, по-видимому, преследуют пехоту.

Мимо ОП 2-го орудия тащатся люди большими и малыми группами. На призывы пограничников и орудийных номеров откликались, но далеко не все. Толпы обтекали хаты, исчезали в болоте среди зарослей, под обрывом.

Пехота... ей легче. А с орудиями куда денешься? Шесть шрапнелей! Этого количества не хватит для решения одной задачи.

Толпы все увеличивались. Танки! Мысль о петле уже перестала меня тревожить. В душе живет надежда. Что бы я делал, не будь этих шрапнелей? Шесть выстрелов — шесть мощных ударов в броню. А потом... потом посмотрим!

Огонь!

С устрашающим рыканьем пронеслись один за другим рикошеты. Танки со стороны города. По-видимому, они идут по следу гусениц тягача. Но что там, за хутором? Девять танков... Четыре стреляли с остановок. Остальные двигались в обход. Через 10–15 минут они подойдут на дальность прямого выстрела{29}.

Внезапно молотилку потряс удар. Послышался выстрел. Снаряд проскрежетал внизу подо мной и улетел к хутору. Второй лег с недолетом. Начался обстрел. Танки из города, вот, на фоне горящего дома.

— По танку... шрапнелью... — подавал Васильев команды, — трубка... на удар... угломер тридцать ноль... уровень тридцать ноль... прицел восемь. [294]

Танки быстро приближались. На который легло перекрестие{30}? Над хатой взвихрились солома, пыль. Прогремел выстрел, за ним — второй.

Средний танк... цель! Гусеницы развернулись, и плоский широкий лоб исчез в дыму. Снова выстрел... На борту танка сверкнула вспышка, он стал. Три разрыва один за другим легли в огородах. Застрочил пулемет.

Послышалось «ура!». Разноголосое, не очень сильное. Крик прокатился и замер в болотных зарослях, там, куда страх загнал тысячи искавших спасения людей.

Солома еще кружилась во дворе. У орудия — три снаряда, считая и тот, что загнан в ствол и уже сомкнулся ведущими поясками с нарезами. Два танка уходили, выбрасывая на повороте гусеницами землю, навстречу выдвигались еще четыре... пять.

Танк горел. Черный дым тянется в балку. А первый, наполовину разрушенный, стоял, задрав короткий ствол повернутой башни. Три снаряда, два танка... Шрапнели... собранные прямо-таки из шутливых слов и ругательств людей, приневоленных отчаянной нуждой и досадой. И вот... танки горят, а те отошли!.. Минуту назад тысячи людей в смятении бежали перед ними!

Давно я не испытывал таких чувств! Стало легко, угроза гибели, грозившая мне и моим орудиям, рассеялась. Танки из города и те, что обходили хутор, разделяет пространство. Я привел огневые взводы на южную окраину Пирятина и буду ждать здесь, когда подойдут другие батареи.

Пограничники стреляли из пулемета. В ближнем огороде старший политрук перемещал людей. Танки вели огонь по хатам. Снаряды рвались и на бугре. Под обрывом расчеты не спешили рыть ячейки.

Со мной был химинструктор, в полусотне шагов, он не мог оторваться от земли. Нужно предупредить Васильева и пограничника о возможности повторной атаки.

— Слезайте оттуда, — ударял по жести палкой капитан-артиллерист. — Вы командир батареи? Люди гибнут под гусеницами, а вы тут отсиживаетесь? — со злостью он передвинул кобуру пистолета.

Я представился и доложил о положении, но капитан не желал ничего слышать.

— Нет горючего? Вас не учили?.. На руках... черт побери! [295] Огневые позиции... там... занять немедленно... направление стрельбы... стог, готовность двадцать минут, марш!

— Нет снарядов... точнее...

— Одна уловка не удалась, вы другую придумали! Я проверю и прикажу расстрелять вас как негодяя и труса! — капитан сделал знак командирам, сопровождавшим его.

Дюжие парни, настроенные не менее свирепо, чем их начальник-капитан. Кажется, они принимали меня за одного из тех, кто уклонялся от службы. Капитан не позволял говорить, грубо обрывал на полуслове. Не немцы ли переодетые? И никого поблизости. Химинструктор не мог двинуться, как будто связанный.

— Вызовите лейтенанта Васильева! — кричал я ему.

— Нет! — взревел капитан. — Запрещаю! Ни с места!!!

Я уже не мог сдерживаться. Ни он, капитан, и никто другой не смеет помыкать мной. Я требую соблюдения норм, принятых в обращении с военнослужащими. Капитан не должен забывать, он — в районе ОП 6-й батареи.

— Внимание! Расчеты первого и четвертого орудий, ко мне!

Команда, кажется, достигла цели.

— Отставить! — закричал капитан.

Поздно. Люди, побросав лопатки, бежали к молотилке.

Я не позволю подвергать унизительной проверке огневые взводы. Если капитана не удовлетворяет заявление старшего на батарее, он должен покинуть ОП. Немедленно!

Оба расчета залегли вокруг молотилки. Залегли и спутники капитана. Снаряды пролетали один за другим. Капитан сбавил тон.

— Товарищ лейтенант! Двигайте орудия к хутору... Танки, а вы здесь окапываетесь, быстро!

— Горючего нет!

— Осмотреть баки! — распорядился капитан.

Я пригласил капитана подняться по трапу наверх. Оба танка дымили за огородом, другие вернулись в Пирятин.

— ...Танки... откуда они взялись здесь? — капитан опустил бинокль.

Противник занял станцию около 17 часов. Танки подошли оттуда.

— В Пирятине немцы? — изумился капитан.

— Да... десять-двенадцать танков... С киевской дороги шли по следу тягачей.

— Где ваши начальники? Кто эти люди? Орудия на позиции? — спрашивал капитан. [296]

Явился Васильев. Расчеты лежали, карабины наизготовку.

— Что случилось?

Капитан сунул в кобуру пистолет.

— Вы кто такой?

— Шестой батареи, командир первого огневого взвода лейтенант Васильев!

— Он останется... вы пойдете со мной, — продолжал капитан. — Орудия подготовить к движению. Пока выполняйте прежнюю задачу.

Капитан — старший. Я поставил его в известность о положении 6-й батареи. Старший вправе отдавать любое приказание... Я сам не однажды поступал таким же образом и знаю, как нужно действовать. Я обязан повиноваться и следовать, куда приказано.

Капитан шел беглым шагом. Дорога осталась в стороне. Позади не отставали химинструктор и связной.

Хутор Запорожская Круча. Южнее в поле рвались снаряды, беспорядочно стучали пулеметы. Пехота удерживала только пространство от края болота до хутора. Мои орудия никуда не уйдут, даже если кто-то заправит баки. Два пулемета и двадцать восемь карабинов, три выстрела, снарядов нет, и совершенно очевидно, нет ни малейшей надежды их найти.

Капитан молча шагал со своими спутниками. Уныние наполняло мою душу. Нет снарядов, но... разве можно опускаться до такой степени, как те люди на южной окраине?..

Нет! Орудийные номера 6-й батареи не потеряли стыд. Они перекатят орудия и будут сражаться вместе с теми, кто дорожит честью воина. Капитан и его спутники, несомненно, из их числа.

У хутора Запорожская Круча

За хуторскими хатами поле боя. Рвались снаряды, не умолкая, строчили пулеметы. Раздавались выстрелы танков.

Во дворе и в саду торопливо окапывались группы людей. Преимущественно командный и начальствующий состав почти всех родов войск.

Послышался вой. Капитан взмахнул палкой: «Ложись!». Немецкие снаряды летели издали, с закрытых позиций. Возобновился обстрел.

Капитан, пригнувшись, бросился к следующей хате. Я последовал за ним. На улице залегли. [297]

Открылась местность южнее хутора. Противник в полутора-двух километрах. Отдельные группы пехоты отходили к хутору. Танки вели огонь.

Во дворе полно раненых. Крики их тонули в грохоте бризантных разрывов. Капитан переводил бинокль, будто разыскивая кого- то. Люди, бросая на нас неодобрительные взгляды, продолжали окапываться, каждый чем мог, одни лопатками, другие роют грунт руками.

Вооружение разнородное, преобладали винтовки и пистолеты. Только теперь я понял всю тяжесть положения южнее хутора. Не менее полутора десятка танков теснят пехоту, в ответ не раздался ни один орудийный выстрел. Я не заметил ни одного орудия ни в огородах, ни во дворах.

Что же удерживало танки? Увеличить скорость и смять... Но танки медлили, и вот почему: пехота не бежала толпой, а отходила, медленно пятилась, сохраняя порядок в линии боевого построения. Она прогибалась, но не теряла целостность.

Танки и пехоту разделяют не более 600–700 метров. На фланге появилась группа командиров. Впереди — старший — видно, по его требованию цепь залегла и начала отстреливаться.

— Полковник, кажется, — опустил бинокль капитан. — Пойдемте. А вы, — он обратился к одному из спутников, лейтенанту, — проверьте пушечную батарею... Расчеты сорокапятимиллиметровых орудий остаются на позициях и удерживают их с помощью гранат!

Танки усилили стрельбу. Капитан, оба лейтенанта укрылись под стеной хаты. Я увидел полковника.

— Товарищ полковник, удалось найти, — капитан назвал количество орудий. — Стодвадцатидвухмиллиметровая пушечная батарея готова к открытию огня... Другая, стосемимиллиметровая, застряла, стоит без горючего и снарядов.

Полковнику 40–45 лет. Высок ростом, светловолос, щеки обтянуты кожей, жесткие серые глаза. Черные петлицы, окантованные золотистым жгутом, артиллерийские эмблемы, шпалы.

Раздался свист, прогрохотали разрывы. Какая-то сила подняла меня в воздух, отбросила во двор. В голове звон. Глаза режет пыль. Я приподнялся. Две воронки, присыпанный рыжей глиной капитан, еще два-три человека. Где полковник? Его нет среди погибших. Я стал искать. Капитан не успел сообщить, что Пирятин занят — обстоятельство, которое важно для всех в хуторе Запорожская Круча. Я должен уточнить задачу 6-й батареи. [298]

Обстановка на подступах к хутору превзошла самые худшие ожидания. Немедленно возвратиться к орудиям) Но вправе ли я уйти без разрешения полковника?

Я оставил место гибели капитана. Шаг пришлось убавить: ноет тело. Даже стоять трудно — позади невидимый кто-то тянул мою гимнастерку налево и вниз.

Низко над головой просвистел снаряд. Танк, пославший его, находился не далее 400 шагов. Шли еще два танка, стреляя по хатам. Бронебойные снаряды вздымали фонтаны земли и рикошетировали с рыканьем и шумом. Танки разорвали отступающие цепи на две части. Большинство людей повернуло на северо-восток, к болоту.

Я увидел полковника там, где обозначился раздел. Прижатые огнем, люди залегли, отстреливались, другие бежали вслед за полковником, около трех десятков. Достигли копен и начали обходить танки. Что же дальше? Мины перелетали и рвались позади. Кажется, полковник хотел отвлечь танки?

Произошла заминка. Танки стали останавливаться, два-три — развернулись, открыли огонь. Заходящая цепь залегла.

«Мессершмитты». Одна пара, за ней другая. Простучали очереди. «Мессершмитты» обстреляли болото, прихватили и танки. Поднялись ракеты. «Мессершмитты», сделав круг, стали набирать высоту.

Недолгая пауза закончилась, и танки пришли в движение. От крайних хат их отделяло всего три-четыре сотни метров. Со всех сторон грохотали разрывы, свистели пули, раздавались крики.

Где полковник? Продолжать поиски, возвращаться? Я позвал химинструктора, связного и повернул к дому. Полковник отводил людей. Не потерять его из виду. Я бежал, не переводя дух. Укрывшись под изгородью, полковник отдавал приказания. Два-три лейтенанта тут же ушли. Остался майор и два рядовых.

— ...Что с вашими... орудиями? — спросил хриплым голосом полковник.

Я из 6-й батареи 231-го КАП. Имею два исправных орудия и три выстрела — шрапнели. Горючего нет.

— ...Уходите на Пирятин, — полковник выругался.

Пирятин занят. Нарастающий гул двигателей не позволил докончить фразу. Переходили в пике «мессершмитты». Заклубилась пыль, стучали очереди. Между полковником в мной оказались три-четыре старших командира. [299]

Кто-то звал меня. Химинструктор! Связной ранен, что делать?

Я пытался пробиться к полковнику. Много людей, отстреливаясь, отходили к зарослям в болоте. Полковник обратился к командирам и потребовал их остановить.

Танки поминутно останавливались, то один, то другой. Полковника со всех сторон обступили люди.

Мощная волна подняла неулегшуюся пыль ж больно ударила в лицо. Выстрелы сотрясают воздух. 122-миллиметровая пушечная батарея! Я оглянулся. Крайнее орудие находилось в 150 метрах. Выстрелы следовали один за другим.

Ближний танк остановился, что-то мелькнуло в пыли. Башня, сорванная ударом, воткнулась стволом в землю, преградив путь. Три танка пылали рядом.

Замешательство, вызванное стрельбой пушечной батареи, длилось недолго. Танки возобновили огонь. Выли мины. Свистели на все лады осколки, пули.

122-миллиметровые орудия произвели еще несколько выстрелов и начали сниматься. Я не мог приблизиться к полковнику. Просвистела длинная очередь. Автоматчики проникли в хутор.

Полковник повернулся. Что делать огневым взводам 6-й батареи? Я доложил, что в Пирятине танки.

— ...Людей сюда, — полковник бросился к людям, которые тщетно пытались остановить пришедшую в расстройство цепь.

Меня поражало неправдоподобие происходящего. Сотни, тысячи людей, будто потеряв рассудок, бегут в поле, где нет никаких укрытий. Наконец, они приостановились. Залегли, кажется, начали стрелять.

Полковник сказал: «Людей сюда». Что же делать? Старший на батарее несет ответственность за вверенных ему людей и орудия... Да... но на данный момент в Запорожской Круче карабины орудийных номеров окажутся, может быть, более к месту, нежели там, где я их оставил.

Я должен дать отчет в моих поступках моим непосредственным начальникам. Но я не знал ни должностей, ни фамилий, ни намерений ни одного из лиц, чьи приказания выполнял последние часы... Я обязан повиноваться. А последствия? Не стоит думать об этом! [300]

Последние защитники

И все же место старшего на батарее в огневых взводах. Нужно возвращаться, прошло столько времени. Что ждет меня на ОП?

Солнце касалось горизонта. Широкая тень бугра закрыла тропу, тянулась к болоту. Прохладно, не стесняет дыхание удушливо-горячий дым разрывов.

Позади выли и рвались снаряды. Похоже, немецкая артиллерия усилила обстрел хутора. Снялась ли 122-мм батарея?.. Не из нашего ли, 2-го дивизиона?

Тропа под обрывом вела в глубь болотных зарослей. Я повернул в поле. Молотилка... Дым горящего танка полз к хатам. Где же второй подбитый танк?

— Товарищ лейтенант... там... глядите, — химинструктор замедлил шаг.

В гуще толпы, которая бежала мимо хат, рвались снаряды. В огородах пусто, я не видел на ОП 2-го орудия. Просвистела в вышине пуля. Навстречу со стороны молотилки бежали люди, пять, семь, десять... Оборачиваются, стреляют. А этот машет... неужели Васильев?.. Дорошенко, орудийные номера...

Что это значит? Люди бегут... а орудия? Под обрывом столб дыма.

— Все кончено, — Васильев возбужден до крайности, в одной руке пистолет, в другой — обойма.

Лейтенант Васильев имел скверную привычку — говорить иногда загадками. Еще хуже то, что случалось это в самые неподходящие моменты. Васильев ушел с позиции? Кто разрешил? А орудия?

Васильев продолжал твердить: «Все кончено». Маловразумительный этот язык вывел меня из терпения. Что произошло? Я вынужден был призвать Васильева к порядку. Он обязан отвечать, как полагается!

— ...атаковали танки... шрапнель израсходована... тягачи горят... убитые, раненые... Я отвел людей... Орлов остался позади.

Меня охватило отчаяние, не хотелось верить. Как же теперь? Обратно! Первый день войны... вначале горели танки... потом — тягачи. Непостижима судьба!

Со стороны Пирятина летят, рикошетируя, нервущиеся бронебойные снаряды. Васильев стал собирать людей. 12 человек... И это все?

— Нет... — Васильев ткнул пистолетом в сторону болота. — Девять раненых... и там не знаю, сколько уцелело... [301]

Васильев повернул людей, и под прикрытием бугра все двинулись на Запорожскую Кручу. Тропа за поворотом вы-шла из зоны мертвого пространства. Стала видна молотилка. Поодаль танк стрелял вдоль обрыва. Позади бежали три-пять человек.

Поле, стог соломы. Показались крыши хуторских домов. Со стороны Пирятина летят танковые снаряды, с противоположной стороны — мины, пулеметные очереди.

Огневые взводы пришли в замешательство, залегли. Два человека ранены. Часть людей бросилась назад к обрыву.

Танки уже вышли на окраину хутора Запорожская Круча. Оборонявшиеся оттеснены к востоку. Они держались в северной части хутора и в поле, где продолжали гореть подбитые танки.

Васильев стал возвращать людей. Со мной находился Смолин, три-четыре орудийных номера, подоспел Дорошенко.

Налетели «мессершмитты». Две пары. Те, кто оборонялся у горевших танков, начали отходить. Среди хуторских хат, в огородах, рвались мины. Перебегали люди. Кажется, фигура полковника.

Огневым взводам осталось преодолеть три сотни метров. Навстречу пулеметные очереди, двигаться невозможно.

— Товарищ лейтенант, немцы! — крикнул Дорошенко.

С запада к хутору приближаются немецкие пехотинцы. «Огонь!» Орудийные номера начали стрелять. Послышался лязг гусениц. Во дворе танк. Расстояние не более трехсот шагов. Если не отсечь пехотинцев, они пробьются к танку.

— Туда! — указал полковник. — К болоту всем! Быстрее!

Взвыли снаряды. Строение, стоявшее во дворе, всколыхнулось и рухнуло. Грохотали разрывы. Позади я увидел Васильева. Следом бежали шесть человек.

— Отходить!

Собралось 8–10 человек... А остальные?

— Еще не подошли.

Снаряды рвались на всем пространстве от хутора до болота. За хатами урчали танки. Все, кто был поблизости, стреляли вдоль улицы.

Большая группа — около ста человек — поспешно отходила к зарослям, кажется, те, кто оборонял хутор Запорожская Круча.

Под изгородью Дорошенко, Смолин, два-три орудийные номера продолжали стрелять. Васильев удалялся. Когда [302] подойдут остальные? Еще немного, и путь будет отрезав. Нужно возвращаться назад.

Я бежал вдоль обрыва. Двести, триста, пятьсот шагов. Встретил Орлова. «Живее, всем бегом!» Пять раненых совершенно не могли двигаться. Их тащили на плащ-палатках. Кричат истошно, требуют пить, видно, не сознавали, что происходит на белом свете, и почему их, терзаемых болью, безжалостно волокут куда-то.

— ...Что делать? — остановился Орлов. — Может, в хатах, там, в конце... жители...

Когда я шел с капитаном, видел строения, обнесенные изгородью. Заняли их немцы? Подходящее место для раненых. Жители, несомненно, оказали бы им помощь.

Незатихавшая стрельба и стоны подстегивали орудийных номеров, и они, не переводя дух, тащили к сараям своих неспособных двигаться товарищей. Тропа вела дальше к сараям на отшибе. Орлов взмахнул рукой — путь свободен — и побежал, не оглядываясь. В конце тропы он убавил шаг, опустился и пополз. На бугре поспешно отходили люди, вытесненные из хутора. В огородах три танка развернулись, уступом один за другим вели огонь.

Раненые, будто предчувствуя перемену, притихли. Еще не всех перенесли. Орлов привел старушку. Следом подошли три женщины и стали, опустив руки. Подвинулись ближе, с плачем и причитаниями начали укладывать раненых.

Всего девять человек. Два скончались по пути к сараям. Три или четыре не приходили в сознание. Горестные минуты!

Выжил ли кто-нибудь из них? Живы ли женщины, пришедшие по зову Орлова? Не знаю... В сердцах крестьянок, и в самозабвенном стремлении отдать доброту своих душ страждущему воину и заключается вся исцеляющая сила медицины на поле боя.

Наши раненые товарищи избавились от мучительной смерти, которая неминуемо ожидала их всех, оставленных в поле. Участь раненых удручающе действовала на орудийных номеров.

В хуторе слышались автоматные очереди. Танки — их осталось шесть или семь — продолжали стрелять с места. А в поле, которое отделяло сараи от спасительных зарослей, рвались мины, свистели пули. На этом пути огневые взводы потеряли еще два человека. Один ранен в начале, другой погиб перед обрывом.

Внизу густые заросли. Со стороны молотилки пролетали танковые снаряды. На болоте рвались мины. [303]

До обрыва три сотни шагов. Нужно принять в сторону, потому что справа отходили последние защитники хутор» Запорожская Круча. Их беспрерывно обстреливали танки.

Река Удай

Я не удержался на склоне и полетел вниз под обрыв. Там нашел Орлова, десять-пятнадцать командиров и шесть орудийных номеров. Увидел обвитую бинтами голову, старший лейтенант, один из связных полковника. Он сказал, что большая часть людей оттеснена в юго-восточном направлении к дороге. Ушел и полковник. Старший лейтенант не знал ни фамилии его, ни должности.

Люди спешили в глубь болота, стараясь уйти от разрывов. Сопротивление, оказанное противнику в Запорожской Круче, не возводило танкам отрезать остатки подразделений, зажатых между окраиной Пирятина и хутором. Немцы пытались исправить упущение, усилили обстрел болота и зарослей на западном берегу реки Удай.

Скоро я увидел Васильева, орудийных номеров. Всего 19 человек, 16 карабинов, пулемет, 4 автомата. Куда идти? Этот вопрос интересовал каждого. Позади снаряды рвались непрерывно.

Заболоченная пойма реки густо поросла ольхой, камышами, осокой. Небольшие островки посуше все заняты людьми.

Хлюпала вода, ноги вязнут в грязи. Я остановился на островке. Полно людей, присесть негде. Раздаются недовольные выкрики.

Вечерело. Впереди шагал Васильев, остановился.

— ...давайте сориентируемся... спросим, куда идти.

Среди деревьев прогрохотали четыре разрыва, потом еще четыре. Васильев махнул рукой и двинулся дальше.

Болотная растительность становилась выше и вскоре перешла в прибрежный ольховый лес. Жужжат тучи мошек, комаров. Затхлый, тяжелый запах болота стеснял дыхание. Людей еще больше... Многие спешили куда-то, другие устраивались на отдых.

Начало темнеть. Идти все трудней. Сплошные, сросшиеся колючими ветвями, почти непроходимые заросли. Только под ветками в самом низу были ходы, проложенные лесным и болотным зверьем, мы буквально продирались шаг за шагом. Неожиданно я услышал плеск воды. Река Удай. Ширина ее не превышала ста семидесяти метров. В воду свисали подмытые корневища. [304]

Под деревьями сумерек, духота. И тут люди — преимущественно начальствующий состав — отбиваются от насекомых, бродят по берегу, иные сидят безучастно. Много раненых. Ни у кого нет топографической карты.

Немецкая артиллерия усиливала обстрел прибрежных зарослей. Все опасаются преследования. Нужно переплыть реку. А там за рекой что?

Быстрое течение несет подседланных лошадей, они оглашают берега жалобным ржаньем. Люди пытаются спасать их, гибнущие животные увлекают их ко дну.

Становилось все темней. Шальные снаряды рвались в верхушках деревьев. Огневые взводы шли по течению вниз. Васильев обнаружил тропу, она привела к кладке. Под берегом досок не было. Сохранилась только сваи, часть настила. Это облегчило работу спасателей. Часть лошадей удалось выловить, они дрожат, не держатся на ногах.

Доносились автоматные очереди. Преследование, по-видимому, не прекратилось, не затихал обстрел.

Людей на берегу реки не меньше, чем в болотных зарослях, и снаряды попадали в цель. Измученные, они бродили а места на место группами и в одиночку.

Огневые взводы двигались дальше. Торфяной берег подмыт на всем протяжении, обвалился. Повернуть обратно?

— ...Теряем время попусту, — говорил Васильев, — давайте решимся... не умеющие плавать, ко мне!

Набралось немало, треть людей. В это число включены и те, кто имел легкие ранения.

— Что же делать? Ремни вязать?.. — говорил Васильев, — Нет, не годятся... всего двадцать метров.

Жужжат насекомые. Люди отмахивались безуспешно пилотками, ветками.

— Пошли к лошадям... Снимем оголовье, поводья... подпруги, — надумал Васильев.

Канат связан, растянут между сваями. Начали переправляться. Явилось много желающих. Толпа хлынула в воду, оборвала канат.

Людей на восточном берегу ничуть не меньше. Густой заболоченный лес. После короткой остановки орудийные номера осмотрели оружие, двинулись дальше.

Темнота непроглядная. Отовсюду слышался шум, говор.

— Отзовитесь, двести тридцать первый КАП! — раз за разом наши люди называли фамилии командиров.

На поверхности воды поблескивает отражение звезд. Заводь. Болотный гнус, квакают лягушки. Я прошел по берегу в одну, другую сторону. Где кончается вода? Никто не знал. [305]

Вперед. Ноги погружаются в ил, вода выше пояса не поднималась. Ширина заводи такая же, как реки Удай.

Лес, болото, мокрый луг. К 21 часу огневые взводы вышли на дорогу, которая привела к населенному пункту. Подмокший фонарик едва светит. На указателе: Деймановка.

— Деймановка... — произнес Васильев. — Я слышал название.

Да, Деймановка — район сосредоточения 1-го дивизиона к исходу сегодняшнего дня.

— Может быть, первому дивизиону больше... повезло... чем нам, — продолжал Васильев. — Первая батарея, пожалуй, не снялась с позиции, хотя такие, как младший лейтенант Зайцев, вряд ли станут ожидать, пока сомнут танки...

Да, Зайцев предприимчивый парень, выручил.

— ...снарядил безнадежные шрапнели... Нет, лучше сказать так... шестая батарея без горючего пришла в район сосредоточения, чтобы отразить атаку танков шрапнелью первой батареи.

Васильев, очевидно, пытался поддержать свой дух и мой тоже. Мы все нуждались в этом. Состояние всеобщего хаоса не оставляло никого в покое. На восточном, как и на западном берегу реки Удай, тысячи, десятки тысяч людей. И никакой организации.

— Что ж... кого-нибудь найдем... если не в Деймановке, так в другом селе... может быть, наш полк успел переправиться, — утешал себя Васильев.

Потеря

В течение следующего получаса мы занимались на ходу расспросами и поисками. Ни подразделений, ни отдельных лиц нашего полка в Деймановке не обнаружили. Обескураженные смятением и темнотой, вышли на южную окраину села. Многотысячные толпы двигались во всю ширь дороги глухо шумевшим потоком.

Огромная масса шла и шла в непроглядной темноте мимо, обтекая всякого, кто терял взятый ею темп. И в безостановочном, неудержимом движении слышалось что-то живое, несущее в себе неукрощенную силу, способную завтра стереть бесследно клеймо поражения, чувствовались присутствие духа, воля к борьбе.

Всеобщий ритм влек подавленных, смертельно-усталых людей. «Куда?» — спрашивали они друг друга и брели в неведении дальше. [306]

Есть ли состояние, сравнимое с тем, когда военный человек обнаруживает вдруг, что начало, которому он повиновался, исчезло, бесследно растворилось в хаосе. Он предоставлен сам себе, лишенный надежды выпутаться из сетей, куда попал не по собственной воле, а потому, что сохранял верность слову присяги. Бездеятельность невыносима, и он двигался, т. е. делал тяжелую, утомительную, без всякого смысла работу, и делал потому, что всякая остановка, неподвижность вызывали мысль о поражении, и, может быть, близкой капитуляции перед силой, против которой он так долго боролся.

Куда идти людям, которые именовались огневыми взводами 6-й батареи? Где командиры и другие подразделения 2-го дивизиона и где полк?

Размокшая обувь утяжеляла шаг, терла ноги. Снаряжение, одежда липли к телу. На обочине люди выжали одежду. Раненые не могли тронуться с места. Им необходимо подкрепиться пищей, сделать перевязки, отдохнуть. Три человека остановились. Их поглотила темнота.

Дорога, по-видимому, шла на бугор. Взлетали немецкие ракеты, а когда они гасли, со всех сторон светились огни пожаров. Стало обозначаться направление потока. Он двигался преимущественно на восток.

В селе Шкураты было решено остановить огневые взводы. Привал. Расспросы на ходу никаких результатов не дали. Но я уверен, среди тысяч людей есть кто-то свой, неважно кто, рядовой, командир или начальник. Нужно приняться за поиски, установить место нахождения начальников.

Темень непроглядная. Пыль и глухой неумолкаемый гул бредущей толпы. Различаются силуэты — ни лиц, ни званий, ни должностей. Темнота и пыль, безнадежность положения уравняла всех. Огневые взводы сошли на обочину и остановились в том месте, где дорога на выходе из села круто поднималась в гору.

Васильев распорядился переобуть обувь. Отдых 30–40 минут. Старший — Орлов. Мы вдвоем — Васильев и я — вернулись на дорогу продолжать поиски.

Во мраке шли молча люди. Одни быстрей, другие медленней. Ни рядов, ни шеренг.

Вначале мы держались вместе, потом разделились, Васильев остался на выходе из села. Я поднялся на бугор и пошел дальше, время от времени выкрикивал фамилии, номер полка. Из темноты немало таких, как я, взывали и людскому морю. Изредка слышались ответные возгласы. [307]

— Кто вы? — рядом со мной остановился человек. Я пригляделся — капитан Рахний.

— Разве двести тридцать первый КАП ушел на Пирятин? Беда... Еще три дня назад ему было отдано приказание двигаться в район Лохвицы... Мы котелком собирали бензин для машины делегата связи.

1-й и 2-й дивизионы, я знаю, вчера вошли в Пирятин.

— Что же случилось, как полк попал в Пирятин? — сокрушенно спросил капитан.

Я рассказал о 6-й батарее после Яблоновки и о том состоянии, в которое пришли наши подразделения из-за отсутствия снарядов и горючего, о посещении 1-й батареи капитаном Значенко, о том, что произошло на южной окраине Пирятина и последних выстрелах орудий 6-й батареи.

Спутники капитана — решительно настроенные командиры — стали спрашивать о судьбе людей в болоте и обстоятельствах боя в Запорожской Круче.

— ...Что делается на востоке, трудно сказать, — говорил Рахний. — Командующий пятой армией отдал приказание создать сборные пункты по течению реки Удай. С рассвета специальная группа командиров начнет организацию подразделений, включая всех людей, кто способен действовать.

На вопрос о том, что делать огневым взводам 6-й батареи в данный момент, капитан ответил: «Продолжать движение...»

— Куда?

— Туда, куда все идут...

— Как долго?

— Пока встретите своих, явитесь на сборный пункт... Я вернулся в село. За обочиной, там, где остались огневые взводы, их не было.

Пыль и толчея близ дороги могли заставить Орлова отвести людей в сторону. Нет, ему указано место... и прошло более часа.

Я осмотрел обочину на одной стороне дороги, на другой, заглянул в ближние дворы и огороды, поднялся на бугор, выкрикивал фамилии. Из темноты появлялись человеческие силуэты... люди шли и шли, никто мне не отвечал.

Со всех сторон взлетают ракеты. Изредка раздавались очереди то в одной, то в другой стороне.

Долго я кружил, осматривая дворы, возвращался к месту привала, звал... тщетно. И вдруг услышал свою фамилию. Расталкивая людей, я бросился вниз по спуску. Васильев! [308]

— ...Вы? Куда они пропали?.. Этот Орлов... Я обыскал все... хаты, дворы, огороды... Хорошо, вас встретил... Пошли, наши люди где-нибудь недалеко.

Два голоса оглашали выкриками темноту. Снова и снова мы осматривали обочины, начиная то с одного, то с другого конца села.

— Орлов увел их в сторону... уснули... десять суток без отдыха... давайте начинать снова... — говорил Васильев.

И мы начинали еще и еще. В течение трех часов не прекращались поиски. Село Шкураты от первого до последнего двора, обочины на два километра в обе стороны были осмотрены и обшарены самым тщательным образом. Все усилия оказались напрасными — девятнадцать человек словно провалились сквозь землю. Все до единого!

На сборном пункте

Мы вдвоем — Васильев и я — самые одинокие среди тысяч людей. Меня не покидает сознание вины ни на минуту. Опрометчивость непростительная. Оставить людей на попечение младшего командира, уйти обоим. Увел кто-то из старших. Приказано всем двигаться — это требование несколько раз повторял мне капитан Рахний. Что я скажу командиру батареи?

И мы продолжали поиски, звали, вглядывались в лица. Толпа валит безостановочно. Немало и таких, кто не мог устоять перед соблазном присесть. Опустившись на землю, они тут же засыпают.

В Макеевку, село, расположенное дальше на берегу реки Удай, мы вошли на рассвете. Повсюду во дворах, на улице — спят люди. Поиски продолжались. И снова мы в общем потоке. Он катился к селу Пески. Начал моросить дождь.

Наступило утро 18-го сентября. Пески. Дождь притих.

— Что ж, начнем с этого овина, — Васильев тер красные, слезящиеся глаза. Под стенами строения вповалку спят люди. — Кто ищет, тот всегда найдет... — на лице Васильева скользнула печальная улыбка.

Мы не прекратим поиски ни за что! Два десятка орудийных номеров — наших солдат — встретятся в этой деревне или в следующей. Если не все, то часть, хотя бы один, но сыщется непременно. Удрученный Васильев принялся за расчеты.

— Виной темнота... в Шкуратах мы потеряли три часа... Если их увели, то это произошло раньше, чем мы хватились... Полтора часа ушло на обследование Макеевки, не менее [309] двух часов заняли расспросы в дороге... Мы двигались беглым шагом, значит, они недалеко, в двух-трех километрах. Пошли!

Поток людей стал редеть. Многие оседали в прибрежных зарослях, каких много на северном берегу реки Удай. Два лейтенанта, о которыми я разговорился, уверяли, что противник на дороге, которая подворачивала то в одном, то в другом месте к противоположному берегу. Мы осмотрели лесистые бугры, никаких результатов.

Люди останавливались ненадолго у колодца и устало брели дальше. Преобладает по-прежнему начальствующий состав.

Днем вести поиски легче. Но результат тот же. Никакого следа орудийных номеров. Никто не видел ни их, ни людей других подразделений 231-го КАП.

На участке дороги за селом Пески изредка проходили машины. В кузовах, на подножках теснились люди.

Следующее село называлось Постав-Мука. Возле школы — сборный пункт. Толпятся люди. Под деревьями — подседланные лошади. Во дворе — кавалеристы, полторы-две сотни. Они обслуживают сборные пункты — регулируют движение, несут охрану, дают справки.

Все те, кто шел со стороны Песков, останавливались, строились, и в таком порядке попадали во двор школы, С двух сторон стояли шеренги молчаливых командиров. Рядовой состав составлял отдельную небольшую группу. Старшие командиры, отдельно политработники, техники и интенданты направлялись к правой шеренге. Все остальные проходили в дальний конец и распределялись по подразделениям. Назначались командиры. В ожидании своей очереди мы слушали полковника-пехотинца, возглавлявшего работу на сборном пункте.

— ...созданные подразделения сохраняются в своем составе. Двигаться на село Городище, где сосредоточиваются все части войск, сохранившие боеспособность... будет объявлена дальнейшая задача. В западном направлении противник остановился в районе Пирятина. Южнее реки Удай действуют мелкие разведывательные группы моторизованных частей.

На душе стало легче. Утешает и то, что движение приобретало признаки организации.

— Становись! — подал команду капитан-артиллерист. — Оставлять свои места в строю запрещается, все знают? — он повернул строй.

— ...разрешите вопрос? — послышался голос.

— На ходу, — ответил капитан. [310]

Строилось другое подразделение.

— А как же с огневыми взводами? — проговорил Васильев. — Товарищ капитан, разрешите вопрос, мы потеряли людей... — и начал объяснять.

— Почему молчал? — спросил капитан. — Выйти из строя!

Мы вернулись во двор, где собрался рядовой состав. Никого не нашли. Поиски продолжались. На окраине примкнули к группе, собранной из тех, кто спал под копнами слева от дороги. Возглавляли ее подполковник-пехотинец ж старший батальонный комиссар. Я видел обоих раньше во дворе сборного пункта. Группа довольно разнолика. Стало известно, что в районе села Постав-Муки командующий войсками Юго-Западного фронта со своим штабом продвигался к Городищу.

— Ну, в таком случае лучше держаться подальше от Городища... Крупные штабы притягивают не только авиацию... увяжутся и танки, — говорил человек средних лет с отпечатками утерянных прямоугольников на петлицах начальствующего состава.

— Где знаки различия? Почему позволяете себе обсуждать приказы? — прервал старший батальонный комиссар. — 1 Задача, поставленная подполковником, должна выполняться всеми... Вы обязаны пресекать нарушения воинской дисциплины, а не заводить такие разговоры. Вы кто такой?

Возмущенные люди требовали объяснений. Стоит ли ожидать развязки? В последние дни мы были свидетелями многих подобных сцен.

После очередного осмотра обочин мы вернулись на дорогу. Она шла по краю береговых зарослей. Позади послышался гул двигателя. Машина! На повороте она снизила скорость. Припомнив уроки вольтижировки{31}, мы разом схватились за борт. На люди, сидевшие на дне кузова, стали отталкивать.

Толчок, и я влетел в кузов, почти одновременно с Васильевым.

Разбирательство происходило на ходу. Прежние пассажиры — люди тыловых служб — после непродолжительного сопротивления покинули кузов. Можно присесть.

Скорость стала увеличиваться. Машину трясло и бросало, вот-вот перевернется. Люди, шедшие по дороге, поднимали руки, угрожали оружием. Шофер не сбавлял скорости.

— Теперь-то мы их нагоним, — радовался Васильев. — Давайте начнем наблюдение. Вы справа... я слева... [311]

Нашим надеждам не суждено сбыться и на этот раз. Не доезжая села Лесная Слобода, двигатель зачихал. Машина замедлила ход, остановилась. Из кабины вылезли сидевшие там люди — техник-интендант и шофер. Оба смутились. Что с ними?

Интендант, хватая ртом воздух, спросил, где люди, ехавшие в кузове. Шофер открыл капот.

— ...мы приносим извинения, — сказал Васильев, — прежние пассажиры предпочли сойти, не дождались остановки... Вы набрали такую скорость...

Интендант в замешательстве бормотал непонятные ругательства. Шофер поднял голову...

— ...Горючего нет... кончилось... принесу, — он с ведром торопливо пошел в село.

Интендант, залезший было в кабину, выбрался оттуда. В руках — шланг.

— Он забыл... это, — и отправился вслед за шофером.

— Гм, оба ушли, — Васильев заглянул в кабину. — Такой верзила... интендант. Ему пушку таскать, а он банки консервные считает на складах.

Толпа быстро окружила машину. Началась посадка. Мы не собирались сходить. Через минуту кузов стал полон.

Позади снова гудел двигатель. Со стороны села Постав-Мука мчалась машина. Послышались выстрелы, свист пуль. Люди поспешно прыгали.

— Что такое? — удивился Васильев. — Стреляют... а шофер не возвращается... черт побери... придется сойти... — полоснула близкая очередь пулемета.

Люди метались в поисках укрытий. Машина в облаке пыли остановилась. В кузове пограничники. Застучали затворы.

— Кто едет в этой машине? — кричали, прыгая на ходу, пограничники. — Руки вверх!

Начались объяснения. Когда обе стороны готовы были пустить в ход оружие, я решил вмешаться. Вопрос касался, собственно, нас двоих — меня и Васильева. Но не так-то легко унять страсти. Я объяснил старшему пограничнику начало происшествия, свидетелем которого был.

— Ваши документы! — вскричал пограничник.

— Нет, — возразил Васильев, — предъявите вы документы. Зачем стреляли?

Все кричали, размахивая оружием. Неизвестно, чем бы кончилась ссора, если бы не «мессершмитты». Две пары пронеслись низко и, развернувшись, начали обстрел дороги. [312]

Когда самолеты ушли, объяснения продолжались уже в умеренном тоне.

Пограничники преследовали ГАЗ-2А, на котором находились переодетые немцы. Под видом должностных лиц они курсировали среди отходивших в течение нескольких дней, уверял пограничник, отдавали приказания, сеяли слухи, следили за продвижением штаба фронта. Маскируются. Их видели на броневике, на «эмке».

Подошла машина с сотрудниками контрразведки. Из кабины вылез солидного вида человек с орденом и шпалами на полевых петлицах. Старший из пограничников доложил о положении дела. Пограничники бросились вслед за немцами.

Начальник дважды обошел ГАЗ-2А. Потом обратился к Васильеву, ко мне, осмотрел документы. Васильев рассказал о причинах, побудивших его и меня забраться в кузов, о том, что произошло после этого.

Возле машин появились новые хозяева. Оказывается, горючее в баке было. Военинженер второго ранга и другие лица закончили наружный осмотр.

В кузов набилось много людей, и не без труда мы заняли свои места. Машина тронулась.

В селе Лесная Слобода под низом раздался удар. Машина внезапно остановилась. Оборвался карданный вал. Несколько пассажиров получили ушибы. В адрес водителей полетели ругательства. Но все умолкли, когда выяснилось, что машина пришла в негодность и двигаться не сможет.

— И на том спасибо, — Васильев спрыгнул. — Проехали не менее десяти километров. Пойдем... на собственных ногах надежней, чем в колымаге диверсантов.

После осмотра верхней улицы мы повернули в лес, который лежал южнее. Начинался мокрый луг, заводь, камыши. Дальше — река, высокий, покрытый растительностью, противоположный берег.

— Наверное, полк ушел в другую сторону... По-моему, мы забрели слишком глубоко в собственные тылы, — говорил Васильев.

— Где немцы? Говорят... на буграх, за рекой.

Сейчас всюду мерещатся немцы... Окружение, возражать бесполезно.

— Сколько туда? Не более двух километров, — продолжал Васильев, — толпы людей. Почему немцы не стреляют?

Кто знает? Поток двигается в восточном направлении. Васильев пожал плечами. [313]

Мои шаги становились все медленней. Клонит ко сну, Голова на плечах кажется пустой и непослушной. Тело ноет. Одежда, обувь подсохли. Хочется есть. В огородах и в хатах все съедено.

— Послушайте, — раздался голос. Во дворе окоп, рядом три-четыре командира. — Чего вы дефилируете?.. Немцы обстреливают эти места...

Во дворе две-три воронки — мелкие, оставленные осколочными минами. Двигаться по-пластунски не было ни малейшего желания. Васильев спросил:

— А вы откуда?

— Со сборного пункта, — ответил старший. — Занимаем оборону... подразделение... Ожидаем смены, после пойдем дальше.

— Куда именно?..

— На Городище. Говорят, там командующий войсками фронта и его штаб...

— А дальше?

— Начальство решит.

— Где рядовой состав? Мы разыскиваем своих людей...

— Не знаю... Направляют всех в Городище.

— Похоже, недалеко конец пути, — решил Васильев. — Наверняка, мы нагоним огневые взводы.

— Э-э, товарищ лейтенант... Может быть, и конец, а может быть, только начало, — загадочно ответил командир.

На верхней улице мы присоединились к группе командиров и вместе с ними двинулись дальше. Утро наши попутчики провели в Лесной Слободе и подтвердили, что штаб фронта, по-видимому, уже в Городище.

В группе — одиннадцать человек, в основном лейтенанты. Два старших, один военврач. Делились друг с другом рассказами о своих злоключениях. За рекой послышались странные звуки. В воздухе что-то протяжно взвыло, и за хатами поднялось облако белого дыма.

— Не знаю, что это за штука, — отозвался капитан-артиллерист, старший из командиров, на вопросы окружающих, — постреливают изредка... и не поймешь... по-моему, миномет, но определенно не орудие.

...В конце мая 1942 года 595-й ОИПТАП РВК, в котором я продолжал службу, был снят с ОП в районе Вышне-Долгое и переброшен в район Обояни, восточнее Курска, где происходило сосредоточение наших войск для наступления. Там я снова услышал странные выстрелы. Их издавали немецкие [314] реактивные минометы, впоследствии окрещенные «ванюшами» и «ишаками».

Многозарядные реактивные минометы состояли на вооружении у немцев, в отличие от наших «катюш», они предназначались исключительно для стрельбы химическими боеприпасами. Осколочных мин вплоть до середины 1942-го года они не имели. Стреляли дымовыми минами.

* * *

— Снова икнул ишак, — сказал старший лейтенант.

Звуки, которыми сопровождался выстрел, действительно чем-то напоминают икоту животного. Захлопали разрывы. Тяжелый, едкий дым медленно стлался по земле густым слоем. Вой подлетавших мин пугал людей. Так я впервые наблюдал стрельбу этого, в общем малоэффективного в те дня оружия.

Мы продолжали путь. В воздухе загудели моторы. Приближались «юнкерсы».

Люди стали рассеиваться в поисках укрытий. На дороге осталось лишь с десяток повозок. «Юнкерсы» начали пикировать.

Я укрылся в старой воронке. Васильев рядом. Мы меньше всего хотели потерять друг друга. Самолеты обстреливали обочины, поле. Один из командиров получил несколько пулевых ранений. С ним остались и все остальные.

Справа, на западном берегу реки Удай, тянулось болото, заросли. Слева — крутые, поросшие лесом, бугры.

Количество людей на дороге уменьшалось. Стало заметно присутствие женщин-военнослужащих.

В районе штаба фронта

16 часов. На подходе к Городищу начался очередной налет. Васильев укрылся за столбом шлагбаума.

— Теперь можно не сомневаться, штаб здесь, — произнес он, — уже третья бомбежка.

Городище — небольшое село, раскинулось по лугу. Две-три улицы. Слева — лес, возвышалась конусообразная высота с крутыми склонами. Местное название «Белая». Село пересекала дорога. Дома большей частью разрушены.

Пронзительно выли сирены. «Юнкерсы» пикировали, сбрасывали бомбы, строчили из пулеметов. Бомбежка продолжается более четверти часа. [315]

— Сколько это будет тянуться? — спросил Васильев. — Пойдем вдоль кювета... и хаты недалеко.

Стоят ли ждать, когда разорвется последняя бомба, рядом штаб фронта, ему наверняка известно, где наш полк.

— Я уверен, здесь найдем наших людей, — Васильев залег, — дальше Городища они не ушли.

В кювете, наполовину залитом водой, укрылись женщины — сестры, врачи с зелеными петлицами медицинской службы. На противоположной стороне дороги — хаты. Во дворе счетверенные пулеметы на автомобилях.

— Зенитчики... почему не стреляете? — спросил Васильев. Лейтенант с папиросой в зубах водил пулеметными стволами вслед за самолетом.

— Идите ближе... кто вы? — потребовал лейтенант. — Приказано проверять... документы!

— Я ищу своих людей... огневые взводы шестой батареи двести тридцать первого КАП, — Васильев передал зенитчику удостоверение личности.

— Во время бомбежки все спешат укрыться и не думают о поисках... вы бродите... подозрительно. Сегодня поймали диверсантов, — зенитчик разглядывал документы. — Здесь много всяких частей, возможно, есть и ваши.

Васильев делился своими надеждами.

— ...Не знаю, — продолжал лейтенант, — движение прекратилось... немцы разбомбили мост, и все прибывающие скапливаются... в селе...

— Здесь штаб фронта?

— Вам это зачем? — насторожился зенитчик.

— Так... Слышал на сборном пункте в селе Постав-Мука... на дороге все толкуют об этом.

— Да... — подтвердил зенитчик. — Мы несем охрану Военного совета... Людей собралось много, а вот оружия нет, кроме наших пулеметов, да того, что в кобурах.

Зенитчик сказал, что на противоположном берегу реки Многи в лесу — автоматчики, позиции минометов. Они произвели по деревне с десяток выстрелов.

— ...в Городище штаб фронта? — говорил Васильев. — Что будет дальше?

— ...штаб фронта, штабы армий... тысячи человек, командиры, начальники. Сидеть под прицелом минометов, сложа руки, никто не станет, — лейтенант разговорился. — Все направляются на сборный пункт, в другом конце села. Идите в вы.

Во дворе сборного пункта находилось человек 15–20 командиров. Старший, подполковник-артиллерист, к которому [316] я обратился, никаких сведений о 231-м КАП не имел. Поиски продолжались.

Во всяком месте, пригодном сколько-нибудь для укрытий, сидели и лежали люди — командный и начальствующий состав разных рангов, всех родов войск. Особенно много скопилось людей за огородами, где находились длинные и глубокие рвы, обвалованные насыпью. Бугрилась земля, поросшая густым бурьяном.

В двух-трех сотнях шагов лежал низкий заболоченный луг. Дальше — речка Многа. На другом берегу, в том месте, где течение делает поворот — роща, она тянется на север и на восток к подножию холма.

— За речкой кто... немцы? — спросил Васильев у рядовых, которые укрывались в бурьяне.

— Да, — утвердительно ответил один. Другой добавил: — Но, товарищ лейтенант, они какие-то... дурные... выйдет, поглядит в бинокль и скроется в деревьях... утром кинул с десяток мин... Глядите, вот воронки...

Мы прошли Городище из конца в конец, расспрашивали, прислушивались к разговорам. Снова вернулись ко рвам. Обращала на себя внимание разница в настроениях. Здесь преобладающее число людей держится бодро и на происходящее смотрит с каким-то снисхождением.

Далеко не все хладнокровно переживали неудачу, которая постигла наши войска и каждого из нас в отдельности! С утратой чувства локтя слабые теряли вид, с нескрываемым ужасом ожидали неминуемой гибели.

Но в общем моральное состояние людей характеризовалось духом дисциплины. Командиры и начальники продолжали нести службу, сохраняя присущую воину твердость духа и готовность к действию. Не претерпели существенных изменений нормы во взаимоотношениях.

В Городище — небольшой деревушке в двадцати километрах восточнее полтавского городка Пирятина — сосредоточилась масса людей. Десятки тысяч. Я не верю, чтобы не нашлись участники либо свидетели описываемых сцен.

Как и подавляющее большинство окружающих, мы выглядели не безукоризненно. Одежда в пыли, обувь истрепалась. И я, и Васильев избегали старших и обращались к младшим и равным по званию.

После очередной неудачи Васильев повернул к яме, где отдыхала небольшая группа командиров.

Вдруг все начали подниматься навстречу двум-трем генералам. Старший, генерал-майор, пехотинец, останавливался, [317] отвечал на приветствия. Я узнал его фамилию — Алексеев.

Когда готовилась эта книга к печати, я занялся поисками генерала Алексеева и установил, что к моменту окружения в войсках Юго-Западного фронта числилось два генерала-пехотинца — генерал-майор Алексеев Л. Н. и генерал-майор Алексеев И. И. Один из них сыграл выдающуюся роль в событиях, которые разыгрались в Городище 19-го сентября 1941 года во второй половине дня.

Вокруг толпились люди.

— ...У нас достаточно сведений о противнике, — говорил генерал, — пехотные соединения продолжают на севере, западе и юге движение в прежних направлениях... танковые и моторизованные... частью сил перешли рубеж реки Сулы и стремятся уплотнить растянутые боевые порядки на восточном берегу... Данные наших разведывательных подразделений говорят о том, что возможность вырваться из окружения не потеряна... Командующий войсками фронта и штаб уверены в том, что командный и начальствующий состав, сосредоточенный в Городище, в этих чрезвычайных обстоятельствах без колебаний исполнит свой долг.

Генерал Алексеев, несомненно, принадлежал к числу тех людей, которых природа в первобытной щедроте своей одарила в равной мере внешностью и силой духа. Высок, строек и крепок, светлые глаза, в чертах лица — чистосердечие и твердость.

Не знаю, выполнял генерал Алексеев поручение командующего войсками или обходил людей, зная их состояние, побуждаемый собственным сознанием. Его влекло участие, внутренняя потребность поддержать другого, присущая людям высокой души. Вместе с генералом было несколько старших и высших командиров. Запомнился один — генерал-майор в одежде со старыми знаками различия на петлицах — ромбами вместо звезд. Он не принимал участия в беседе и помимо знаков ничем не отличался от окружающих.

Генералы направлялись дальше. Один из командиров окликнул Васильева. Я продолжал расспросы. Потом мы снова вернулись к людям, с которыми беседовал генерал. Часть их, по-видимому, его сослуживцы. Они говорили о вещах, не имевших отношения к обстановке.

— ...пойдемте, — звал Васильев, — я узнал... во дворе... штаб фронта... увидим командующего.

Кажется, мы выглядели довольно глупо, расспрашивая о 231-м КАП в штабе фронта, потому что тут же были остановлены. [318]

— Кто вы? — подозрительно оглядев нас, спросил капитан-пограничник. — Что значит КАП и зачем вам штаб фронта?

— Корпусной артиллерийский полк.

— Мы заметили вас... — продолжал пограничник, листая документы. — Где ваша часть? Лейтенанты не знают... пришли в штаб фронта, чтобы навести справки. Этим, видимо, и объясняются наши дела... вы задержаны.

Не было никакого желания вдаваться в объяснения.

— Будем трогать, — сказал Васильев. Пограничники выкрикивали угрозы, стучали затворами винтовок. Мы прошли десяток шагов.

— Воздух!

Пост пограничников находился в средней части села Городище. В хатах стекла выбиты, голые стропила, вокруг пепел, солома. Под стеной приткнулась наспех замаскированная машина ГАЗ-2А. Соседние хаты, как и на противоположной стороне улицы, хранили следы бомбежки. Дальше, на южной окраине села, в саду за строениями, дымили обгоревшие машины.

Вдоль забора оборудованы щели. Под деревом с картой в руках сидел в обществе трех генералов командующий войсками фронта генерал-полковник Кирпонос. Я узнал по знакам различия на кителе со звездой Героя Советского Союза. Генерал-полковник Кирпонос имел репутацию талантливого и мужественного военачальника. Его знали все в войсках Юго-Западного фронта.

19 сентября, за день до своей героической гибели, генерал Кирпонос выглядел здоровым, но усталым и подавленным. На висках серебрилась седина.

Начался налет. Бомбардировке подвергалась дорога и дворы по обе стороны. «Юнкерсы» выходили из пике низко над садом.

Командующий и генералы не прекратили беседы. Один из генералов следил, не отрываясь, за самолетами. Когда «юнкерсы» начали обстреливать деревню, пришел еще один генерал. Обращаясь к командующему, он указал на ветки, срезанные пулеметной очередью, и пригласил занять укрытие. Генерал Кирпонос не спеша направился к щели.

— Эй, пограничник!.. — звал Васильев. — Забыл? Этот пройдет, — «юнкерс» делал разворот, — и мы будем двигать... до свидания... наши здесь!

Самолет летел, стуча пулеметами, над рекой снова взмыл вверх.

— Товарищи лейтенанты! — звал пограничник. [319]

Васильев угадал: пограничник укрылся в окопе.

— В саду майор артиллерии... переждите... когда улетят.

— ...Мы преодолели опасность... пострашней бомбежки, — вежливо заметил Васильев, — если вы не возражаете, мы пойдем...

В саду под деревьями ровики разного профиля, наскоро отрытые углубления. Все заняты большей частью старшими командирами-артиллеристами. Десятки людей укрываются под забором, во дворе.

Майор подтвердил: да, он сотрудник штаба артиллерии фронта.

— Давайте, командиры, в ровик, потеснимся, бомбежка протянется еще десять-пятнадцать минут, — говорил майор, — двести тридцать первый? — он задумался. — Нет, не слышал, впрочем, ищите, в Городище много артиллеристов.

— Товарищ майор, разрешите задать вопрос... как обстановка? — обращение Васильева, кажется, смутило майора. Он подождал, пока затих вой «юнкерса».

— На речке Многе мост разрушен... на той стороне немцы.

Как дальше, что намерены делать люди?

— Командующий войсками фронта, по-видимому, примет решение.

Васильев выбрался из ровика, спросил разрешения уйти.

— ...если не найдете, присоединяйтесь к подразделениям другой части, — напутствовал майор.

19 сентября, от 16.00 до 18.00

В саду, опекаемом охраной штаба фронта, деревья густо увешаны плодами. Мы предпочли сливы. Миновали двор, опять попали в сад. Сидит младший лейтенант Зайцев, прислонился спиной к дереву, вскочил и, пожимая руки, звал в окоп, на бруствере которого лежали полуавтоматическая винтовка и вещмешок.

— Моя позиция, — втаптывая гильзы, объяснил Зайцев.

— ...через четверть часа вернулась поисковая команда с двумя ящиками ручных гранат, — рассказывал Зайцев о Пирятине. — Наблюдатель сообщил о танках... начался обстрел... орудийные номера заняли канаву вдоль улицы, вязали связки гранат... явился посыльный из штаба дивизиона... орудия, но мост... баки пустые. Я ожидал... танки... поднялся на крышу, вас уже не было, танки повернули на [320] станцию... Снова посыльный... катить на руках... куда?.. ...Пешему не пройти. Пришли капитан Значенко, старший лейтенант Плешаков. Орудие к мосту... Начальник штаба полка сказал, что третий дивизион застрял в двух-трех километрах. Послышались выстрелы. Подошли с севера танки... Значенко распорядился материальную часть привести в негодность. Людей на переправу... и ушел вместе с Плешаковым... толпы людей. Автоматчики уже поливали огнем улицу... к орудиям не пройти... Я собрал человек десять. Танки Т-II стреляли из орудий и пулеметов... повернули к церкви. Поднялась стрельба, много людей, бежали к речке, в заросли. Танки вышли к церкви и начали обстреливать берег. Со мной осталось три человека... переплыли реку ниже моста. Уже темнело, когда я увидел в лесу машины с нашими знаками. Штаб полка. Капитан Значенко жег бумаги. Поехали, горючее кончилось. Стали подходить люди, говорят, третий дивизион в колонне был атакован танками... командир седьмой батареи лейтенант Полячков переправлял людей... погиб на мосту... Моих людей оставили на сборном пункте. Меня направили в Городище. Командир полка, комиссар, начальник штаба и человек тридцать командиров находятся на горе Белая, — он указал на конусообразную высоту, которая возвышалась над окружающей местностью. —  Тут выставлены посты, я представляю один из них, веду наблюдение за местностью. Вам нужно идти к командиру полка.

«Юнкерсы»! Зайцев стал стрелять.

В ровике рядом кто-то ругался и требовал прекратить стрельбу. Вздумалось шутить?.. Зайцев, не обращая внимания, стрелял, мы продолжали есть.

«Юнкерс» прошел низко над садом. Из ровика угрозы не затихали. На Зайцева один из людей направил карабин. Пришлось оставить еду и призвать его к порядку. В небольшой щели их оказалось полдесятка — шофер санитарной машины, товарищи.

Женщина-врач, прибежавшая по их зову, объяснила, что помощники ее страдают недугом, который обостряется при всякой опасности. Свое поведение санитары и шофер пытались объяснить боязнью, что «юнкерс» в отместку бросит бомбу в ровик.

Только живейшее участие врача заставило Васильева прекратить обучение тыловых специалистов хорошим манерам поведения. Он сунул в кобуру свой пистолет. Послышались хлопки. С южного берега речки Многи летели мины и ложились в болото, не долетая до огородов. [321]

Разрывы затихли. Васильев снял висевший на шее большой цейсовский бинокль.

— Это вам, — торжественно произнес он, обращаясь к Зайцеву. — За услугу, которую вы оказали шестой батарее.

Зайцев в недоумении разглядывал примятую осколком трубу двенадцатикратного цейса.

— Не понимаю...

— ...вчера этим биноклем пользовался немецкий офицер, — Васильев набросил ремень бинокля на шею Зайцеву, — разглядывал Пирятин... Он погиб в своем танке под ударом шрапнели, которую вы собрали.

— Да? — смутился Зайцев. — Ну, разумеется... я не стал бы делать работу артиллерийского техника, если бы не верил отважным фейерверкерам шестой батареи.

Зайцев прихватил свою СВТ. Мы втроем двинулись в сторону высоты Белой. Зайцев спрашивал, что произошло, когда орудия 6-й батареи снялись с позиций.

— В той стороне стреляла наша третья батарея. Лейтенант Сотенский подбил четыре танка... Командиру полка докладывали, южнее Пирятина вела огонь с открытых позиций чья-то стодвадцатидвухмиллиметровая батарея, — сообщил Зайцев.

У подножия высоты Белой людей еще больше, чем в противоположном конце Городища, возле рвов.

Мы поднимались по крутому склону сквозь заросли. На вершине — небольшая терраса, деревья. Я увидел командира полка, старшего политрука Бугаева, капитана Значенко.

— Нашего полку прибыло! — встретил нас возгласом адъютант. — Сейчас доложу... очень приятно...

Нас обступили со всех сторон люди. Откуда? Не встречали такого-то? Видели то-то? Я вглядывался в лица. Ни Варавина, ни Юшко, ни Ревы. Через минуту мы стояли перед командиром полка.

— Товарищ майор... семнадцатого сентября в шестнадцать ноль по приказанию начальника штаба огневые взводы шестой батареи вышли на южную окраину Пирятина... — и я доложил о том, что произошло.

Летят «юнкерсы». Начался налет. Бомбы рвались на склонах. «Юнкерс» — все считали, что он потерял управление, — пронесся над террасой. Бомба вырвала с десяток деревьев, дым заволок склон. Стало тише.

Командир полка молча слушал и водил карандашом в своем блокноте. Вложил блокнот в планшетку, внимательно оглядел нас и обратился к одному из присутствующих: [322]

— ...вот... видите?.. Вы ошиблись, утверждая, будто оба эти лейтенанта хотели тогда, под Черниговом, перейти к немцам... Что вы скажете теперь?

Подошел старший лейтенант Пономарев.

— Товарищ майор... немецкая колонна, в двух километрах. Вот там, — доложил он командиру полка.

Я оглядел местность. Внизу, у подножия высоты Белой, на берегу речки Многи раскинулись густые заросли. Справа — огороды, хаты, небольшая насыпь вела к мосту через речку. На востоке — обширная плоская равнина с двумя длинными стогами, они возвышались на средине расстояния между прибрежными зарослями и дорогой, которая проходила в полутора-двух километрах. Дальше — бугор, две-три хаты.

На дороге, примерно в километре от стогов, вытянувшись с юго-востока на северо-запад, — немецкая колонна: в голове 5 танков, 19 машин, около двух десятков мотоциклов, в хвосте 4-орудийная 105-миллиметровая батарея.

Майор Соловьев поднес к глазам бинокль.

— Похоже, они собираются атаковать... Передайте капитану Значенко... собрать командный и начальствующий состав... пять минут... Да... как наши машины?

— Удалось заправить, — ответил Пономарев. Явился капитан Значенко.

— ...пошлите узнать, в каком состоянии мостик на сенченской дороге, — распорядился майор Соловьев.

— Товарищ лейтенант, — сказал мне Значенко, — и вы, — он позвал еще одного лейтенанта, Свириденко, — видите мостик? Осмотрите... Времени... тридцать минут! Идите!

Мы — Свириденко и я — спускались к хатам, не теряя из виду опушку леса и мостик через Многу.

Свириденко рассказывал о судьбе батарей, зажатых в колонне севернее Пирятина. Весь день простояли без горючего. 17 сентября подошли немцы. Старший лейтенант Рева приказал подорвать орудия. Все, кто остался, к утру 18 сентября прибыли в Деймановку.

Свириденко торопливо шел впереди вниз по склону. Я припомнил места, где ходил с Васильевым.

— Стой! Дальше нельзя, берег обстреливается, — предупредили командиры, укрывшиеся в ровике под стеной хаты.

— Мы выполняем приказание... осмотреть мост... машины проходят и в лесу исчезают, — пояснил Свирнденко.

— Мое дело предупредить... а там, как хотите, — лейтенант вернулся в окоп.

— Зачем суетесь?.. Открытое место, подстрелят в два [323] счета, — предупредил другой. — Пройдите назад, вот к тому месту... Наблюдайте...

Мы последовали его совету. Разрушена бомбами насыпь, торчат обломки бревен, доски. Было видно пять-шесть опрокинутых машин. Мостика как такового не существовало.

— Двинем напрямую... или вдоль улицы? — спросил Свириденко. Он остановился в нерешительности. — Поесть бы, может, найдем жителей в хате...

Хозяев не оказалось ни в одной, ни в другой хате. На улице встретился младший лейтенант Зайцев. Он хотел идти с нами и просил подождать, нужно предупредить товарища, которого оставил на посту.

— Время истекает... мы пойдем, — ответил Свириденко и продолжал рассказ. — Говорят, командир дивизиона со штабом и командиры батарей не сумели пробиться к Пирятину... Смотрите... что там происходит? — он замедлил шаг.

Три, пять хат северо-восточной части Городища у подножия высоты Белой, где мы находились, расположены несколько выше, просматривается поле за речкой, два стога, бугры на востоке. В немецкой колонне, кажется, ничего не изменилось. Танки на прежних местах, но стволы уже разведены в сторону Городища. Пехота — три-четыре подразделения — строилась у машин. Где же 105-мм батарея? Я увидел ее в зарослях по течению речки Многи, дальше на восток.

— Немцы готовы атаковать Городище... Успеем вернуться?.. — Свириденко перешел на бег.

18.00 — атака!

Многие окопы пустели. За крайним рядом хат, в огородах — построение. Четыре, пять шеренг протянулись на полкилометра. Со всех сторон подходили люди, — группами и в одиночку — и становились в строй.

Слива на обочине. Свириденко задержался и тряхнул, посыпались плоды.

— Идите сюда! — послышался громкий голос.

Во дворе полковник-пехотинец, пять-семь командиров.

— Негодяи! — возмущался полковник. — Где ваша совесть? Всякий порядочный человек спешит в строй... А вы?

Полковник не слушал объяснений.

— ...уклоняетесь от службы... командиры!.. Черт бы вас побрал... молчать! За мной! — он повернулся и повел всех в огород. Левый фланг строя скрыли прибрежные заросли, [324] обозначенный правый — удлинялся все более. Непрерывно подходили люди.

Раздраженный полковник продолжал браниться. Мы оба, не имея возможности говорить, плелись — Свириденко с одной стороны, я с другой, — как телохранители, и оказались перед строем, в группе командиров, окружавших генерала Алексеева. Я видел его возле рва. Генерал Алексеев продвигался вдоль строя, отсчитывал ряды.

— ...ваш взвод, — генерал Алексеев подзывал одного из командиров.

Число их уменьшалось. Генерал не останавливался. Кто-то толкнул меня, и я оказался рядом с генералом.

— ...это ваш взвод, — он повернулся ко мне.

Следуя за полковником, я ожидал расправы и вот... поощрение. Взвод. Передо мной стояли люди. Пять рядов по шесть человек в каждом. Подполковник, рядом интендант со шпалами и ни одного лейтенанта, самый младший по званию — старший лейтенант.

Строй замер в тревожном молчании. Генерал удалялся к правому флангу, назначал командиров взводов.

Я стоял лицом к «моему взводу» и видел, что происходило позади строя. За огородом, на берегу речки Многи, в зарослях занимали позиции машины со счетверенными пулеметами. Числом не меньше десяти-пятнадцати.

К 18 часам генерал закончил расчет и возвратился на середину фронта. Воцарилась тишина. Только из-за речки доносился гул двигателей в немецкой колонне.

— Товарищи командиры и начальники! Вы стояли во главе войск и в течение трех месяцев сдерживали яростный натиск врага. Только ценой отвлечения сил с главного стратегического направления ему удалось взять верх... Армии Юго-Западного фронта окружены. Но подчинить нашу волю не удастся никому! Мы будем продолжать борьбу и сражаться, как положено воину, когда он присягал на верность Коммунистической партии и Советскому правительству... Я построил вас, чтобы объявить приказание командующего войсками фронта... атаковать вражескую колонну. Кроме пехоты, в ее составе есть несколько орудий и танков... Другие атаковали их в конном строю{32}, мы атакуем в пешем... и обратим в бегство! — генерал умолк и двинулся вдоль строя, вглядываясь в лица. Затем вернулся на середину и, возвысив голос, закончил: — Поведу вас я... направление [325] атаки... стога... видите? И дальше... строения хутора на бугре. На-пра-во! За мной... марш!

Тишина сменилась топотом людей. Строй превратился в колонну. Голова уходила вправо, в сторону позиций счетверенных пулеметов, центр — прямо, хвост принимал влево.

За огородами начинались высокие, густые заросли. Передо мной бежал в колонне по четыре чей-то взвод, позади — мой. Справа и слева тысячи людей.

Блеснула вода. Речка Многа, с берега перекинут пешеходный мостик. Я вышел к воде, когда 105-миллиметровая батарея произвела первый залп. Рассекая воздух, с воем пронеслись снаряды. В то же мгновение хлестнула горячая волна разрывов. Снаряды разорвались позади.

И вдруг свист, треск и скрежет. Люди смутились, стали оглядываться, бросились на землю. Движение замедлилось. Я вспомнил о счетверенных пулеметах. Они начали стрельбу. Позади выкрики: «Встать, вперед!»

Люди прыгали с разбега в воду. Балансируя, я ступал по скользским доскам мостика. В воде торчали головы, поднятое оружие. Разорвалась новая очередь. Доски выскользнули из-под ног. В лицо ударила струями вода, меня что-то подняло и с высоты бросило в воду.

Я вынырнул, воют снаряды. Немецкая батарея перешла на беглый огонь. Грохотали разрывы, клубился дым. Над головою сверкали вспышки бризантных гранат.

Атакующие запрудили речку от берега до берега. Рвались снаряды. Мои ноги коснулись дна. Многие ранены, убиты. Коричневая вода становилась красной.

Мой взвод! Люди ловили ветки, карабкались на берег, ища укрытия. Некоторые выливали из сапог воду. Стоял невообразимый треск. Счетверенные пулеметы ни на мгновение не прекращали стрельбу.

— Вперед!.. — раздалась команда. Полковник, подняв оружие, указал в направлении стогов. — Командиры взводов! Без остановок... бегом... — и скрылся в дыму разрывов.

Позади бежали семь-десять командиров, кажется, «мой взвод». А по сторонам россыпью — пятьдесят, сто, двести, триста человек.

Навстречу хлестали пулеметные очереди. В ушах свист. Пули тыкались в землю. Справа, в облаках дыма, сверкают молнией выстрелы 105-мм орудий. Снаряды с оглушительным воем сверлят воздух. Рикошеты прошли под моими ногами, земля приподнялась, грохотали разрывы.

Навстречу, правее стогов, надвигались группы немецкой пехоты. Плещутся огненные точки автоматных очередей. [326]

Пламя беспорядочно металось от центра к флангам, затухало и снова вспыхивало на участке от стогов и до ОП 105-мм батареи. Поле простерлось перед глазами плоской равниной, два длинных стога на середине.

Впереди бежал генерал и, не оглядываясь, жестами призывал принять вправо. Пронеслась команда: «Принять вправо!»

— Эй!.. С бинтами!.. — кричал кому-то полковник. — Вы... старший... подстегивайте их... не отставать!

Убитые падали. Раненые так и оставались среди воронок.

— Вы... поворачивайте всех левее, к стогам, — донесся хриплый голос. Команда, кажется, касалась меня.

— Внимание... внимание... — во рту пересохло, я слышал собственные слова, как чужие.

Рядом упал капитан, отбросив руку с винтовкой СBT. Я перехватил ее, поймал в прорезь зеленый мундир, нажал спуск. Магазин опустел. У погибшего на ремне — подсумок. Я заправил магазин. Бежал, стрелял, затвор застрял в крайнем заднем положении.

Счетверенные пулеметы поливали поле впереди огненными струями. Люди двигались цепью, на фронте полтора-два километра. У всех пистолеты, есть карабины, винтовки, основную огневую поддержку обеспечивали полтора десятка счетверенных установок, пять-шесть десятков пулеметов, не умолкавших ни на мгновение.

Сотни, тысячи людей бегут в исступлении, лица искажены, будто маски мертвецов... Капитан-артиллерист, майор в бинтах, политработник со звездочкой, лейтенант с черными артиллерийскими петлицами. Тела согнуты, движения упруги и стремительны... вскидывают оружие, стреляют, не останавливаясь, устремив глаза вперед, где плещутся вспышки автоматов.

Неудержимо двигались атакующие цепи. Правый фланг, возглавляемый генералом, обходил огневые позиции. Часть людей залегла под разрывами у самых стволов. Центр, который вел полковник-пехотинец, оставил позади стога, вырвался вперед. И лишь левый фланг, державший направление на танки, поотстал, разделился на две части.

Встречный огонь ослабел. Выстрелы и разрывы 105-мм орудий еще громыхали в поле, но они вели огонь уже на самооборону.

Немецкая пехота залегла. Расстояние 400–500 метров. Свист пуль усилился. Пехота отдельными группами стала поворачивать назад. Разнесся мощный возглас: «Ура!»

А справа стлалось плоское облако дыма, еще раз блеснула [327] зигзагом молния, и грохот затих. Орудийные расчеты бежали к тягачам.

Счетверенные пулеметы непрерывно посылали очереди. Немецкие машины разворачивались под ливнем пуль, набирали скорость. Горят. Три... четыре... Дорога в полусотне шагов, в воздухе еще слышен запах бензина... не улеглась пыль. В гречихе брошенные мотоциклы, тела погибших. Склонившись к рулю, на развороте застыл мотоциклист. Другой лежит, раскинув руки, лицом в землю.

Наконец-то я могу остановиться. Тихо, не слышатся выстрелы. Никто не кричал. Ноют ноги. Пересохло в горле. Мокрая одежда отягчала движения.

Подходили, шатаясь, командиры. Мои товарищи! В ушах еще завывала тоскливо смерть, а на лицах светилось торжество. Противник бежал!

От «моего взвода» осталось пять человек: капитан-артиллерист, старший политрук, капитан-пограничник, старший лейтенант-артиллерист, старший лейтенант-пехотинец. Подошел еще один — лейтенант-артиллерист{33}.

В ночь с 19-го на 20-е

Позади, на фоне заходящего солнца, четко обрисовывалась коническая высота Белая. На востоке розовели поля. Группы людей брели, поднимаясь по склону. Южнее, в направлении села Окоп, двигалась пешая колонна. Много тех, кто принимал участие в атаке, оставалось в районе разгромленной позиции 105-мм батареи.

Я опустился на сиденье мотоцикла. Кто-то открыл пачку трофейных сигарет. Все закурили. Куда девались танки? Никто не знал.

Все мои недавние подчиненные старше, чем я. Моя командирская миссия пришла к концу. Куда идти? Всех занимал вопрос.

— Где генерал, возглавивший атаку? — спросил капитан-артиллерист. — Он был направляющим. Нужно оглядеться.

— Немецкая пехота ретировалась, часть машин ушла на Загребелье... остальные повернули на юг... Но куда исчезли танки? В обход Городища они не могли двинуться... речка, значит, там, — указал на север другой капитан, пехотинец. — Поэтому [328] нам следует идти на северо-восток... к реке Суде. На восточном берегу, говорят, наши...

По-видимому, все в одинаковом состоянии. Кроме немецких пехотинцев и факелов над орудийными стволами я, кажется, ничего не помню. Видел танки, стреляли левее стогов, пехоту, убегавшую в беспорядке... Разворачивались мотоциклы, машины набирали скорость. Три-четыре, охваченные пламенем, горят на гречневом поле.

105-миллиметровая батарея произвела не менее ста — ста пятидесяти выстрелов. Дым разрывов еще стелется у стогов, в поле, и тянется к речке, скрыв заросли и подножие высоты Белой — последнего КП 231-го КАП. Возвышалась только вершина.

— Пошли... пристроимся к другим... вместе вернее, — предложил старший политрук.

Опускались сумерки. Мы шагали лощиной. Хотелось пить.

— Вода! — воскликнул капитан впереди.

Все прибавили шаг. Упершись руками, капитан прильнул к узкому ручейку. Пили все разом. Пили долго.

Двинулись дальше. Пограничник и пехотинец возвратились назад к роднику.

— Слишком твердо под ногами, — проговорил капитан. — Кажется, след гусениц, — он стал ощупывать землю.

Подсветили. Да... отпечатки траков. Прошел танк и не один.

— А может, трактор, а? — усомнился кто-то.

Нет... у тягачей шире гусеница, колея — уже. След оставили немецкие танки.

— Они, — решил капитан, — убоялись наших пистолетов и последовали за пехотой... не наскочить... Внимание, слушай мои команды, разобраться по два!.. Дистанция... пятьдесят шагов... Сигналы... короткий свист... стой, частый... вперед, свист без интервала... противник; все прочее голосом, команды дублируют все... потренируемся.

Капитан стал подавать сигналы. Раз, другой, третий.

— Ну, вот... а теперь, вперед!

Жужжат комары. В темноте подавала голос птица. Позади квакали лягушки. Мы уже порядочно отошли от ручейка.

— Внимание, ложись всем... Комиссар, пойдем со мной, — распорядился капитан.

Через десять минут оба вернулись. Капитан объявил: следы гусениц за оврагом повернули, танки двинулись, по-видимому, на север. Капитан решил идти дальше по дороге.

В темноте вырисовывался силуэт строения. Залаяли собаки. [329] В степи хаты — одна, другая. Капитан ушел, и спустя немного, послышался сигнал «Вперед!». У ворот — две женщины.

— Кто занимает село? — спросил капитан.

— Никто, вы занимайте, — ответила женщина.

— В доме есть посторонние люди?

— Нет.

— Как называется село?

— У нас нет села...

— Ну... ваше поселение.

— Хутор.

— Называется как?

— А никак не называется, — женщина не прочь поговорить.

— Не может быть, — усомнился капитан.

— Дальше есть хутор... Селюков... там, — женщина взмахнула рукой в темноту, — а у нас без названия.

— Что же мы стоим, — спохватилась другая женщина, — заходите в хату... поесть.

— Мы спешим, спасибо.

— Подождите, я скоро... — женщина ушла, за ной последовала другая.

— Правду... сказать... последний раз я ел дня три назад, — капитан опустился на скамейку у ворот, — присядем...

Женщины принесли хлеб, молоко и стали рассказывать о том, что происходило на их глазах перед заходом солнца.

— Много погибло наших и немцев... упокой бог их души, — перебивая одна другую, сокрушались женщины, — страх.

— В какую сторону река Суда? — капитан поднялся. — Далеко?

— Верст десять-одиннадцать...

— Как называются села на пути?

— Исковцы... Сенча...

— Дальше?

— Там река Сула, мост. Капитан подсветил фонариком часы.

— Спасибо за хлеб-соль, пора в путь.

— Куда вы... на ночь-то глядя, останьтесь ночевать... нам боязно... утром пойдете, — просили в один голос женщины.

Дорога вела на северо-восток. Капитан время от времени останавливался, вертел свой компас, вглядывался в звездное небо. Определить кратчайший путь на Сенчу, крупный населенный пункт на берегу реки Сулы. [330]

Выглянула луна. Стало светлей. Сквозь одежду проникал холод. Все встревожены, в течение трех часов не встретился никто из тех, кто участвовал в атаке.

Брала свое усталость. Донимает дрожь. Нужно передохнуть. Капитан после некоторых колебаний уступил общему настоянию. Невдалеке в свете луны виднелись копны, дальше — стог.

— Нет... — капитан возражал против стога. — Куча соломы, в копне спокойней... Старший лейтенант, дневалить вам... Через полчаса поднимите пограничника... вы... лейтенанта, — он обратился к Демченко, — глядите в оба.

Зарывшись в солому, я пытался согреться.

— Поднимайтесь... ну же... — тормошил кто-то, — тревога... под стогом люди.

Капитан сердился. Пехотинец-караульный утверждал, что в его смену под стогом никого не было.

— Я обнаружил, как только заступил, — шепотом возражал пограничник.

Неизвестный вооружен. Среди ночи кто придет к стогу? Во всяком случае, не местный житель.

— Свои не станут прятаться... он глядит сюда, — капитан опустил сноп, из-за которого наблюдал. — Уходить поздно... нападем... по два... пехотинец и лейтенант... в обход слева, пограничник и другой лейтенант... прямо... Комиссар со мной. Движение начать, когда я поравняюсь с третьей копной, — распорядился капитан.

До стога не более трехсот шагов. Каждый тыкал под ремни снаряжения солому, обмотана голова. Готово!

Под стогом, завернувшись в палатку, лицом к дороге стоит человек.

— Немец, провались он сквозь землю... — пехотинец зубами зажал трофейный штыковой нож, пополз. Колючая стерня царапала лицо, руки.

Упор локтем, движение коленом, рывок, снова коленом. Перемещаясь, я шаг за шагом приближался к стогу. Слышно дыхание пехотинца и мягкий, едва уловимый шелест отсыревших стеблей.

Приподняв пучок соломы, я огляделся. Стог в 30–40 шагах. Где человек?

Пехотинец толкнул меня. Послышались ругательства, глухие удары. Я бросился вперед. Схватка закончилась. Капитан, тяжело дыша, поддерживал человека, тот пытался унять текущую из носа кровь. Я узнал лейтенанта Обушного, начальника связи. Он нес службу караульного в месте отдыха командиров 231-го КАП. [331]

— Я заметил вас... мало ли кто... свои не станут таиться... Отполз, хотел проследить, наткнулся... — говорил Обушный.

— ...Луна спасла вас... напялил немецкую шинель, — капитан недовольно прервал Обушного.

К месту происшествия подошел капитан Значенко.

— Свой своего... чтобы чужой духу боялся, — примирительно проговорил, пожимая руку капитану. Они знали друг друга... — О, вижу в твоей команде своих... Вы, товарищ лейтенант, медлительны... Что случилось? Почему не явились с докладом?.. Где тот, другой, кажется, Свириденко?

Я стал отвечать, но капитан остановил.

— ...хорошо... и то, что встретились. Отдыхайте, выступаем через час.

Я натолкнулся на лейтенанта из 1-го дивизиона. Он сказал, что полк, вернее, остатки командного состава, участвовали в атаке танков.

В таком случае, лейтенант знает, наверное, куда они девались?

— Израсходовали боеприпасы и драпанули.

— Куда мы идем?

— В Сенчу. На восточном берегу наши войска.

— Где Варавин? Лейтенант не знал.

Атака дорого стоила полку. Подразделения, действовавшие в направлении танков, потеряли, по словам лейтенанта, половину своего состава. В поле осталось много раненых.

Я продрог и проснулся. Все строились. Было темно. В строю человек сорок. Майор Соловьев подал команду. Строй пришел в движение.

В копнах много других людей, они подтягивались к полевой дороге, вслед за полком.

Быстрая ходьба согрела. Становилось жарко, но командир полка не убавлял шаг.

Западня

Глубокой ночью 19-го сентября колонна (около 40 человек, все то, что осталось от 231-го КАП) вышла к озеру на юго-западной окраине села Исковцы. Стояла мертвая тишина. Свет звезд отражался на поверхности озера. Слева вырисовывались хаты, а позади — длинная вереница людей, они подходили к озеру. [332]

Произошла остановка. После недолгого отсутствия вернулся командир полка. Колонна двинулась. Слышны приглушенные возгласы. Командиры соблюдают порядок движения, подавались команды.

Разрозненные группы людей обретали вид организованных подразделений, принявших походный порядок. Мимо мельницы уже двигались компактные колонны, разделенные дистанцией в 150–200 шагов.

Брезжил рассвет. Под ногами полевая дорога. Пыль. Серые, низкие облака заволокли небо. Слева — обширное клеверное поле, ряды низеньких коричневых копен. Отсыревшая за ночь густая, тяжелая пыль улеглась и не мешала идти.

Показались хаты западной окраины Сенчи. На обочине, за углом клеверного поля, в окружении старших командиров стоял генерал Алексеев, организовавший вчерашнюю атаку. К нему являлись командиры проходивших частей, докладывали наименование, их численность и возвращались в строй.

Подошел и майор Соловьев.

— Двести тридцать первый КАП? Давненько мы не встречались... — проговорил генерал, — я слышал о ваших делах, выведите людей.

Мы остановились в полусотне шагов. Движение продолжалось. Подошло замыкающее подразделение.

— Товарищ майор... пойдете вслед за этой частью! — сказал генерал и беглым шагом направился в обгон колонны.

Хаты. Окраина Сенчи. Высокая, мощенная серым булыжником дамба гудела под ногами многих сотен людей. По сторонам глухие — угол к углу — плетни. Головные подразделения спускались вниз. Там болото, река, длинный деревянный мост, полоса луга, на восточном берегу нависает бугор, поросший кустарником, деревьями.

Берега, погруженные в сон, безмолвствовали. На улице — ни одного человека. Поют утренние петухи, изредка слышен лай собак.

Дистанции сократились, и колонна, изгибаясь, медленно приближалась к мосту. Головные подразделения вышли на мост и двигались дальше. Слышится гулкий размеренный шаг. Никто не ожидал коварной засады.

231-й КАП находился на дамбе. Высота насыпи достигала пяти-шести метров. Тишину внезапно нарушили пулеметные очереди, На восточном берегу кусты окутались дымом. Танки! [333]

В последующие мгновения еще продолжалось движение. Два танка, громыхая по настилу, вышли навстречу. Из зарослей беспрерывно хлестали пулеметные очереди.

Командир полка повернулся лицом к строю и крикнул: «Ложись!»

Пули часто щелкали, высекая из камней искры, и разлетались вокруг. Командир полка приподнялся на мостовой, движением руки разделил строй и подал команду: «Прыгать всем с дамбы!»

Я находился во втором ряду и видел, что происходило на мосту и справа от дамбы. Многие люди были убиты или ранены. Танки шли, не сбавляя скорости. Головной — на середине моста остановился, произвел выстрел и стал пятиться назад ко второму, который стрелял с места. В зарослях шли три бронетранспортера, они вели стрельбу из пулеметов. На булыжнике — тела убитых.

Прыжок вниз... и я погрузился в болото. Пелена перед глазами. Пули разбрызгивают воду, на поверхности кочки. Я хотел укрыться, но вместо кочек — тина, кувшинки.

Головной танк, не прекращая стрельбы, остановился напротив. Подошел второй. С насыпи броневики продолжали поливать болото своими очередями. Никакого спасения. Люди стали стрелять из пистолетов и винтовок.

Если болото недоступно для танков, то пулеметчики с противоположного берега просматривали его насквозь и, пристрелявшись, поражали людей на выбор, одного за другим.

Прошло, может быть, две или три минуты. Треск пулеметных очередей не затихал. Со всех сторон слышались крики, стоны. На дамбе рычат танки. Коченеет тело в холодной воде. Начал накрапывать дождь.

Оставаться в болоте, ждать безучастно гибели нет смысла. Это понимал каждый. Но всякого, кто поднимался, немедленно прошивали пули.

И все же люди вскакивали, там и здесь, бегут... и падают. Один на месте, другой успевал преодолеть десяток-другой шагов. Кто-то крикнул в предсмертном страхе, очередь плеснула грязь в лицо. Я огляделся. Позади за болотом плетень, хаты. Нет... я не хочу ждать. Будь что будет!.. Тот, кому суждено — умрет... но если не изменит удача, я уйду... Сколько тут? Короткая дистанция... и в конце — укрытие.

Слева кто-то сделал попытку подняться. Низко просвистели пули. Он вскрикнул и затих. В следующую минуту то же самое произошло справа... Пулеметчик стрелял без промаха. [334]

Нет! Я не желаю более медлить ни минуты! Нужно действовать. Я готов. Пусть стреляет пулеметчик...

— Внимание!.. Всем, кто слышит... позади в двухстах шагах... хаты... бежать зигзагами... Я поднимаюсь по счету три... Начинаю отсчет... ра...а...з.., д...ва.., три!

Ноги провалились, в лицо хлещет вода, а над висками завывала смерть... Краем глаза я видел — бегут. Восемь, семь... шесть... четыре... три. Короткие очереди сменяются длинными, беспрерывными.

Он остался один... передо мной... в такт прыжкам отскакивала командирская планшетка, переворачивалась и снова опускалась. На углу дома он будто споткнулся, схватил руками планшетку и упал навзничь.

Мгновение — и я за стенкой. Ни одного человека. Неужели восемь... нет, больше... и ни один... не спасся? Движимый нетерпением и жалостью, я выглянул из-за плетня, но очередь отбросила обратно.

Кожух пистолета застрял в крайнем положении, я воткнул снаряженную обойму, оглядел двор. Возле колодца человек распростертый, лицом вниз. Мертв. С одежды течет вода, целая лужа...

С разбега я проскочил двор. Простучала очередь. Лежащий не шевелился. Я оглядел лужу. Не заметно крови. Он дышит вроде... Жив!

— Встать!

Он вскочил, в испуге мигая глазами, руки по швам. Старшина сверхсрочной службы Андреев... мой знакомый, несколько партий шахмат в тылах полка, когда я ремонтировал орудия... Постой... когда же это?.. Месяц назад, год... нет, больше... целая вечность...

Оторопевший старшина отстукивает зубами дробь. Подошел, с моей помощью, к хате.

— Товарищ лейтенант, перепугали... казалось, я умер... если бы не команда, наверняка пришлось бы отдать богу душу в этой вонючей трясине.

Старшина зашатался, скользнул по стенке и тяжело опустился на землю.

— ...невыносимо... — он не переставал стучать зубами, — сводили судороги... кровь стыла... кто-то крикнул... по счету «три!»... я бежал в тумане... вы... неужели не добрался... ни один... было человек десять.

На одежде старшины отверстия, оставленные пулями. Клочья свисали бахромой. Рассечен ремень. Портупея — через плечо. Андреев умолк, старался унять дрожь. [335]

Небо заволокла серая мгла. Тучи касались крыш, медленно ползли к югу. Моросил дождь.

Раздался орудийный выстрел. Зарычал двигатель и вскоре заглох. Танк. Со стороны реки доносились очереди, одиночные выстрелы.

Старшина сидел под стеной довольно долго, опустив голову на колени. Поднялся.

— ...поесть бы... чего-нибудь.

Андреев выше среднего роста. Сухощав. 25–30 лет. На ремне пистолет, сдвинут вперед. Кобура расстегнута.

Прошло несколько минут. Может быть, явится еще кто-нибудь? За хатой в стороне дамбы снова урчал двигатель. Громыхнул выстрел, и танк стал удаляться.

Андреев расстегнул ремень, сняв кобуру, вылил воду, извлек магазин из пистолета.

— Товарищ лейтенант... — старшина умолк.

Я вернулся к плетню, раздвинул прутья. У моста в трехстах шагах слева стояли оба танка. Броневики держались на левом берегу. Видна была прислуга.

Многие люди в болоте не подают признаков жизни, но некоторые шевелятся то в одном, то в другом месте. Заметить нетрудно. Если видимость не ухудшится, их дело плохо.

Я вернулся к хате. Андреев, кажется, стал приходить в себя. По-моему, он выглядит вполне отдохнувшим. Будем собираться... Куда?.. Не знаю, но отсюда сейчас же нужно убраться... Пойдем на западную окраину, что предпринять, решим... Может, наших встретим кого-нибудь...

Препятствия начались с места. Первое — полсотни шагов, которые отделяют хаты, один ряд от другого. Никаких укрытий, бежать в гору.

Пулеметчики бдительно следили за болотом и прилегающей улицей. Но затих свист пуль. В одном дворе пусто, в другом. Под защитой строений мы продвигались на западную окраину Сенчи. Пули на излете глухо шлепаются в землю.

Во дворах — ни души. Хозяева то ли бежали, то ли попрятались, на зов никто не отвечал. Огорчает то, что на протяжении всей улицы не встретился ни один окруженец.

— По-моему, тут их не было... — высказал предположение Андреев, — смотрите, что делается в болоте. Мишени... Совершенно беззащитные, — он еще не оправился от потрясения, останавливается раз за разом, медлит в перебежке. [336]

По пути к верхнему ряду хат, на склоне, огороды. Ботва уже пожелтела, на грядке помидоры, огурцы, дыни. Андреев стал есть. Ударилась в землю нуля.

— Уже из села стреляет... скотина... не даст перекусить.

Огурцы перезревшие. Андреев захватил сколько удалось, укрылся под кучей бурьяна, ест.

В огороде великолепный НП. Осмотр близлежащей местности на востоке и юге вызывает грустные мысли. Противник занимал противоположный берег реки на всем обозреваемом участке. Наша колонна двигалась, по всей вероятности, без походного охранения и угодила в западню. Перед мостом, справа от дамбы, в болоте и зарослях, прижатые пулеметными очередями, ожидали своей участи не менее двух-трех сотен человек. Дневное время. Шансы на спасение мизерные.

Внизу, на краю болота, дым. Разорвалась мина, одна, еще одна. Строчат пулеметы. Стрельба слышалась и на юге, ниже по течению Суды. [337]

Дальше