Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

У стен города

Среди ореховых зарослей

Взвесив последствия, которыми грозило 6-й батарее опоздание двух командиров, Варавин еще раз оглядел нас обоих и подал команду «Перерыв!».

И зашагал снова, но уже молча. Прошло не меньше пяти минут, прежде чем он остановился.

— Наши батареи сменили позиции. Пехоте приказано закрепляться на рубеже Толстолес... Александровка... овраги западнее... и дальше к Холявину, выбить автоматчиков, проникших в Полуботки, восстановить оборонительную линию. Южнее Холявина обороняются подразделения третьего батальона. Западнее, к гомельской дороге, первый батальон десятого стрелкового полка, второй батальон охватывает с юга хутор Полуботки... Положение в районах западнее гомельской дороги не выяснено... НП шестой батареи... отдельные дома в одном километре севернее Александровки. Я уезжаю. Приступайте к своим обязанностям, все!

Варавин подготовил, пользуясь картой, данные по рубежам ПЗО на дороге Толстолес — Александровка, аккуратно выписал на бланке цифры. У орудий большая часть работ сделана. Осталось докончить отделку щелей. [153]

Командир батареи сделал удачный в смысле маскировки выбор. Со всех сторон ОП укрывал густой, высокий орешник.

Смешанный лес и заросли, как показывала карта, занимали пространство от хуторов до Чернигова. В тылу ОП 6-й батареи лежал длинный овраг. По дну его тек ручей. Склоны поросли соснами. Дальше обозначен квадратиками какой-то объект — то ли лагерь, то ли складская территория.

Старшина подвез завтрак. Предприимчивый дух толкал его к непрерывным поискам, если не продовольствия и одежды, то иного хозяйственного имущества. Политов успел осмотреть строения за оврагом.

— Склады... ничего подходящего... противогазы и какие-то железки к трамваю или швейным машинам... — и перешел к делу. — Забрались вы... два часа колесил, чуть было не покормил чужих... Гляжу... 107-мм пушки, остановился, они с котелками: «Повар... завтрак!» Тут много наших... пять-шесть батарей. Разрешите начинать?

Солнце поднималось выше, просвечивало насквозь верхушки орешника. Крупные мохнатые листья тихо шевелятся, роняют капли утренней росы. С недалекой позиции изредка долетали возгласы команд.

Телефонист запросил разрешения, и расчеты направились на кухню.

— Ну дела... Командир батареи не удовлетворен объяснениями, — присел рядом Васильев. — - Начнется расследование... что отвечать дознавателям? Черт побери, скверная история... и этот бестолковый связной... опоздание... на все готов, только бы заглянуть в ее двор... видно, придется вести огонь по Полуботкам... — горестно закончил он.

Да... военный человек не знает, до чего прихотлива и своевольна иногда судьба. Сколько за прошедшие месяцы повстречалось на тысячекилометровом пути женщин и девушек с ласковыми глазами, доброй приветливой улыбкой. И все остались позади... Судьбе угодно послать навстречу 6-й батарее девушку в сером платье, вернуть ее к колодцу, чтобы внезапно обрушить на человека ощущения, которые остаются с ним навсегда... А с ней?.. Что станется с Ю. З.?.. Станется... уже сталось... очереди ведь слышала... Придет к колодцу... и вернется... О, тысяча чертей! Мое опоздание — пустяк по сравнению с тем, что уготовано для Ю. З. ...бедная девушка!.. Впрочем, еще неизвестно, как решат начальники... Уйти с боевых порядков и отсутствовать столько времени... а причина? [154]

Есть не хотелось. Каптенармус унес наши котелки нетронутыми. На поляне стелился дым укатившей кухни.

Слева батареи открыли огонь. Расчеты собрались кучками, курят. Было 8 часов.

Нужно отгоризонтировать буссоль. Магнитная стрелка залегала, и уровень уходил от среднего положения. Я глядел на цифры под стеклом и ничего не видел. Перед глазами запрокинутое лицо, Ю. З. вязала волосы и шевелила губами...

— ...разрешите доложить?.. По местам! — выглянул из ровика телефонист.

Грохочут выстрелы, снуют люди у орудий.

Цели разнородные: огневая позиция минометов, колонна машин, наблюдательный пункт, кухня. Дальность 12–16 километров.

— Стой! СО — шестьдесят два{19}... шесть снарядов... Направление стрельбы изменялось на 6 00. Номера налегли на станины. Довороты сделаны... Готово!

— Огонь!

Пригревает солнце. Выцветшие просоленные гимнастерки орудийных номеров темнели все больше на спине и плечах.

Политов сказал правду. В зарослях занимали позиции многие батареи. И обе — нашего дивизиона. Они делают столько же очередей по дивизионной цели СО-62, сколько и 6-я.

Стрельба продолжалась. Орудийные выстрелы то редеют, то учащаются, как будто командиры батарей сговорились между собой.

— Стой... цель номер двенадцать... один снаряд... — передавал телефонист.

Орудия снова разворачиваются в основном направлении и ведут огонь по цели № 12 — огневая позиция 105-миллиметровой батареи. Кажется, она находилась в районе севернее деревни Толстолес.

В 10.30 наступил перерыв. Над орудийными стволами волнами колеблется горячий воздух.

Горизонт в западной части неба к полудню стал темнеть. Сгущались тучи. Кажется, шло к дождю. Дым стелился после выстрела по низу.

Кусты в секторе стрельбы оголились начисто. Гуляют листья на поляне, ложатся кучами меж орудий, на бруствере, [155] в окопах. Поставленные для маскировки деревья валятся каждый раз. Но грунт не поддавался, лишь травяной покров порыжел местами. В задульных конусах образовались голые пятна.

Расчеты возобновили маскировку и после уборки направились в укрытия. Расход снарядов близился к лимиту. Телефонист передал об этом на наблюдательный пункт.

— Снаряды сейчас подвезут, — последовал ответ, — старшему на батарее направить команду для осмотра воинских складов в районе огневой позиции. Возглавить лично. О результатах доложить через час.

Что мне делать на складе? Но... нужно собираться. Васильев, шагавший у орудий, вызвал помкомвзводов, просмотрел мои записи.

Старший сержант Смолин собрал команду. «Шагом марш!» Извилистые козьи тропки во всех направлениях прорезали орешник, густые заросли сосняка.

Перед оврагом команда остановилась. Я прошел в оба конца, осмотрел склоны.

Территория склада огорожена колючей проволокой. Начался осмотр. Двери во всех помещениях распахнуты. Валялось техническое имущество. Для нужд полка оно, по-моему, не годилось. Я поручил команду Смолину и вернулся на ОП.

Да, война идет своим чередом, а служба — своим. Всякий начальник обязан решительно пресекать нарушения дисциплины, тем более командир батареи, тем более со стороны командиров взводов, его непосредственных помощников. И не только из соображений собственного авторитета. В подчинении командиров взводов — люди. Как истолкуют орудийные номера, командиры орудий мой проступок? Без всякой необходимости с точки зрения интересов подразделения старший на батарее едва не сделался мишенью немецких автоматчиков. Возможно, еще хуже. Своей беспечностью командир навлекал немецкую кару на мирных жителей, людей неповинных, если бы пришлось отстреливаться. Мое опоздание при тех обстоятельствах, в которых находилась 6-я батарея, выходит за рамки дисциплинарного проступка, его следует толковать как уклонение от службы на поле боя. Я скомпрометировал себя перед начальниками так же, как и в глазах орудийных номеров, несущих службу у орудий. Меня ждет наказание, возможно, даже военный суд...

Что же делать? Предаваться унынию и приниженно ждать судебного разбирательства? Нет! Я виновен... бесспорно... [156] знаю, в чем... обязан чистосердечно признать это и доказать мою решимость нести службу лучше, чем прежде. Восстановить доверие никто не препятствует. А Васильев? Говорить с ним я не хочу. Мы оба знаем — это запрещено уставом. И в сговоре нет надобности. Васильев имеет свое мнение, и он отвечает сам за себя. С этим решением я вернулся к буссоли.

Васильев невозмутимо подавал команды, выговаривая командирам орудий. На позициях необходимо поддерживать воинский порядок.

До чего уж просто — подвозить боеприпасы. Но и тут существуют свои правила. Во время ведения огня артснабженец не имеет права появляться на позициях, демаскировать их. Расчеты не начнут разгрузку, пока не подана команда «Стой!». Артснабженец должен ждать, укрывшись поблизости.

Но и другие батареи нуждаются в снарядах. Ждать сколько? Артснабженец с ходу подкатил к орудиям, и расчеты — имеют возможность или нет — должны начинать разгрузку.

6-я батарея ведет огонь. Поодаль — две машины взвода боепитания. Васильев выслал их за пределы ОП. Артиллерийский техник, старший колонны, уговаривает шоферов маскировать машины. Требовал Васильев.

— Товарищ лейтенант... выделите людей... для разгрузки, — встретил меня техник.

Я не мог помочь ему. Наступит перерыв, расчеты освободятся. Когда? Кто знает. Требование Васильева справедливо.

— Я получу нагоняй... разгружайте... нужно ехать, а нас заставляют таскать ветки...

Прошло минут десять. Артиллерийский техник порывался связаться с НП. Недоставало еще сгрузить снаряды на дороге и таскать потом к орудиям.

Телефонист принял команду «Стой!». Машины боепитания двинулись на позицию. Васильев вернул их обратно. Пока он старший, никто не имеет права появляться у орудий без его разрешения. Техник должен знать порядок!

— Ждут, видите ли... и он самовольничает, — разгневался Васильев. — Бросайте снаряды, где угодно... я вас проучу!

Наконец, разгрузка началась. Я попросил командира батареи к телефону. Взял трубку Смольков.

— Он у командира дивизиона, — говорил Смольков. — [157] Передаю обстановку... подразделения десятого стрелкового полка отошли на рубеж гомельская дорога... южная окраина хутора Полуботки. Пехота держится кое-как, с наступлением темноты начнет оборудование позиции... сейчас нельзя, минометы гвоздят беспрерывно... шестая батарея поддерживает второй батальон... он, наконец, собрался, пришел в чувство. Командир батальона после ночной передряги спит в ровике Варавина... Связь с ним надежная. Недалеко и командир десятого СП, на пункте командира дивизиона. Правда, Боевой устав пехоты рекомендует наоборот, но дело не в букве... положение, во всяком случае, лучше, чем вчера... А вы? Что случилось в Полуботках? Телефонисты тут говорят...

Не хотелось отвечать на вопрос, заданный в таком тоне. Я сказал Смолькову о складах и недоразумении, возникшем на ОП. Иногда случались раздоры. Артснабженцы обслуживают боевые подразделения и обязаны приспосабливаться к режиму, который установлен на позициях.

— Я доложу, — ответил в конце Смольков, — всего хорошего.

Во второй половине дня начал накрапывать дождь. Команда «По местам!» держит людей у орудий.

— Расчетам разрешается отдыхать, — передал с НП телефонист.

На поляне душно. Мелкий теплый дождик клонил ко сну. Ближняя стрелявшая батарея умолкла. Установилась тишина.

Вернулся со складов Смолин. Я прилег под орешником и уснул. Срывались с листьев капли, стучали по палатке. Одежда отсырела.

16 часов. Дождь перестал. Выглянуло солнце, лучи пронизывают оголенные мокрые стебли орешника.

— Ничего нового, — встретил меня Васильев. — Расчеты отдыхали. С пятнадцати часов закончил третью стрельбу... Приходил начальник химслужбы. Командир батареи приказал выделить ему людей для работы на складах. Я отправил старшего сержанта Смолина... Ваш обед у телефонистов. Командир батареи приказал доложить к восемнадцати ноль состояние материальной части и стрелкового оружия.

Я заглянул в записи, которые вел Васильев. Дальность не менялась. Как порядок на ОП?

У 1-го орудия я нашел Орлова, он производил осмотр ствола. Как работают люди?

— Хорошо... отдохнули и... — Орлов стал говорить о замечаниях, сделанных орудийным номерам. [158]

Расчет занял места. Орудие исправно. Снаряды хранились согласно правилам. Орудийные инструменты и принадлежности, стрелковое оружие, имущество номеров содержались в порядке. Недостает в подсумках винтовочных патронов.

По пути ко 2-му орудию меня догнал телефонист.

— Товарищ лейтенант, передают с НП... по местам!.. По пехоте... цель номер одиннадцать...

Стрельба продолжалась с небольшими паузами. Дальность 10–14 километров.

С самого утра в тылу ухают разрывы тяжелых снарядов. Дальнобойная артиллерия немцев начала обстреливать Чернигов.

Подул ветер. Небо совсем очистилось от туч. Шумит вокруг орешник. Душный дождливый день сменялся холодным вечером.

В 18.00 появились «юнкерсы». Тремя группами, одна за другой, прошли над городом, держа курс на юг.

Со стороны Полуботок слышатся частые разрывы. Это понятно. Но что означал грохот, который доносился с востока — издали, чуть ли не с северных берегов Десны?

Командир батареи сообщил обстановку. Подразделения 10-го СП удерживали занятый вчера оборонительный рубеж. С наступлением темноты пехота собиралась предпринять атаку и ликвидировать разрыв, образовавшийся между подразделениями, которые отошли с направления Петрушин — Холявин. Связь с ними, как и с подразделениями на гомельской дороге, неустойчивая.

Темно и сыро. Сквозь рваные облака выглядывает луна. Дул ветер. Только на третий раз удалось воспользоваться моментом для проверки веера по луне...

— Телефонист, доложить... веер проверен!

...Батарея ведет огонь. Ветер уносит дым. Вспышки пламени на мгновение вырывают из темноты фигуры людей и орудий, слепят глаза.

Не умолкают и другие батареи. Грохот орудийных выстрелов доносится из тыла, откуда-то из района городских развалин.

В 21.00 наступил перерыв. С наблюдательного пункта поступило сообщение: выбить противника из Полуботок и из леса, северо-западнее хутора, не удалось. Немцы сохранили за собой клип, вбитый в боевые порядки 45-й СД, который расчленил их на две неравные части. Одна продолжала обороняться за гомельской дорогой, другая, в состав которой входил 10-й стрелковый полк, была оттеснена к [159] востоку. Передовые подразделения противника отделяло от Чернигова 4–5 километров.

В зарослях слышатся выкрики. Вспыхнули фары. Подошли машины взвода боепитания. Расчеты приступили к разгрузке.

Опять начал накрапывать дождь. Я забрался в палатку и уснул под шум капель.

Мокрый, туго натянутый брезент дрожит от выстрелов. Одна за другой в палатку через открытую торцевую часть врываются воздушные волны, обдавая теплом лицо. Орудия ведут огонь.

Глаз циклопа

Наступило утро нового дня. Похолодало. Дождь, моросивший ночью, лишь освежил траву на поляне и орешник вокруг. Земля под ногами осталась твердой и упругой.

Было 8 часов. Начинались стрельбы. Цель — аэростат. Как утверждали наблюдатели, он маячил с самого рассвета в плоскости стрельбы. Баллон выделяется серым пятном на фоне темных сплошных туч.

Аэростаты применялись еще в первую мировую войну. В отличие от дирижаблей, этот аппарат не предназначен для полетов. Аэростаты использовали в разных целях, в том числе для наблюдения за полем боя. В корзинах, подвешенных к баллону, установлены средства связи, приборы наблюдения, размещается обслуживающий персонал. Наблюдательный пункт, поднятый на заданную высоту, совершенно незаменим на равнинной местности. Немцы не обременяли себя заботами по прикрытию их с воздуха. Наша авиация появлялась очень редко. Аэростату мог угрожать только огонь артиллерии. Если позволяла дальность, она обстреливала район размещения наземного оборудования, иногда целью служил сам аэростат. Но орудия дивизионных артиллерийских полков, в боекомплекте которых была шрапнель, — 76-миллиметровые пушки и 122-миллиметровые гаубицы — имели недостаточную дальность, а в корпусной артиллерии огонь шрапнелью вели только 107-миллиметровые батареи. Аэростат был мало уязвимым.

Укрыть наземное оборудование на удалении от переднего края нетрудно. Подобно глазу циклопа, наблюдатель с высоты проникал взглядом во многие места, скрытые от наземного НП. Аэростат вел разведку целей, засечку их и управлял огнем батарей, которые обслуживал. [160]

Подготовка исходных данных для стрельбы по аэростату производится с помощью топографических приборов. Пристрелка велась, как правило, с использованием отсчетов пунктов сопряженного наблюдения. Только по этой схеме, обеспеченной четкой и надежной связью, стреляющий командир имеет шанс решить задачу.

Правда, иногда, как в этом случае, обстановка заставляет спешить. Данные готовятся глазомерным способом. Пристрелка требовала от стреляющего командира высокого искусства.

Как определить положение укрытого в складках местности наземного оборудования аэростата? Это необходимо, иначе нельзя судить о том, как ложатся разрывы относительно цели, а значит, корректировать огонь. Использовать в качестве отправной точки силуэт баллона? Сомнительно, велика дальность наблюдения.

Вместе с тем необходимо действовать быстро. Противник с высоты находил огневые позиции стреляющей батареи и открывал огонь.

Немцы постоянно применяли аэростаты. Под Луцком, в районе Старой Гуты, у Малина и здесь, севернее Чернигова. Аэростат превратился в деталь ландшафта, довольно, впрочем, неприятную. Вот и сейчас он повис где-то западнее Холявина и не снижался ни на минуту.

Телефонисты говорят, что 122-миллиметровые батареи нашего дивизиона уже провели по аэростату несколько стрельб. В таких случаях снаряды не экономят, но результат оказался ничтожным. Аэростат на виду, значит, обозревает район орешника и, наверное, успел засечь наши позиции.

6-я батарея привлечена к стрельбе по аэростату. Я узнал об этом, как открыл глаза, по корректурам, которые выкрикивал Васильев.

Прогрохотала одна, еще одна очередь. Раздалась команда «Стой!». Я подошел к буссоли. Васильев сказал, что расчетам не пришлось спать — всю ночь вели огонь, а с 8.00 — по аэростату. Израсходовано сорок шрапнелей. Дальность — в пределах 8–10 тысяч метров. Стрелял командир дивизиона старший лейтенант Рева. «Стой!»

Расчеты обновили маскировку, и Васильев запросил разрешения на завтрак. Вместо ответа телефонист начал снова:

— ...Трубка двести пятьдесят... батареей... один снаряд... Огонь!

Раздаются выстрелы. Вдали над лесом вспыхнули четыре курчавых облака — разрывы шрапнели. Были то недолеты [161] или перелеты — трудно сказать. Единственное, чем очередь обрадовала всех — командиров орудий, наводчиков, орудийных номеров, меня и Васильева, — интервалами и одинаковой высотой разрывов.

Веер — дымы в воздухе, — венчавший кропотливый труд огневых взводов, был безукоризненным. В этом могли убедиться все, кто наблюдал стрельбу, — свои и немцы.

После третьей очереди стреляющий вывел разрывы на линию наблюдения и двумя, последующими — закончил пристрелку высоты.

Темп замедлился. Дистанционная стрельба сама по себе — занятие хлопотливое. Теперь она усложнялась еще и большим смещением. НП расположен по отношению к цели таким образом, что отклонения разрывов по дальности стреляющий наблюдает, как боковые, а по направлению — как по дальности. В помощь воображению стреляющий составлял дополнительный график. Сложный расчет корректур отнимал время.

Чуть ли не после каждой очереди стреляющий требовал уточнения установок. Я подавал команду «Стой!», определял буссоль огня и докладывал на НП. Стрельба продолжалась.

Белые бутоны разрывов перемещаются все ближе к баллону. Перед фронтом орудий вдруг разорвалась бризантная граната. Противник начал пристрелку. Он спешил подавить батарею прежде, чем ее очереди накроют аэростат.

Телефонист передал доклад стреляющему о бризантном разрыве, ответа не последовало. Старший на батарее обязан напомнить личному составу порядок выполнения команд во время обстрела.

Командиры орудий объявили фамилии номеров, которым разрешалось выполнять обязанности из укрытий. В это число не входили наводчик, заряжающий и замковый.

— Правее ноль ноль два... трубка двести семьдесят... Огонь! — передавал телефонист, и снова: — Огонь!

Перед стволами орудий на расстоянии двести-триста шагов ложились немецкие снаряды. В зарослях стоял дым. Аэростат скрылся с глаз.

Обстрел вела 105-миллиметровая батарея. Часть снарядов рвалась в ветках, но большинство достигло земли. Расчеты оправились от первых пугающих минут.

Пристрелка продолжалась. Наводчики и командиры орудий вели себя неплохо. Этого нельзя сказать о некоторых номерах, особенно из пополнения. Передвигались вяло, припадали к земле, роняли снаряды, гильзы. Командиры [162] орудий оказывают помощь, бегают от панорамы на другую сторону казенника, в ниши и обратно, к своему месту.

Одна за другой ложатся очереди. Все — недолетные. Разлетаются осколки. Появились раненые.

По пути к 2-му орудию я снова увидел аэростат в створе с белым облаком шрапнельного разрыва.

 — Шрапнель израсходована, — выкрикнул Орлов.

Телефонист передал доклад о боеприпасах на НП. Две-три немецкие очереди легли слева на том же удалении,

— Выложить шрапнель НЗ! — приказал стреляющий.

Я подал команду. И тут выяснилось, что часть шрапнели НЗ непригодна — повреждены гильзы. Передки, в которых перевозились НЗ, имели на стенках вмятины. Мне не пришло в голову осмотреть хранившиеся там снаряды!

Орудийные номера метались от орудия к орудию со снарядами в руках. Прошло не менее двух минут, прежде чем удалось собрать шрапнели на три очереди.

— Доложить точное количество, — потребовал наблюдательный пункт.

— Огонь!

— Цель! — передал неожиданно НП, и снова: — Огонь! Расчеты торопились. Я взглянул в бинокль. Что такое?!

Дым разрывов висел неподвижно, баллон смещался, полз в сторону. Улетела еще одна очередь. Вдруг аэростат качнулся, взмыл вверх и в следующую минуту скрылся в тучах.

— Цель! — снова выкрикнул телефонист. — Товарищ лейтенант, стреляющий приказал передать... цель!

— Стой... записать... цель номер три, аэростат... глаз циклопа, — передача с НП закончилась.

Шумная, грохочущая ОП затихла. Высоко над горизонтом опять мелькнул серый продолговатый баллон. С большим креном аэростат стал набирать высоту и, двигаясь в восточном направлении, исчез среди свинцово-серых туч.

Установилась тишина. Долго наблюдатель и все, кто находился на ОП, всматривались в небо, но аэростат не появлялся. Что случилось?

Один из разрывов последней очереди, по-видимому, оборвал трос, связанный с лебедкой, на котором держался аэростат. Возможно, баллон получил повреждение. В таком случае аэростат должен разрушиться.

Ни в тот, ни в следующий день аэростат не появлялся. Противник лишился средств, с помощью которых следил за расположением наших частей.

Уничтожение аэростата стало общей темой в разговорах. [163]

Расчеты забыли о немецких снарядах, которые минуту назад рвались впереди стволов. Орудийные номера редко видели результаты стрельбы собственными глазами, особенно с таким эффектом.

Меня не радовало выполнение задачи. Разговор с командиром батареи не выходил из головы. А тут еще НЗ! Почему в передках перевозились снаряды, не пригодные к использованию?

Васильев осмотрел воронки, оставленные немецкими снарядами. Их насчитывалось около шести десятков. 7 разрывов легли в пределах ОП. У 4-го орудия разрушена щель. Потери огневых взводов — три человека, один убит.

Последними очередями командир дивизиона, кажется, нагнал страху на корректировщиков, сидевших в корзине аэростата. По-видимому, они управляли огнем батареи, которая обстреливала ОП. Когда аэростат, спасаясь от шрапнели, начал менять высоту, немецкая батарея перешла к стрельбе по площади. Это означало, что корректирование прекратилось еще до того, как был поражен аэростат.

Начался завтрак. Пришел политрук Савченко.

— Нужен сухой паек, что ли, товарищ старшина... — Савченко принял котелок. — На НП придешь... еще не доставили завтрак, вернусь сюда... только увезли... Вторые сутки голоден. Я уже стал артиллеристом, знаю... что стреляли наши орудия.

— Ничего удивительного, шрапнель имеется только у нас... Вернее, имелась, — ответил Васильев.

— А в первом дивизионе?

Район его ОП значительно левей, за дорогой...

— Ну, неважно... я глядел на аэростат после каждой очереди. Подвернулась двуколка, хотел сесть, но пехотинец погнал лошадей, он тоже оглядывался. И вдруг аэростат исчез, остался только белый дым. Пехотинец узрел мои эмблемы, остановил повозку и сказал комплимент в адрес артиллеристов.

— Он в самый раз доставил вас. Аэростатчики обстреливали ОП и прекратили огонь только за минуту до своей собственной кончины, — проговорил Васильев.

— Сколько воронок?.. По наблюдательному пункту выпускают снарядов десять, редко двадцать, а тут...

— Потому вы и ушли туда? — не умолкал Васильев.

— Нет. Давно не был во взводе управления... Комсорг, сержант Митрошепко, кроме связистов, ничем не занимается. У лейтенанта Смолькова много дел на пункте, и с [164] пехотой... я едва выпутался, — и Савченко рассказал о том, как шел вчера на НП. — За Полуботками спустились в лощину, повернули вдоль ручья, линия осталась в стороне...

— Зря, — вставил Васильев, — кабель... кратчайший путь.

— ...Не хотелось тащиться по болоту... да и темнеть начинало... прошли километра два, видим... хата горит, будто Холявин... повернули... связной опять нашел провод, но скоро он оборвался. В стороне еще что-то горело, похоже, машина... слышались очереди... Связной искал оборванный конец... нашли кусок, ни туда, ни сюда. Хаты уже близко, вдруг... «Хальт!»... очередь. Мы бросились бежать, связной упал, я перелетел через него... опомнился, повернул обратно, ощупал... не дышит...

— Погиб? — спросил Васильев с горечью. — Жаль... хорошо нес службу.

— Проплутал в темноте, — помолчав, продолжал Савченко, — по правую руку увидел лес. Стало светлеть. Шел около часа, увидел дым... наткнулся на пехотинцев. Сказали, ночью пушки ушли на Чернигов... Потом встретил телефонистов, наши. На позиции застал одного командира батареи. Он сказал, что вы попали к немцам. Меня вызвали к замполиту. Когда возвращался, встретил Варавина...

— Товарищ политрук, неужели я похож на тех, кто попадает к немцам? — с обидой спросил Васильев.

— Нет, вроде... не нахожу... Варавин послал связного... вы не явились к сроку.

— Мы находились в районе ОП... хутор-то невелик, сколько там до крайних хат... — возразил Васильев.

— Невелик... Что же, не слышали, когда орудия снимались?..

— Правду сказать, я надеялся на связного... кто же думал... немцы были далеко от хутора.

— Товарищи лейтенанты, речь не идет о том, что вы думали... Вам приказали возвратиться к часу. Опоздали. Ваше отношение к службе можно объяснить только низкой политической сознательностью, утерей комсомольской бдительности и недопустимой в боевой обстановке беспечностью. Такого случая не было ни в одной батарее. Мы не контролировали, не интересовались вашими настроениями и много доверяли. Я отправил политдонесение. Нужно дать принципиальную оценку вашему поступку, — Савченко умолк.

— Я понял свою вину, считаю... не вам учить меня, — ответил Васильев.

— Я не учу, а требую, — проговорил политрук. [165]

— Вы не выполняете приказаний командира батареи... он запретил передвижение между огневой позицией и наблюдательным пунктом без особого разрешения, за исключением людей, устраняющих повреждение кабеля...

— Я по делу... — неуверенно ответил Савченко, — разные вещи... ушли и... как в воду... Как же понимать?

— По местам! — передал телефонист.

Батарея беспрерывно ведет огонь. Телефонист лишь успевал передавать на НП данные о наличии боеприпасов. Наступила, наконец, пауза. Снова телефонист:

— Товарищ лейтенант, командир батареи приказал доложить насчет неисправных снарядов из НЗ.

Орудийные передки, где хранится НЗ, подготовлены к осмотру. Боковины продырявлены осколками, на гильзах образовались вмятины. Я доложил, что осмотр проводился давно и поэтому не знал о состоянии боеприпасов НЗ.

— Как?! А вчера?.. Получите взыскание, — объявил Варавин. — Снаряды НЗ заменить и ежедневно осматривать, а также каждый раз после смены позиции.

Нужно загрузить снаряды в лотки передков. В НЗ полагалось перевозить три вида снарядов: шрапнель, бронебойные и осколочно-фугасные. Последние — командиры орудий тут же заменили, а шрапнели, по заявлению арттехника, не было ни в артснабжении, ни на складах.

Только в передке 1-го орудия большая часть шрапнельных выстрелов{20} исправна. Что же делать? Инструкции запрещают комплектовать пушечные выстрелы на позиции. Доклад передан на НП.

Дождь, накрапывавший с утра, прекратился. Небо стало проясняться. Появились «юнкерсы», в каждой группе до тридцати самолетов. Одна за другой плыли одним курсом — на юго-восток.

После стрельбы одной из 122-миллиметровых пушечных батарей северо-западнее Полуботок появилось большое черное облако. Держался дым около получаса, вызывая разные толки о причине своего происхождения.

Со стороны Чернигова летел «хеншель». Стояла маскировка. «Хеншель» сделал несколько кругов и удалился.

В 16.00 приехал командир дивизиона. После осмотра позиции он выразил личному составу огневых взводов удовлетворение за выполнение задачи «Глаз циклопа». [166]

— Огневики! Аэростат... опасный объект, вы знаете почему... вы провели слаженную и меткую стрельбу. Люди на поле боя... пехотинцы и артиллеристы... аплодируют вашему мастерству. Огневым взводам 6-й батареи от лица стреляющего объявляю благодарность.

— Служим Советскому народу! — дружно ответили расчеты.

Командир дивизиона шел вдоль фронта, остановился у 4-го орудия, спросил о номере, который находился в щели в момент попадания снаряда.

— Мне жаль его... ваш товарищ отдал жизнь, выполняя долг перед Родиной... вы своим огнем нанесли противнику большой ущерб.

Командир дивизиона спросил у наводчика:

— Расскажите, что делают наши части в районе Чернигова?

— Отступают, товарищ старший лейтенант, — ответил орудийный номер.

Старший лейтенант Рева оглядел наводчика, повернулся ко мне.

— Товарищ лейтенант, вы объяснили положение личному составу?.. Наши войска обороняются, ведут сдерживающие бои, понятно? — командир дивизиона спросил замкового.

— Так точно, обороняемся... были на Днепре... теперь Десна недалеко... а куда дальше... не говорят ни командиры, ни политрук...

— Мы сражаемся там, где приказано... Днепр, Десна и в чистом поле. На сегодняшний день наша задача и задача пехоты, которую мы поддерживаем, состоит в том, чтобы удержать Чернигов и не пустить немцев на юг.

По пути к машине старший лейтенант Рева заговорил о моем опоздании:

— В такой обстановке нельзя обращаться к старшим о личными просьбами... Вы поставили Варавина в затруднительное положение. Меня мало интересует... личная сторона. Вы... командир прежде всего и только потом... человек... Забывать обязанности недопустимо... начальникам полагается делить тяготы службы поровну с рядовым составом... В этом отношении у командиров нет преимуществ... вы не участвовали в действиях батареи несколько часов... факт, который классифицируется, как воинское преступление: Вы скомпрометировали себя и всех, кто носит командирские знаки различия. Вы подаете повод думать, будто все командиры склонны поступать подобным образом... Варавин [167] не отрицает, что у вас есть положительные качества, но прощать опасные нарушения дисциплины нельзя. Я обязан принять меры... этого требуют интересы службы так же, как ваши личные интересы. Придется проводить дознание.

Я рассказал Васильеву о разговоре с командиром дивизиона. Его не пугает дознание, хотя сама процедура мало приятна. Когда оно начнется... и чем закончится?

Формально причиной опоздания являлся связной — ящичный номер 3-го орудия, пожилой, мешковатый человек из какой-то части, включенный в состав расчета на марше. Он привлекается к делу. И зачем Васильев связался с ним?

— Думал... отсутствие его не принесет вреда расчету, — ответил Васильев. — Поговорить с кем-нибудь...

— Не стоит... — я сказал Васильеву свое мнение.

Мысли о дознании тревожили нас обоих недолго. Телефонист передал команду «По местам!». Васильев вернулся к своему взводу.

В конце дня передний край обороны стал перемещаться ближе к Чернигову. Пехота отходила. Дальность стрельбы уменьшилась до девяти километров, потом до восьми. Перестук пулеметов слышался отчетливей.

В 19.00 ОП подверглась огневому налету. Потерь не было. Противник обстрелял склады за оврагом.

Выстрелы наших батарей делались реже, в зарослях установилась тишина. Варавин звал к телефону.

— Подразделения десятого стрелкового полка отошли и окапываются на рубеже безымянный хутор... северная окраина Александровки. Роты второго батальона удерживают опушку леса юго-западнее Полуботок.

Я доложил о посещении позиций командиром дивизиона.

— ...Трудно найти оправдание вашему поступку... — сказал Варавин, — дознание... дело серьезное. Старшие начальники взвесят обстоятельства, прежде чем ставить подпись... Теперь по поводу НЗ... шрапнели нет, обещают подвезти. Позицию подготовьте к самообороне... времени... сорок минут. Все!

Вечерело. Я переговорил с командирами орудий и вернулся к буссоли. Предстоит дознание... опоздал... почему?.. Не мог разомкнуть девичьих объятий! Но ведь старший на батарее... не мальчик... Видно, мне не хватает чего-то... тех свойств духа, которые возвышают командира, призванного служить образцом для орудийных номеров. И в училище, и на войне мне говорили о командирских обязанностях. Казалось, [168] я нес службу не хуже других... Но вот, достаточно было выйти из круга привычных отношений — и не устоял... Чувства затмили разум. Я сделал непоправимую ошибку... нанесен ущерб командирской репутации... Как вели себя начальники на Чернобыльском мосту, командир дивизиона, командиры батарей? Значит, я слаб... А тот связной под селом Княгининки?

* * *

...В течение ночи батарея провела три стрельбы. Мысли, одна беспокойнее другой, не оставляли меня: участь Ю. З. в хуторе, захваченном немцами... разговор с командиром батареи... предстоящее дознание... обстановка, в силу которой, очевидно, придется вести огонь по Полуботкам... Меня отвлекали телефонисты, раз за разом проверявшие связь.

Наступило утро. Первыми открыли огонь наши батареи. Потом включились немецкие — с позиций в лесах западнее гомельской дороги.

В 8.00 появились пикирующие бомбардировщики и начали бомбить объекты на востоке. Другие группы сбрасывают бомбы в городе. Вероятно, цель — мост через Десну.

В 8.30 расчеты заняли свои места. Варавин начал пристрелку новой цели. Все время рвалась связь. Через каждые два-три выстрела — пауза. Телефонист нажимал кнопку вызова, ощупывал клеммы, «Дятел» не отзывался.

Нет связи. Порыв. Тянутся минуты. Телефонисты, отправленные на линию, не возвращались. Расчеты закончили завтрак, вернулись к орудиям. Грохот на гомельской дороге усиливался.

«Дятел» ответил только в 11 часов. Телефонист передавал команды. Орудия ведут огонь. Связь неустойчива. Командир батареи сменил НП.

...13.00. Опять обрыв линии. Вынужденная пауза затягивалась. Со стороны Полуботок доносятся недалекие разрывы мин, снарядов, пулеметные очереди. Расстояние не больше 5–6 километров.

Наши батареи, стрелявшие в течение последнего часа, умолкли. Только с тыла, со стороны города, тяжело и методично грохочут 152-миллиметровые орудия. Снаряды пролетают в вышине и рвутся где-то за лощиной, левее хутора Полуботки.

...Связи нет. Когда же включится командир батареи? Что происходит впереди? Где пехота?

Орешник глухо шумит оголенными ветвями. В трехстах шагах начиналась закрытая неконтролируемая зона. Нужно [169] принимать меры к самообороне... сейчас же выставить ближний НП.

Васильев, Савченко и три орудийных номера с телефонным аппаратом прошли мимо орудий и скрылись в зарослях. Они выдвигаются по телефонной линии, чтобы установить наблюдение за подступами к позициям с фронта.

Прошло четверть часа. Нет с «Дятлом» связи. Васильев включился в линию:

— Нахожусь у палаточных гнезд... Кабель повернул в сторону хутора Александровна... Вижу участок гомельской дороги... Похоже, пехота отходит, в направлении складов... Пришлите еще двух человек... Я останусь, Савченко продвигается вперед. Справа метрах в семистах... стоит чья-то полковая батарея... попробую связаться...

Я не хотел отвлекать людей с позиций. Пусть Васильев обходится своими силами. Дальше не двигаться.

Стрельба в стороне Полуботок усиливалась. Снаряды батарей, которые вели огонь из города, пролетали все ниже. Разрывы ложились не дальше трех-четырех километров.

Снова включился Васильев. К палаточным гнездам подошел обоз боепитания 10-го СП. По словам начальника — техника-интенданта — подразделения пехоты отошли в заросли.

— Я ничего не вижу... нужно продвинуться вперед... хотя бы к полковой батарее, — закончил Васильев.

Он уйдет на полтора километра... А прикрытие? Нет. Оставаться на месте. Обоз? Нужно предупредить, чтобы не попал в плоскость стрельбы. Еще лучше, если он уберется оттуда. Нас не свяжет и ему безопасно.

Телефонист принял трубку. Послышались звуки падающих мин. Вот оно что!

Нудно воют мины, опускаясь с вышины. Частые беспорядочные разрывы, виснут дымные хлопья среди зарослей. Кругом треск, вой, грохот.

Минометный обстрел прекратился. Наступила тишина. Облако дыма медленно редеет, расползается в стороны.

На позиции всякое движение остановилось. Застыли на своих местах орудия. Приунывшие люди выглядывают из щелей. Громко хлопнула крышка ящика.

Опять Васильев звал к телефону. Полковая батарея снялась и ушла. За ней последовал обоз... На гомельской дороге затишье. Пехота перешла через лощину. Движение в лесу, западнее ручья, прекратилось. Откуда стреляли минометы?..

Вопрос смутил Васильева. [170]

— Да... слышал... значит, они обстреляли наши позиции? Нужно выйти на опушку...

Заладил... опушка да опушка. Что, Васильев отдельное подразделение?.. И потом — связь? Нельзя отходить от линии. Подождем, когда включится «Дятел».

— Что делать мне? — спросил Васильев.

Занимать оборону, обеспечить прикрытие ОП, вести наблюдение.

— С тремя карабинами?

Плюс телефонный аппарат.

Васильев положил трубку.

Треск автоматов и пулеметные очереди слышались отчетливо. Западнее Полуботок бой не затихал. На гомельской дороге орудия стреляют прямой наводкой. Разрывы следуют за выстрелами. Справа ведут огонь 76-миллиметровые батареи. А 6-я молчит. Нет связи.

Возвратились, наконец, телефонисты. Утащил кто-то целый километр кабеля. Немцы уже вышли на северную опушку. Путь со стороны НП отрезай. Наши пехотинцы окапываются в орешнике. Какого полка, батальона? Телефонисты — ни один, ни другой — этим не интересовались.

14.30. По дороге мимо ОП прошли 107-мм орудия, 1-й дивизион. Поравнявшись с буссолью, командир 2-й батареи лейтенант Линев в кабине улыбнулся и указал рукой в направлении города.

Затих шум двигателей. Стала реже стрельба впереди.

На позиции установилась напряженная, гнетущая тишина. Орудийные номера в ровиках переглядывались. Неопределенность обстановки, наступившая после непрерывной лихорадочной работы, вызывает тягучее, безнадежное уныние.

Орудийные номера знают, что дальность стрельбы у минометов невелика. Значит, немцы вошли в заросли. С какой стороны ждать нападения?..

15.00... 15.20... 15.40... 16.00... Стрелки медленно двигались по циферблату. На поляне ни звука. Слева все глубже обтекали позицию короткие автоматные очереди.

...После выхода из киевского окружения я служил в частях противотанковой артиллерии РВК и не однажды оказывался в подобном положении. Мимо моих орудий бежала разрозненными группами пехота, двигались батареи, громыхая гусеницами, уползали в тыл танки. Но никогда больше я не испытывал таких томительных, тягостных чувств, как в тот день, среди ореховых зарослей на северной окраине Чернигова. [171]

Прошло еще полчаса.

— Товарищ лейтенант, к телефону! — закричал телефонист. — Связь есть! «Дятел» ответил.

— Ближний НП снимаю, — сказал в трубку Варавин. — Приготовьтесь к оставлению позиций... орудия в походное положение не приводить.

Послышался гул машины. Прибыл командир батареи.

— Слушай мои команды! — соскочив с подножки, крикнул Варавин. — Всем, кроме первого орудия, отбой! Тягачи на позицию, быстро! — и, обращаясь ко мне, продолжал: — Просочились автоматчики, несколько групп... пустяки... задержите их, пока не подойдет пехота... Найдите командира второго батальона... он отходил к дороге. Вы с первым орудием поступаете в его распоряжение. Если в течение часа пехота не появится, снимайтесь... и в город, на мост через Десну. За рекой встретит представитель штаба дивизиона... Забирайте оба пулемета, двух разведчиков, телефонистов, артмастеров, санинструктора... Пятнадцать человек достаточно. Немедленно выставить охранение. Смотрите, чтобы вас не отрезали от окраины.

Варавин торопливо сложил карту. Щелкнули кнопки планшетки. Возбуждение младшего лейтенанта явно передалось людям. Расчеты суетились, приводили орудия в исходное положение. Рычали, окутанные дымом, тягачи.

Командир батареи направился к машине. И тут снова завыли мины. Рвались слева в орешнике. Застрочил пулемет. Шальная очередь отсекла ветку, и она упала к ногам Варавина.

— Нет... так невозможно, — он поднял голову. — Что делается?.. Закончить сцепку... людей по местам... быстро! Орудия, по одному... за мной!

Хлопнула дверца, машина тронулась. За ней пошли 2-е, потом 3-е, 4-е орудия. Прижимаясь к щитам, следом бежали расчеты.

2-й стрелковый батальон

Прошла минута, и свист пуль затих. Перестали рваться мины. Стрельба переместилась к сосновой роще на западной стороне ручья, который тек по лощине со стороны Полуботок.

Вокруг стало тихо.

Покинутая огневая позиция! У меня она вызывает всегда одинаковое тягостное чувство. Чистенькая поляна [172] сжалась, стала меньше в размерах. Свежая яркая трапа поблекла. Валяются ящики, гильзы. Несколько минут назад все это было необходимо людям, теперь брошено, забыто.

Стоит одиноко в окопе орудие Орлова. Номера нерешительно переминались у своих мест. Люди, оставленные Варавиным, укрылись в щелях на позиции 2-го орудия. Оба пулемета лежат там, где их оставил Смольков.

Встревоженный Орлов с флажками в руках присел на стрелу передка. Нужно подготовить снаряды, стрелковое оружие, подтянуть ближе тягач.

Что могли сделать в густых непроглядных зарослях пятнадцать человек? Половину я отправлю для прикрытия ОП, две группы, каждой — по пулемету. Наблюдать, прислушиваться. При появлении автоматчиков — три короткие очереди и уходить вправо из плоскости стрельбы. Не мешкать. Не приближаться к дороге. Не попасть под свои снаряды. Разведчики разведут группы по местам и отправляются на поиски пехоты. Найти хотя бы одного пехотинца из 2-го батальона. Осмотреть заросли до палаточных гнезд. Времени — 40 минут.

— ...Ясно... да как искать пехоту, в пяти шагах ничего не видно, — отвечали в один голос разведчики, — орешник непролазный, а бывший лагерь... в трех километрах.

Не стоит терять время. Приступить и выполнять задачу.

Люди ушли. Орлов слез со стрелы, прислонился к передку. Снаряды готовы. Артмастера и санинструктор, те, кто остался на позиции, вернулись в щели. Наводчик присел у лафета.

Стрельба затихла. И в стороне гомельской дороги, кажется, наступила пауза. Прошло четверть часа.

Орлов закурил и принялся скоблить ножом древко флажка. Дым лез в глаза, и он никак не мог справиться с толстой цигаркой. Потом отбросил ее и стал разглядывать свою работу. Но все это он делал только для видимости. Напряженный слух сержанта не пропускал ни одного звука. В любую минуту могут явиться автоматчики!

— Мины! — вскричал Орлов и прыгнул в ровик.

Все укрылись в щелях. А охранение? Мины рвались большей частью в воздухе от соприкосновения с ветками. Самые опасные разрывы. И в щели нет спасения.

Потянуло дымом. Простучала очередь... Одна, другая, третья... Ливень пуль. Ветки падают, глухо ударяются пули в землю и рикошетируют с пронзительным свистом. [173]

— Орлов, по местам!.. Пехота слева... по пехоте... шрапнелью... трубка на картечь... четыре снаряда... беглый...

Замешкавшийся наводчик раскручивал маховики механизмов. Расчет развернул орудие. Готово!

— Огонь!

Орудие, извергая пламя, сползало назад. После четвертого выстрела сошники провалились в щель. Орудие лишь приподнимается на колесах, будто зверь перед прыжком.

Грохочут выстрелы, сдвоенные мгновенными разрывами. Дым.

— Стой!

— О... совсем другая география, — вытирал пилоткой струившийся пот Орлов. — Первое по пехоте израсходовало двенадцать шрапнелей!

Да... посветлело. В секторе стрельбы на деревьях не осталось ни одного листика. Орешник стоял голый, как в позднюю осень.

Дым рассеялся. Стало тихо. За оврагом, в тылу, глухо разорвался одинокий снаряд.

Что с автоматчиками? Бежали или притаились в ожидании повторного минометного налета?

Орлов утешал орудийных номеров:

— Не бойтесь, не обойдут... а если сунутся... мы расчистим аллею, вроде этой, — он взмахнул флажками, — до самых развалин.

Голос старшего сержанта, правда, был не особенно тверд.

Вернулись разведчики. Не нашли пехоту. Срок пребывания на позиции истекал. Повеселевшие люди приводили орудие в походное положение.

Тягач вырулил на дорогу. Позиция осталась позади. Орешник в тылу меньше пострадал от обстрелов и гусениц прошедших батарей. Ветви нависали над дорогой. В выемках поблескивали лужицы от вчерашнего дождя.

Позади опять начали рваться мины. Люди приникли к земле. Орудие сошло с дороги. Бегут, обгоняя друг друга, отставшие.

В просветах уже видны красные черепичные крыши. Начиналась городская окраина. Преодолев изгородь,, орудие вкатило в сад. Орудийный ствол толкнул яблоню, посыпались плоды.

Куда дальше?.. Тупик... Водитель держал прямо, но притормозил. Гусеницы завизжали. Тягач круто повернул и двинулся вдоль стены. В окне мелькнуло испуганное лицо.

Уцелели угол дома и яблоня. Подмяв забор, тягач сделал [174] еще один поворот. Орудие оказалось на улице, которая вела вниз к центру города.

Я не ожидал встретить своих. Но вот машина, люди, кажется... старший лейтенант Рева.

— Вы стреляли? Почему не связались с командиром батальона? Где пехота?

Командир батареи приказал ожидать в течение часа на позиции. Если пехота не подойдет, двигаться на мост. Разведчики осмотрели кустарник...

— Нужно заботиться о выполнении задачи и не ждать, когда к вам пожалует пехота... С пятнадцати ноль всякий отход запрещен... Десятому СП приказано удерживать рубеж от ручья слева... и дальше до сел Коты и Александровки. Второй батальон обороняет ореховые заросли... не допустит противника на северную окраину... начальник артиллерии сорок пятой стрелковой дивизии не доволен тем, что только батареи дивизионных полков ведут огонь с открытых позиций... Командир полка приказал выделить в боевые порядки пехоты орудия от каждого дивизиона для стрельбы прямой наводкой... Вы поступаете в распоряжение командира второго батальона. Немедленно установить связь и действовать с ним до нового распоряжения... Обеспечить прикрытие сектора... слева овраг, — он развернул карту, — справа тропа... ОП в саду, на той стороне забора. Впрочем, если пехота будет настаивать, разрешаю передвинуться, но только в пределах окраины... Сколько у вас людей?.. Снарядов?.. Все, выполняйте.

Я спросил, что делать, если не найду командира батальона. Но Рева захлопнул дверцу. Машина ушла.

Где автоматчики?.. Отошли к ручью, укрылись в овраге или поблизости в зарослях... и где пехота? С момента снятия батареи прошло полтора часа!

Орлов повел орудие обратно в сад. Расчет начал оборудование позиции.

Дул свежий порывистый ветер. Редкие белесые облака бежали одно за другим, заслоняя по временам солнце. Было сыро и прохладно.

Орудие заняло позицию. Орлов писал что-то в своем блокноте, опустившись на колено. Сырая, вязкая после дождя садовая земля липла к лопатам. Уставшие люди оглядывались в ожидании перерыва.

Разведчики отправлялись на поиск. Я осмотрел район огневых позиций. За изгородью начинались заросли орешника. Их прорезала проселочная дорога, она делала поворот. Слева, в полукилометре, лежал овраг и тянулся к складам. [175]

В дальнем конце его, на склонах, возвышались вершины отдельных сосен.

Продолжая осмотр, я повернул обратно к орудию. Справа от дороги — оставленные позиции 122-миллиметровой батареи, возможно, нашего дивизиона. Вокруг орудийных окопов в беспорядке валялись длинные стрелянные гильзы.

Местность в сторону города понижалась. Вдоль улицы частокол заборов, аккуратные домики. Не видно повреждений, если не считать окон, пострадавших от близкого соседства с позициями. В саду слева десятка два неглубоких воронок, оставленных немецкими снарядами.

Возле передка старенькая бабуся угощала орудийных номеров яблоками. Другая из кувшина наполняла кружки молоком. Проголодавшиеся номера были не прочь отведать того и другого.

— Или молоко, или яблоки, — пугая старушек, Орлов призывал орудийных номеров к воздержанию.

Прошло полчаса. В орешнике стояла тишина. Поблизости не раздался пи один выстрел. Вернулись разведчики.

— Товарищ лейтенант, осмотрели все, — уверял старший, — за лагерем немцы обстреляли из пулемета. Возвращались мимо наших ОП... никого не встретили... а там, — он указал на запад, — заболоченный луг и речушка. На берегу раненые, говорят, с гомельской дороги... потом мы прошли к оврагу... видели проволочные заграждения, какие-то постройки... никого нет.

Ну и разведчики! Чем они занимаются во взводе управления? Не найти пехоту... целый батальон!

— Товарищ лейтенант, а может, она отошла в город? Под Александровкой полдня искали по лесу и ночью догнали, километрах в пяти в тылу, — твердо отвечал разведчик.

2-й батальон 10-го СП обороняет заросли. Пройти незамеченным он не мог... Пусть отправляются обратно по дороге, мимо бывшей ОП. Обыскать заросли до самой опушки.

Разведчики нехотя двинулись по дороге. Я подумал: «Стоит ли терять время? Если разведчики возвратятся с тем же результатом?»

На западе, в стороне гомельской дороги, без умолку строчили пулеметы, рвались мины. Позади, в центральной части города, слышатся разрывы тяжелых снарядов. На окраине и в прилегающих зарослях тихо. Не лучше ли мне самому пойти с разведчиками?

Орлов остается старшим на ОП. Обстановку он знает? Ну вот и прекрасно! [176]

Я придерживался направления на старые позиции. Кустарник после минометного обстрела поредел. Можно продвинуться дальше, понаблюдать. Наверное, встречу кого-нибудь.

Под ногами — спрессованная траками затверделая земля. Орешник поломан. Разведчик споткнулся и выронил оружие. Тут мое орудие, уклоняясь от мин, вышло из колеи. Проглянула поляна с ящиками, гильзы, разбросанные возле окопов. Позиции 6-й батареи. Вдруг гильза качнулась, сверкнуло пламя. Очередь! Просвистели пули. Послышались громкие немецкие ругательства.

Разведчики бросились назад. Я последовал за ними и оказался слева от дороги. Впереди бежал один мой спутник. Где его товарищ? Разведчик прилег, отдышался: «Позади... за дорогой».

Надо возвращаться! Вслушиваясь, мы — разведчик и я — пробирались сквозь заросли. Завыли, стали рваться мины.

Автоматчики занимают бывшую ОП, а орешник обстреливают минометы! Что это значит? Наша пехота находилась впереди?.. По-видимому, Варавин прав, автоматчики проникли в тыл.

— А может, это наши? — усомнился разведчик.

Я продвинулся еще на десяток шагов. Разведчик вскрикнул. Под кустом, раскинув руки, полулежал тот, кого мы искали. Автоматная очередь прошила его насквозь.

Невдалеке немец недовольно кричал что-то другому. Разведчик прислушивался, затаив дыхание.

Позади неожиданно прогрохотал выстрел. Орудие Орлова! Вслед за первым выстрелом — второй, третий. Что случилось?

С шумом пролетали и рвались в овраге снаряды. Разносится эхо. Нужно возвращаться. Быстрей к дороге.

Орудие умолкло. Где же разведчик? Я пробирался сквозь кусты. Не знаю, что услышал прежде — громкий испуганный крик или пулеметную очередь.

Несколько прыжков — и я возле пулемета. На сошках ствол. Пехотинец-пулеметчик выронил приклад, приподнялся, понурив голову. Что он бормочет, черт бы его побрал!

Затрещали ветки. Пулеметчик бросился на землю. Из-за куста вышел человек с пистолетом в руке. Перекошенная каска нависла над серым, нездоровым лицом. На петлицах краснели прямоугольники. Ремни полевого снаряжения перехватили измятую, заношенную одежду. [177]

Кто такой? Пехотинец сейчас убил разведчика! Он должен ответить за это!

— Командир второго батальона десятого СП, — лейтенант назвал свою фамилию. — Как убил? — Оглядев погибшего, он схватил пулеметчика за шиворот. Напуганный пехотинец оправдывался, ссылаясь на приказ и автоматчиков.

Какие меры примет командир батальона? Лейтенант-пехотинец, не отвечая, переводил взгляд с убитого на меня.

— Я видел вас где-то... были под Малином? Малин после... вначале покончим с убийством!

— Э... что поделаешь? Я напоролся на автоматчиков... должны стоять артиллеристы, а вместо пушек... фрицы. Приказал быть начеку, и вот... на тебе... по своим... Ничего не разберешь в этой проклятой кутерьме... накажу... строго! — закончил лейтенант.

Подошли три-четыре пехотинца. Постояли минуту, молча вернулись к дороге, залегли, прилаживая оружие. Что-то знакомое было в лице лейтенанта. Не с ним ли я разговаривал на пустыре за железнодорожной насыпью? Кажется, он был командиром роты... Где капитан Коробков? Помнит лейтенант немецкую траншею у озера, захваченную после атаки?

— Конечно! Коробков ранен, в госпитале. Жаркие были дни, — лейтенант кивнул на пулеметчика, — тоже был там, — и стал приносить извинения.

Вместе с 107-миллиметровым орудием я поступаю в распоряжение 2-го батальона. Меня интересует обстановка: сведения о противнике, задача и численность батальона, положение других подразделений 10-го стрелкового полка.

— Немцы вышли к зарослям... Боевое охранение по опушке, — говорил командир батальона. — Роты будут окапываться здесь... Далековато, но удержать опушку трудно... Фрицы зайдут с гомельской дороги в тыл... Командир полка приказал отходить в район бывших артиллерийских позиций и окопаться... Третий батальон обороняется справа, в огородах. Слева, по ручью... первый, еще левее... подразделения шестьдесят первого стрелкового полка, связи с ними нет... Вчера утром в моих ротах было сто двадцать три штыка.

Лейтенант знаком с командиром 6-й батареи младшим лейтенантом Варавиным? Целый час по его приказанию я простоял на позиции, в ожидании пехоты. Пришлось стрелять шрапнелью. Время истекло, я двинулся на мост... Командир дивизиона направил орудие в распоряжение [178] 2-го батальона. 1-е орудие 6-й батареи готово сделать все необходимое в пределах своих возможностей. Где находятся в данный момент противник и роты второго батальона?

— У летнего лагеря... автоматчики, — ответил лейтенант, — когда вытесним их, подразделения выровняются в линию, от оврага до того сломанного дерева, — он обвел пистолетом полукруг. — Ну, а орудие будет сторожить овраг.

В тылу прогрохотал выстрел. Опять Орлов! Что там происходит? Пехотинец указал район своего НП, и я поспешил к орудию.

Со звоном пронеслись два «мессершмитта». В городе погромыхивали разрывы. Немцы продолжали обстрел Чернигова. В направлении Полуботок и западнее, на гомельской дороге, не затихали пулеметные очереди.

Уже было видно орудие. Вдоль забора и дальше, в саду, окапывались пехотинцы. Если люди второго батальона, то нужно прекратить работу. Навстречу бежал Орлов.

— Товарищ лейтенант... вел огонь по пулемету... видите высокие сосны?.. Там, где ориентир три... Строчит раз за разом, не дает работать, — Орлов указал на дом.

На крыше остались только нижние ряды черепицы. Колотые куски устилали отмостки вдоль стены. Под стропилами чернела труба дымохода.

Да... пулемет разделал крышу начисто. Но разве допустимо ему, командиру орудия, из-за нескольких очередей демаскировать свою позицию? Дальше-то что? Сменить и снова рыть щели? А если появятся автоматчики? Где карточка огня? Оборудование через 15 минут прекратить. Пусть Орлов заканчивает маскировку и распределит обязанности расчета по наблюдению за местностью. Первому, второму и третьему номерам от орудия не отходить.

С помощью орудийной панорамы я осмотрел овраг и сосны, затем поднялся на крышу. Ничего подозрительного... Нет, нужно обследовать лучше... Объектив прибора медленно перемещался из стороны в сторону... На склоне колыхнулся кустик, мелькнула тень. Спустя минуту неясное движение повторилось. Да... немцы вышли к оврагу. До складов рукой подать... жди теперь минометного обстрела. Натворил Орлов со своей стрельбой дел... Ну, ничего не поделаешь...

Орлов понимает положение? Я шел к командиру батальона. Сад уже был позади, когда простучала пулеметная очередь. Звонко защелкали пули. На крыше поднялась черепичная пыль. Я повернул обратно. [179]

— Ориентир три, пулемет! — выкрикнул наводчик. Он вел наблюдение в секторе орудия.

С земли немного увидишь, нужно на чердак... Я укрылся за трубой, стал наблюдать. В ветвях сосны таял дымок. Едва заметный след белой полоской тянется в сторону. Над головой взвизгнула пуля. Немец стрелял с земли.

Расчет занял свои места. Раскатисто пронеслось эхо выстрела. Стелется облако разрыва. Второй снаряд, разбросав землю, лег под деревом. Следующий срикошетировал и разорвался там же, у цели. Прямое попадание!

— Стой! — но снаряд уже улетел.

Прошла минута. В вышине послышался свист, вой. Люди бросились к щелям. В зарослях, на улице, в саду начали рваться мины.

Укрылись пехотинцы. Разрывы редели. Налет заканчивался. И тут мина ударила в угловой столб забора. Осколки разлетелись вокруг.

Распластанный пехотинец на мгновение отделился всем телом от земли, вскрикнул громко и затих. Пострадали и его соседи. Оба. Один ранен, другому осколок оставил в боку большую дымившуюся дыру.

И орудию досталось. Правое колесо и верхняя часть щита пестрели длинными частыми царапинами. Третьему номеру на излете осколок оцарапал плечо.

Суета, вызванная огневым налетом, улеглась. Люди вернулись к прерванным занятиям.

В линзах бинокля перемещаются складские постройки, заросли в дальнем конце оврага. Сосна, под которой находился пулемет, срубленная последним снарядом, скатилась вниз, разбросала на склоне обломанные ветки. Пулемет, по-видимому, уничтожен. А минометы? Придется все-таки сменить позицию...

Пойду к командиру батальона. Пока орудие останется на месте. Наблюдение продолжать.

С улицы доносились голоса. Командир батальона. Он сидит на лавке за домом и ест с аппетитом яблоки. Известно ли ему, что немцы продвинулись к складам?

— Славно бьет пушка... мои люди видели, как попало пулемету, — без всякого удивления отвечал командир батальона, — фрицы идут в обход... выкурить их из орешника... несколько групп... не удержатся долго, если прижать.

Как лейтенант намерен «прижать»? Нужно создать оборону и не пустить дальше опушки противника.

Командир батальона пропустил вопрос мимо ушей. [180]

— Роты занимают боевые порядки, ваше орудие как раз на месте.

Лейтенант отодвинул яблоки и принялся за карту, до крайности потрепанную, с отметкой положения подразделений 10-го СП. Южнее рубежа Деснянка — Полуботки — высота с тригопунктом 148,8 оборона носила, по-видимому, случайный характер. Сплошной линии не было. Овалы, нанесенные карандашом, обозначавшие боевые порядки подразделений, сильно сдвинулись к югу. На высоте у Александровки — белое пятно. 253-й СП нанесен пунктиром, откатился гораздо дальше 10-го и 61-го СП, по всей вероятности, к городской окраине.

На вопрос о положении в городе лейтенант ответил:

— ...Не знаю. Командира полка вызвали в монастырь на КП дивизии, скоро вернется, скажет... насчет складов и оврага предупреждал, — лейтенант ткнул карандашом в карту. — Что я могу сделать?.. Обходись, как хочешь... Повернул шестую роту... обеспечить с той стороны тыл.

Мое орудие нуждается в прикрытии.

— Само прикроет себя...

С фронта — да, а с флангов и тыла? Подступы открыты.

— ...у меня нет людей...

107-мм орудие не может раствориться, как стрелки, в орешнике, если немцы двинутся по оврагу. Орудие не может стрелять сверху вниз. Участок 6-й роты. Сколько в ней человек?

— ...десятка три наберется... Вооружение?

— Два пулемета... Ширина участка 6-й роты?

— ...около полутора километра, в том-то... и вся загвоздка... — командир батальона обратился к карте, — вы не беспокойтесь... склады и овраг должны прикрыть артиллеристы... наши... дивизионные... командир полка обещал... и ваше орудие...

На мое орудие особых надежд возлагать не следует... осталось на две-три стрельбы снарядов. Наш полк ушел за Десну. Возможно, подвезут, только вряд ли. Я хочу сменить позицию. Минометы пристреляются... тогда будет поздно.

— Если снять орудие, расширится участок шестой роты. Решето... три десятка людей затеряются в кустарнике, попробуйте управлять. Н-е-т... овраг остается за вами, иначе нельзя... пойдем посмотрим, вы поймете...

Командир батальона поднялся. Я готов идти, но приказание [181] о смене позиций нужно отдать сейчас же. Мало ли что может случиться в мое отсутствие.

— Пока роты не займут боевых порядков, я прошу орудие не трогать... Насчет прикрытия не беспокойтесь, сейчас явится начальник штаба, — и снова о трудностях пехоты. — Пошли.

Глухо простучала пулеметная очередь, кажется, в овраге. Среди зарослей и справа впереди, где-то на опушке, время от времени оживлялась перестрелка, рвались мины.

Командир батальона шел впереди. Знакомая тропа вела в сторону позиций, оставленных 6-й батареей. Там немцы.

— Верно, были... теперь нет, — ответил командир батальона.

Следом растянулись цепочкой пехотинцы, тащат пулемет, цинки с патронами. Лейтенант поминутно прислушивался. Опять остановка. Двинулись по-пластунски.

Автоматчики на самом деле ушли из бывших ОП. На дне ровика телефонистов раскиданы россыпью немецкие стреляные гильзы.

В тишине слышатся голоса. Командир батальона поспешно бросился на землю, залегли все остальные. В кустах появился младший лейтенант. Командир 5-й роты. Еще три пехотинца.

— Товарищ лейтенант, пятая рота... — Он начал докладывать командиру батальона о положении.

Где лейтенант Васильев, который командовал этой ротой под Малином?

— Васильев ранен... Давно?

— Перед тем как началось отступление, — ответил комбат и обратился к младшему лейтенанту: — Занимайте эти окопы... глубина-то какая... где ваш станковый пулемет?

Командир батальона уточнял границы участка 5-й роты на карте. Потом ознакомил младшего лейтенанта с задачей других подразделений.

Подошли три, еще два пехотинца. Командир роты указал на окопы. Пехотинцы оглядели немецкие гильзы, стали занимать окопы.

— Вот и обороняйся... другие три человека находятся в трехстах шагах, — командир батальона шагал дальше. — Мои славяне знают дело, но, черт побери, чего ждать, когда в кустарнике не видишь ни соседа, ни фрицев?

Да зачем он завел их сюда?

— Как? — удивился лейтенант. — Хорошо, если закрепимся... на опушке никакой жизни... минометы... в глубине [182] выгодно. Фриц поломает голову, пока разведает, а если двинется, встретим... только бы не обошел.

Встретит? Там три человека, тут три... а наблюдение? Не лучше ли отойти к садам? Все же есть какое-то укрытие и земля мягче. За ночь оборудовать окопы, наладить связь.

— Какое там отойти, когда... приказ... держаться, и ни шагу назад... да если бы все выполняли, то, конечно, можно устоять.

Лейтенант стал говорить о боях на гомельской дороге, которые вели части 45-й стрелковой дивизии, сдерживая превосходящие силы противника.

Пробираясь дальше, мы петляли в поисках еще одного взвода 5-й роты. Неожиданно появился командир.

— У меня роты состоят не из взводов и отделений, а из троек... как военный трибунал... — продолжал лейтенант. — А вы хотели отвести орудие... нет, пусть стоит... не обижайте моих пехотинцев.

Тропинка становилась все уже и неожиданно оборвалась перед глубокой промоиной. Кажется, ответвление оврага. Справа поднимались верхушки сосен. Командир батальона остановился. На противоположной стороне, под проволочным ограждением склада, копошились люди.

Свои. Лейтенант просвистел сигнал, никто не ответил, он взялся за бинокль. Связной прошел вдоль склона и после короткой перебранки вернулся, доложил, что люди принадлежат 61-му стрелковому полку.

Дальше вдоль оврага должна была окапываться еще одна тройка 5-й роты. Послышались звуки минометных выстрелов. Прошла минута. В стороне ОП рвались мины.

С тыла, кажется из города, открыла огонь 76-миллиметровая батарея. В направлении гомельской дороги оживленно трещали автоматные очереди. Стрельба усилилась, охватила заросли. Лейтенант озабоченно оглядывался. Что это?

— Нужно возвращаться на КП, — проговорил он. — На стыке будто... может, навели уже связь, узнаю.

Я вернулся на позиции. Орудие стояло с опущенным стволом. В саду находилось несколько новых групп пехотинцев. Они мирно сидели по одному, по два под забором, ели яблоки. Кажется, никто и не думал о ячейках.

Возле калитки два телефонных аппарата, путаница проводов. Телефонист-пехотинец ковырял лопатой утрамбованный, неподатливый тротуар. На КП батальона находились новые люди, начальник штаба батальона — сумрачного вида, худой, с морщинистым лицом курца. Кубик сохранился [183] только на одной петлице. Начальник штаба говорил в трубку, не обращая внимания на прибывшего командира.

— ...Наладили? — кивнув на аппараты, спросил командир батальона. — Долго канителишься. Что за стрельба была слева? Не знаешь? Сейчас же посылай к соседям на склады, чтобы договорились с командиром. Будет связь с полком, доложишь, что фрицы вышли к оврагу... патроны на исходе. И передай, четвертую роту передвинул, как было велено.

Подошел сержант. Выправкой он напоминал сверхсрочника. Лейтенант указал в его сторону.

— Командир четвертой роты. Парень ... молодец. Уже неделя, как принял роту ... справляется. — Он развернул карту, начал объяснять сержанту задачу.

Сержант осведомился о соседях, средствах поддержки и стал просить пулемет взамен поврежденного, патроны и людей.

— Товарищ комбат! Ну как я буду выкручиваться, если у меня двадцать девять человек, а участок вон какой ... больше полутора километров, да еще в зарослях...

— Будет, будет об этом!.. Слышал... а у других, думаешь, лучше? Приказ есть, и хватит, — с напускной грубостью оборвал сержанта командир батальона.

Видно, что он привык к подобным просьбам и, не имея возможности удовлетворять их, отделывался ссылками на приказ и на положение у других.

Сержант умолк, растерянно оглядел присутствующих, как бы ища у них поддержку. Потом приосанился и, привычно щелкнув каблуками, произнес:

— Товарищ лейтенант... разрешите идти?

Пехотинцы, жевавшие яблоки, повернули головы. Крылатые плащ-палатки, заношенная, неопределенного цвета одежда делали их всех похожими друг на друга.

Сержант вскинул голову, повернулся и зычным голосом крикнул:

— Четвертая, заканчивай... за мной... пошли. Пехотинцы поднялись, разобрали оружие, неизменные свои вещмешки и побрели вслед за командиром.

Аргументы комбата, его разговор с командиром 4-й роты не оставляли больше сомнений. Вопрос о позиции был решен. 1-е орудие останется на месте.

Командир батальона звонил по одному, по другому телефону. Пришел посыльный из 5-й роты. Лейтенант читал вполголоса полученные донесения и поглядывал на начальника штаба. Командир роты просил патронов и сообщал, [184] что его сосед сократил свой участок. Между ротами образовался разрыв.

— ...иди, разберись, — сказал лейтенант начальнику штаба. — Вечно они жалуются друг на друга. Возвращайся быстрей, будем встречать командира полка.

Командир батальона отослал начальника связи осмотреть склады, начальника штаба — в подразделения. На КП, помимо подошедшего только что замполита, осталось два связных и еще три пехотинца. Они дремали под забором и теперь, когда часть людей ушла, снова взялись за лопаты.

Стрельба затихла. Я пригласил пехотинцев — командира и замполита — осмотреть позицию. Наводчик ,оторвался от панорамы, орудийные номера поочередно представлялись. Командир батальона поднял, взвешивая на руках, снаряд, с одобрением оглядел орудийных номеров.

— Никак к смотру готовились? Вам, артиллеристам, выпадает меньше... да... у вас война войной, а жизнь не останавливается... Обмундирование будто вчера со стирки, сапоги, да и лица другие... А нам туго, — лейтенант стал говорить о тяжелой участи пехоты. — Ничего не попишешь, война... И вы были под Малиной? — спросил он у Орлова.

Артмастера за углом дома соорудили из ящиков стол. У кого-то нашлась банка консервов. Подошла бабуся с кувшином молока. Появился хлеб.

После обеда я угостил пехотинцев трофейными сигаретами, завалялись в моей полевой сумке со дня, когда батарея действовала под Пинязевичами.

— Воздух! — прокричал наблюдатель.

Весь день гудят в небе «юнкерсы». Появляются «мессершмитты». Две пары пронеслись над крышами, оставив позади звенящий вой двигателей.

Пехотинцы проводили их взглядами. На северной опушке опять началась стрельба. Вскоре треск охватил большую часть зарослей. Командир батареи озабоченно качал головой.

— Будем занимать НП, комиссар, — сказал он замполиту, — посмотри эти дома. Вот тот, хотя бы... Я поднимусь с лейтенантом на крышу, оглядеться.

Командир батальона задержался возле скамейки. Связи с ротами не было. Телефонист, обслуживавший два аппарата, попеременно крутил ручки индуктора. Аппараты безмолвствовали. [185]

На южный берег!

— Товарищ лейтенант, машина из полка, — сообщил наблюдатель.

Появился старший лейтенант Азаренко.

— ...ну и занесло вас... насилу разыскал... Отбой! Ехать строго по указателям... не опоздайте, мост взорвут вот-вот... на другом берегу... указатель, съедете с дамбы, и колея приведет прямо на позицию в рощу, — Азаренко огляделся, — ...людей у вас многовато... Ясно... тут из взвода управления. Кто знает заросли? Давайте ко мне, в машину.

Командир батальона подошел к Азаренко.

— Вы снимаетесь? Товарищ старший лейтенант, орудие придано батальону... Командир полка мне говорил... есть приказание...

Азаренко, слушая рассеянно пехотинца, наносил на мою карту маршрут. Через весь город. 6-я батарея стояла на позициях за Десной.

— Двести тридцать первый КАП получил срочную задачу... Все орудия, действовавшие в боевых порядках пехоты, приказано немедленно направить на южный берег Десны... Тут, в зарослях, должны быть еще два наших орудия. Я проеду по этой дороге на север? — спросил Азаренко, указав на колею, оставленную тягачом.

Расстроенный командир батальона продолжал:

— Орудие... единственная поддержка в батальоне... должны прибыть наши артиллеристы... Подождите, вернется командир полка, я доложу.

Азаренко развел руками, он не может удовлетворить просьбу пехотинца.

— Сочувствую, — Азаренко направился к машине, — сожалею, но... я не уполномочен... Товарищ лейтенант, не задерживайтесь.

Азаренко подал команду. Люди уселись в кузове. Машина прошла мимо скамейки и скрылась в зарослях{21}.

Расчет собирался оставлять позицию. Орудие уйдет в тыл. Стоит возиться с тремя ящиками снарядов?

— Внимание... первое орудие... по пулемету... ориентир три... вправо десять... восемь снарядов...

Орудие открыло огонь. Телефонист и остальные пехотинцы затыкали уши. [186]

— Стой... Отбой!

На улице, за изгородью слышались громкие голоса. Во двор вбежал пехотинец. Следом за ним — старший лейтенант-артиллерист, спросил сердито:

— Где этот неуловимый командир батальона? Лейтенант ответил, что он занимает эту должность.

— ...называет одно место, сидят в другом... словно в прятки играют... пехота!.. Битый час ищу. Я командир второго дивизиона двести семнадцатого ГАП.

Тягач выкатился на улицу. Я пожал руку пехотинцу. Раздраженный артиллерист изобразил на лице подобие улыбки и направился к лестнице, приставленной к стене. На крышу — мой НП — пришел новый хозяин.

Я стал подниматься в кабину. Завыли мины. Орудийные номера бросились в сад, к своим ровикам. Сорвался с места и водитель. Задерживаться нельзя, водитель нехотя взялся за рычаги.

Улица шла под уклон. В конце громоздятся завалы. Должен стоять упомянутый Азаренко указатель. Неужели я проехал и не заметил?

Водитель притормозил. Открылся узкий проезд. Путь кое-как расчищен, тягач прыгал на кирпичах, визжа гусеницами. В кабине появился запах пара. Откуда брызги? Из лужи попали на двигатель?

Из-под капота струится пар. Тягач стал, поврежден радиатор... Осколком мины пробит патрубок. Часть воды вытекла, а остаток нагрелся до кипения.

Водитель обмотал патрубок тряпьем и проволокой, обломком ветки заглушил пробоину в бачке. Конечно, его нельзя сравнить с Дуровым, но если снаряды рвались далеко, он проявлял находчивость. Пока собрался расчет, водитель начерпал из лужи воды.

— ...готово... можно двигаться.

Опять пар... Остановки повторяются через каждые 200–300 шагов. Вода выкипала. Греется двигатель. Номера, обжигаясь, заправляли радиатор.

По моим расчетам, орудие подходило к центру города. Карта тут бесполезна. Оставалось положиться на указатели. Спрашивать не у кого.

Узкая, с обеих сторон стиснутая завалами, улица привела к небольшому уцелевшему домику. На мостовой регулировщик поднял красный флажок. Орудие остановилось.

Появился молодецкого вида лейтенант с артиллерийскими эмблемами. Лихо сдвинута пилотка, выбрит, отдает белизной подворотничок, заправлен, что называется, щеголем, [187] идет гордо, будто перед зеркалом. Чрезмерно уверенная походка лейтенанта составляла резкий контраст рядом с одинокой фигурой регулировщика среди безбрежных развалин.

— ...глушите двигатель! — лейтенант прошел мимо кабины, обратился к Орлову, тот промолчал. Лейтенант повернулся ко мне: — ...кто разрешил сниматься? Начальник артиллерии сорок пятой СД приказал всех возвращать обратно. Вы должны знать... с двенадцати ноль для всех, кто обороняет Чернигов, всякий отход... запрещен!

Мое орудие возвращалось в батарею, за Десну. 231-й КАП ушел еще утром. Если начальнику артиллерии 45-й СД об этом неизвестно, пусть лейтенант доложит. Мне нужно двигаться!

— Нет! Разворачивайтесь и... обратно на позиции! Меня возмущала бесцеремонность тона и требования, с которыми лейтенант обращался к Орлову. Дурная привычка! Разве лейтенант не знает порядка? Пусть уйдет с дороги!

— Нет, я выполняю приказ и требую повиновения... регулировщик... красный флаг!

На крыльце домика появился капитан-артиллерист с усталым лицом. Кажется, начальник штаба артиллерии 45-й СД. Он приходил на НП 6-й батареи под Малином, на железнодорожной насыпи.

— Что тут происходит? — спросил он.

— Товарищ капитан! Орудие с боевых порядков десятого СП... не подчиняется! — начал лейтенант.

— Какого полка? Почему оставил позицию? — спросил капитан.

Я получил приказание и возвращаюсь в батарею за Десну.

— Вы поддерживали второй батальон? Где он находится в настоящее время? — капитан спросил о положении в районе складов и разрешил продолжать путь.

— Мост обстреливается... — крикнул вдогонку лейтенант. — Наблюдайте за разрывами.

Проезд становился шире. Орудийные номера бежали впереди, в лужах собирали для радиатора воду. Над руинами справа поднимались купола уцелевшей церкви, крыши двух-трех домиков. Открылся вид на южный берег Десны.

Длинная дамба — по сторонам ряды деревьев — все выше поднималась над низинами, вела к мосту. На лугу легли четыре разрыва, выбросив высоко в воздух фонтаны [188] грязи и дыма. Спустя мгновение, пронеслась звуковая волна.

155-миллиметровая четырехорудийная батарея противника ведет методичный обстрел моста. Снаряды рвались через каждые две-три минуты. Дым стелется и уползает к реке.

Тягач катится по булыжнику, стуча гусеницами. Над капотом — пар. Позади у развалин и на дамбе не видно ни одного человека.

Одно из деревьев вдруг поднялось и, окутавшись дымом, рухнуло вниз. Снаряд вырвал его с корнем, взбугрив на сотню шагов мостовую. Три других — оставили глубокие, подернутые паром черные ямы, разворотили луг до самого озера, смутившего неподвижную гладь.

Начинался мост. Из щелей позади вылезали пограничники, подняв оружие, что-то кричат. Тягач продолжал двигаться. Вслед раздались выстрелы. По-видимому, пограничники хотели остановить орудие. Опять объяснения? Новая очередь тяжелых разрывов вернула пограничников в щели.

Тягач взошел на мост, катился дальше. Снаряды новой очереди угодили в реку, подняв тучи брызг. Десна всколыхнулась и беспорядочными волнами устремилась к берегам.

Воздух дрогнул снова. Пролет сильно качнулся. Сверху хлынули потоки воды. Ход замедлился. Что произошло? Надрывно гудел двигатель, стучали гусеницы, тягач, сильно кренясь назад, почти не двигался. Подбежал расчет. Обхватив орудие, люди напрягли силы, стараясь помочь скользившим по настилу гусеницам. Наконец тягач сдвинулся и пополз вперед.

Прямое попадание снаряда или детонация подрывных зарядов, заложенных в опоры моста, вызвали разрушение только что пройденного пролета. Он стал медленно погружаться в воду. Недоставало совсем немногого, чтобы оправдались опасения Азаренко!

1-е орудие 6-й батареи 231-го КАП было последним, проследовавшим по мосту через Десну.

Пролет опускался на глазах. На другом берегу опять пограничники. Тягач шел в облаках пара. Пограничники не знали причины, бежали навстречу, один за другим.

Тягач стал. Двигаться опасно, вода испарилась. Бледный водитель делал глотательные движения, точно ему не хватает воздуха. Орудийные номера и пограничники заправили радиатор, тягач застучал гусеницами.

На южном берегу обширный луг и дамба носили следы [189] жестокого обстрела. Мостовая сплошь изрыта воронками и гусеницами. Тягач подпрыгивал на камнях, нырял в полузасыпанные ямы, удалялся от разрывов, грохотавших у моста. Позади быстро нарастал гул. Водитель встревожился. Над дамбой низко пронеслись «мессершмитты».

Указатель, о котором говорил Азаренко, заметен издали. Орудие сошло с дамбы и мягко катилось по лугу. Блеклыми, измочаленными стеблями стелилась под гусеницами трава. Огибая воронки и черные глубокие рвы, образованные снарядами, колея желтеющей лентой шла дальше к селу Анисово, раскинутым на косогоре хатам.

«Мессершмитты», сделав круг над лугом, взяли курс в направлении леса за селом. Обстреляли с бреющего полета луг, вернулись обратно и, промелькнув черной тенью, исчезли за рекой.

Впереди лежала поросшая осокой и камышом низина. Дальше — роща. Тягач буксовал, переваливался из одной ямы в другую, едва выбрался на твердую почву. Деревья сузили с двух сторон колею. Буйные ветви сплетались над кабиной сплошным шатром. Под его мрачными сводами темно и сыро. Слышался запах торфа, лежалых листьев и ободранной коры.

Поодаль, на поляне, подняв стволы, вели огонь 122-миллиметровые орудия. Наша, 4-я батарея. Одно за другим орудия окутываются дымом. Воздушная волна гнула ветви деревьев, обдавала теплом лицо.

А вот и наши! Навстречу бежал Васильев.

— Живы все? — спросил он. — Стреляем по плацдарму... Вчера фрицы переправились через Десну, хотят обойти город...

Как... немцы на южном берегу? Не шутит Васильев?

— Вполне серьезно. Форсировали Десну... Смольков говорил... целый полк... Пехоты нашей мало. Ночью пришли из города три или четыре роты шестьдесят второй СД и сотни полторы парашютистов... артиллерия отдувается... долбим без отдыха. С самого утра... первый перерыв... Командир батареи запрашивал... Нужно доложить.

Васильев направился к аппарату. Нет связи. Телефонист ощупывал клеммы, виновато поглядывал на Васильева.

— Товарищ лейтенант, только сейчас говорил... и нет. Разрешите на линию?

— ...в общем, где тонко, там и рвется... Откуда явились немцы, толком никто не знает, — закончив с телефонистом, продолжал Васильев, — вчера, говорят, на южном берегу не было ни одного... Чернигову грозит окружение. [190]

* * *

Захваченный противником плацдарм на южном берегу Десны коренным образом изменял обстановку в районе Чернигова и во всем междуречье Днепра и Десны. Стоит противнику продвинуться на десять, двадцать километров, и пути снабжения войск, которые удерживали главный участок обороны — северные подступы к Чернигову, — будут отрезаны...

Много веков несла свои воды у стен Чернигова красавица Десна. Много веков город стоял, как остров, окруженный со всех сторон мощными естественными преградами. С запада прикрывали Чернигов обширные заболоченные пространства. На востоке и юге — многоводные реки. Географическое положение не однажды спасало Чернигов и подвластные ему земли от экспансивных западных соседей и опустошительных набегов степных орд.

Так было в прошлом. Если не считать гражданской войны, черниговская земля давно не знала военных бурь. В покое и мире жили потомки древних радимичей и северян — возделывали поля, растили лес, трудились на фабриках и заводах.

И вот пришло утро 22-го июня. Мирная жизнь оборвалась, как кинолента, и на экране явилась картина войны. Мужчины уходили на фронт, а для тех, кто остался дома, наступили горестные дни ожиданий и тревог.

Минули первая потрясающая неделя, вторая, третья. Положение ухудшалось. Огненный вал неудержимо катился на восток. Грохот стрельбы, незатихавший на севере, стал слышен среди лесов и болот. Противник продвигался от одного рубежа к другому дальше и дальше. И вот Чернигов оказался в ближнем тылу, а затем и на переднем крае войны.

В дни ожесточенных сражений на всем протяжении от Баренцева до Черного моря этот новый факт не был отмечен ничем особенным. Наши войска отступали на многих направлениях. 2-я немецкая армия из группы армий «Центр» после занятия района Гомеля изменила направление и двинулась на юг, в сторону Чернигова.

Какие соображения побудили немецкое верховное командование в разгар войны начать перегруппировку сил за счет ослабления группы армий «Центр»? Было ли это актом свободной воли или уступкой обстоятельствам, иными словами, решением, навязанным обстановкой? В каком состоянии находились наши части и соединения к моменту, [191] когда развернулись бои за Чернигов, и позже, в дни отступления на юг, к Нежину и Пирятину?

После сдачи Чернигова положение войск Юго-Западного фронта стало резко ухудшаться. Потеряв опорную позицию на северном фланге, вся система обороны Днепровского рубежа севернее Киева лишилась устойчивости.

Вслед за этим, однако, противник нанес новую серию ударов. 2-я танковая группа из рубежа Унеча, Новгород-Северский двинулась на юг, в направлении Ромны — Лохвица, навстречу 1-й танковой группе, которая перешла в наступление с плацдарма в районе Кременчуга. В результате этих встречных ударов основные силы наших войск, удерживавшие Днепровский оборонительный рубеж и район Киева, а также соединения 21-й и 3-й армий Центрального фронта были окружены.

С тех пор прошло много лет, но события, исходным началом которых явилась потеря Чернигова, продолжают привлекать внимание многих людей — участников войны и широкого круга гражданских читателей — и вызывают разноречивые суждения и кривотолки.

Иначе, впрочем, и быть не может. Ведь речь идет о самых драматических событиях, которые в корне изменили весь последующий ход войны.

Против войск Юго-Западного фронта противник бросил около половины сил группы армий «Центр» и большую часть группы армий «Юг». В общей сложности около половины всех танковых и моторизованных дивизий, действовавших на восточном фронте. Поддержку этой операции с воздуха осуществляли мощные силы авиации.

Войска 5, 37, 38, 26-й армий, а на заключительном этапе — 21, 3 и 40-й армий, подвергались атакам со всех сторон. Система оперативного руководства войсками исчерпала свои возможности. Сопротивление пошло на убыль. Прекратилось снабжение. Не пополнялся расход боеприпасов, горючего. Моторы глохли, останавливались танки, автотранспорт, орудия. Относительная подвижность войск снизилась до нуля.

Пришла в упадок организационно-штатная структура. Ни частей, ни соединений не существовало. Пылали бесчисленные колонны на дорогах, а мимо брели толпой тысячи, десятки тысяч людей. Никто не ставил им задач, не торопил, не назначал срок. Они предоставлены сами себе. Состояние необыкновенное, никаких оков. Хочешь иди, хочешь оставайся в деревушке, во дворе, который приглянулся. [192]

Кольцо окружения с каждым днем сжималось. Выли пикирующие бомбардировщики, рвались бомбы. Все пути на восток перехвачены, на буграх танки, заслоны мотопехоты.

Войска Юго-Западного фронта сделали свое дело в великий час войны и сошли со сцены. Но силы не иссякли. Отдельные подразделения и возникавшие произвольно группы под руководством смелых командиров продолжали сражаться. Ярким незабываемым примером верности личного состава окруженных войск слову присяги служит эпизод, произошедший в урочище Дрюковщина близ м. Сенча на реке Суда. Там во главе небольшого подразделения в неравном бою встретил свою смерть, как подобало доблестному витязю, Герой Советского Союза генерал-полковник М. П. Кирпонос — командующий войсками Юго-Западного фронта.

Нацистская пропаганда превозносила на все лады «новую» немецкую победу, предрекая скорую и неминуемую гибель советам, потерпевшим «крупнейшее поражение». В сводках приводились цифры пленных, оружия и военного снаряжения, захваченного немецкими войсками.

Но, как иногда случается, количественные характеристики события не выражали его истинной сущности. А она заключалась в том, что барьер, прикрывавший южный участок советско-германского фронта, перестал существовать. Перед немецкими войсками открылся путь для продолжения операций в направлении Харькова и Воронежа и дальше — на Москву либо на Кавказ.

Немецкое командование не сумело использовать в духе блицкрига открывшиеся возможности. Операция по окружению войск Юго-Западного фронта с точки зрения итогов первых трех месяцев войны оказалась бесплодной. Более того, отвлечение крупных сил группы армий «Центр» отсрочило очередную фазу наступления на главном стратегическом направлении. Оперативный успех обратился в серьезную, может быть, решающую стратегическую неудачу. Так считают многие. Немецкое командование само нанесло сокрушительный удар собственным планам, поскольку оно, по мнению немецких военачальников, упустило время, а вместе с тем — последний призрачный шанс «...разбить Советскую Россию...» еще «...до наступления осенней распутицы...».

И все-таки вопрос остается открытым; была ли возможность использовать войска Юго-Западного фронта каким-либо другим способом и избежать того, что произошло? [193]

Участь, постигшая армии Юго-Западного фронта, была предопределена объективными причинами, возникшими в начале войны, еще в то время, когда обозначилась группировка сил противника и его стратегические замыслы. В этом нетрудно убедиться, если найти связующие звенья в обстановке, которая обусловила положение войск на московском направлении и на рубеже Днепра к концу августа. В критические дни наше Верховное командование, принудив противника рассредоточить силы, нацеленные на Москву, исправило ошибку, допущенную в оценке намерений агрессора в предвоенный период при развертывании собственных сил.

* * *

После восстановления связи телефонист попросил командира батареи к аппарату.

— Жаль... хорошие ребята... Смольков ни за что не хотел оставлять разведчиков, как знал, — говорил в трубку Варавин. — О немецком плацдарме слышали? Приказано ликвидировать... для этой цели выделены двести четвертая воздушно-десантная бригада и несколько батальонов шестьдесят второй стрелковой дивизии, перебрасываемые из района города... Поддержку обеспечивают два артиллерийских полка... наш и еще один... и несколько дивизионов, которые ведут огонь с позиций из-за Десны... Немцы закрепились на прибрежных курганах. Огонь введут двадцать-тридцать артиллерийских батарей и множество минометов, в воздухе пикирующие бомбардировщики... готовимся к наступлению. Стрельбу веду большей частью на разрушения... Наш дивизион поддерживает второй батальон двести четвертой ВДБр. Сейчас парашютисты выдвигаются на рубеж села Пески... Снаряды должны подвезти, ознакомьтесь с подступами на ОП... к делу, — закончил Варавин.

Я осмотрел позиции. Орудия, развернутые на северо-восток, вытянулись фронтом по опушке густой лиственной рощи. В плоскости стрельбы — луг, дальше — полевая дорога, огибавшая косогор, усеянный кучами соломы. На обочинах торчат чахлые кустики и тянутся жидкой грядой к плоскому оврагу на склоне косогора. В створе с 1-м орудием на дороге виднелся полуразрушенный мостик.

Дальше дорога, в сторону села Подгорного, делала поворот и скрывалась за пригорком. Слева лежал тот же луг, местами поросший густым невысоким кустарником, где разместилось хозяйственное отделение и кухня. Справа в [194] полукилометре, может быть более, занимали позиции орудия 4-й батареи.

Наряду с основной задачей — ведение огня по целям на плацдарме — огневые взводы 6-й батареи обеспечивали прикрытие косогора и полевой дороги из Подгорного на Анисов, от мостика до гребня включительно.

Подробности местного ландшафта автор упоминает не случайно. В последующие дни тут произошли события, которые послужили началом многих бедствий, постигших 6-ю батарею, 2-й дивизион, 231-й КАП, как и все другие части, принимавшие участие в обороне Чернигова и в боях по ликвидации плацдарма.

А в тот час расчеты продолжали оборудование щелей. Грунт — мягкий, болотистый. Два штыка — и вода. Поэтому из дерна возводятся полуметровые стенки вместо бруствера.

Ознакомление с подступами закончилось. Я осмотрел карточки огня для стрельбы с открытых позиций, схему ориентиров и вернулся к буссоли.

День стоял безветренный, доносилась оживленная стрельба. Среди курганов — важная достопримечательность местности по южному берегу Десны — севернее села Подгорное поднимался дым разрывов. Из тыла вели огонь наши батареи.

— Утром было три-четыре батареи... сейчас не меньше двенадцати, — Васильев огляделся.

Вдали просматривались бугры, полосой тянулся лес. Где наблюдательные пункты?

— ...вот там... в лесу у деревни Пески, километрах в семи... — Васильев указал на север. — Как на той стороне... в зарослях?

Послышался гул двигателей. Машины артснабжения. Началась разгрузка боеприпасов. Ящики не вмещались в нишах и частью складываются рядом. Их закрывают ветками.

Батарея ведет огонь. Варавин подавил пулемет на плацдарме, перенес огонь на северный берег реки. Район целей — большое село Брусилов. Дальность — около 15 километров. Пристрелка началась, как обычно, первым орудием, В течение часа стрельба не затихала пи на минуту.

Жарко! Санинструктор и химики подносят к орудиям мутную теплую воду. Люди непрерывно пьют. Вода отдает болотом, прелыми листьями и еще чем-то терпким и неприятным. «Стой!»

Телефонист звал к аппарату. [195]

— ...Дым, наверное, видите? Горят немецкие автомашины... Порядочная колонна, жаль, не меньше полутора десятка прорвалось в Брусилов... удачная стрельба, я доволен... объявите огневым взводам... разрешается перерыв... Политов в городе, обнаружил продовольствие, имущество... сообщите, когда вернется.

Доносится грохот зениток. «Юнкерсы» бомбят городские развалины. Расчеты начали ужин. Каптенармус принес котелки Васильеву, мне.

К буссоли шел лейтенант, смело, будто у себя на ОП.

— Григорьев, командир первого огневого взвода четвертой батареи, — представился он. Васильев пригласил лейтенанта к ужину.

— Спасибо... я сыт.

Лейтенант Григорьев — один из двух братьев-близнецов. Они проходили службу в 4-й батарее. Оба лейтенанта имеют репутацию исправных, добросовестных командиров.

Григорьев — видный парень, высокого роста, выразительное лицо. Опрятен и собран, свежий подворотничок, чисто стиранное обмундирование. Он, кажется, принадлежит к тем открытым и чистосердечным людям, с которыми всякий находит общий язык.

— Мы... брат мой и я... сегодня отмечаем день рождения, — объявил Григорьев. — Приходите, позиции рядом.

— Поздравляю, — Васильев поднялся, пожал руку имениннику.

Григорьев опустился на бруствер, где сидел.

— К девятнадцати часам... у пас ужин.

— Спасибо, но тут такие дела... — Васильев огляделся и нерешительно закончил: — Может, позвонить командиру батареи?

Нет, это бесполезно. Я уверен, командир батареи не разрешит.

— ...Почему? — спросил Григорьев.

— Такая история, — Васильев стал рассказывать о том, как восприняли Варавин и Савченко наше опоздание.

Григорьев слушал молча. Потом поднялся. — Случай серьезный... Командир дивизиона знает?

— Да, — подтвердил Васильев, — и, наверное, командир полка.

— Ну, что ж... если гора не идет к Магомету... Может быть, мы придем. Я попробую договориться со старшим на батарее... Недалеко. Думаю, Иванюк не станет возражать...

— ...Где же Политов? Пойду взгляну, как ужинают люди, — Васильев поднялся, кивнул лейтенанту. [196]

— Политов? Старшина? — спросил Григорьев. — На том берегу?

— Да, там где-то. Перед железнодорожным мостом «юнкерсы» разбомбили эшелон с консервами. Политов привез машину и уехал опять. Должен бы вернуться.

— Наш старшина навозил гору разных банок, бидоны со спиртом... Цистерны на путях без присмотра. Что-то завалилось на мосту. Интенданты из частей тащат все, что можно.

Пришел Савченко, обменялся приветствиями с Григорьевым, развернул упаковку. Стеклянные банки.

— Снял пробу... отличные консервы... выдать взводу управления в НЗ... там всегда впроголодь...

Явился Политов.

— Что случилось? — спросил Савченко.

— Товарищ политрук!.. Беда... утоп солдат, — один из людей команды, черпая спирт, свалился в открытый люк цистерны. Выловили его уже мертвого. — Пропали бы они, все цистерны, вместе со спиртом и консервами!

— Ну, да... вы-то за чем смотрели? — строго проговорил Савченко. — Вы... старший!

— Товарищ комиссар!.. Только я отвернулся, самолеты налетели... бомбежка... который его держал, оступился, выпустил ноги, и он головой вниз...

— ...С вас нужно взыскать за ротозейство... утопить человека... и как! Вы возили консервы... Кто разрешил брать спирт?

Политов замялся:

— В цистернах дыры, спирт утекал... как не взять?

— А если борная кислота, тоже брать?.. Эх, товарищ старшина!.. Не знаю, как вы отчитаетесь перед комбатом, а я сказал свое мнение... спирт опечатать, консервы распределите... огневикам... взводу управления отправить, часть оставить в НЗ.

— ...Передают ... по местам, — крикнул из ровика телефонист.

Расчеты вернулись к орудиям. Телефонист выкрикивал слова команд. Григорьев ушел. Батарея ведет огонь пять, десять, пятнадцать минут. Стой!

На поляну опускались сумерки. Со стороны кухни тянулся синий горьковатый дым.

Пришли ЗИСы со снарядами. Начали поступать команды. На фоне вечернего неба обрисовываются поднятые вверх орудийные стволы. Орудия возобновили огонь.

— Стой... перерыв... [197]

Я забрался в палатку, засыпал. Раздался окрик караульного. Лейтенанты Григорьевы. Позади — связной, он стал выкладывать из вещмешка консервы, флягу со спиртом. Савченко отвинтил крышку.

— Сырец... неочищенный!.. Товарищи командиры, пить такую гадость?.. Вам винца с водой, а то и молока по кружке.

— Молоко, товарищ политрук, вам... командиры и денатурат пьют, — ответил один из Григорьевых.

— Другого ничего нет, — примирительно заговорил другой, знакомый Григорьев. Как и полагается близнецам, они похожи друг на друга. — Встречу дня рождения нельзя откладывать... Старшина справлялся... налил фельдшеру, тот говорит... можно...

Васильев разделял мнение политрука. Спирт имел резкий, неприятный запах. Подошел Политов.

— Поделом мне, — он передал разговор с командиром батареи. — Виноват... сплоховал.

— Да... печально, когда так глупо погибает человек. Смотреть нужно, а сокрушаться... что ж... — начал Савченко.

— Вы, товарищ политрук, не возражаете, если я приглашу старшину? — спросил один из именинников, освобождая место Политову.

Старшина авторитетно заявил:

— Денатурат? Лучше чистого, ей-ей... и на другой день еще под хмельком.

Первый Григорьев налил кружку, и старшина осушил ее за здоровье лейтенантов.

Факел освещал мутным желтым светом стол и лица сидевших вокруг. Жужжат комары. Мы пили обжигающую противную жидкость. Лейтенант Григорьев вынул из планшетки какую-то бумагу.

— Листовка, — он положил на стол. — Орудийные расчеты целый час очищали позиции от этого мусора.

В свете фонаря различаются жирные черные строки. Немецкие листовки на русском языке, разбрасывали «юнкерсы» на переднем крае. Грубые антисемитские лозунги, вперемешку с наивными посулами, призывали сдаваться в плен. Содержание листовок так же как и их стиль производили отталкивающее впечатление. Мало кто внимал немецкой пропаганде. Правда, ходили слухи, будто у некоторых погибших пехотинцев находили листовки. В 6-й батарее подобных случаев не было. [198]

Рядовому составу хранение листовок запрещалось. За этим обязаны следить политработники и командиры.

Лейтенант прочел, под общий смех рифмованные ругательства.

— Какой несусветный вздор! Как будто немцы имеют дело с людьми, только и мечтающими о сдаче в плен... Зря бумагу изводят.

— Подожги... погрей комаров, — предложил другой Григорьев, листавший блокнот с моими записями на ящике. — Цифры гораздо интересней. Посмотрите... под Сарнами мы вели огонь при буссоли сорок пять ноль, под Новоградом-Волынским... тридцать ноль, под Черниговом... ноль ноль. А сейчас — пятнадцать ноль... строго на восток.

— Да... во все стороны... запад и юг, север и восток... это доказательство возросшей стойкости наших воинов, — говорил Савченко, не принимавший участия в выпивке. — Помните в первые дни листовки под Малиной? Немцы твердили... оборона сломлена, Красная Армия разбита и не способна задержать победное шествие немецких войск... Москва падет со дня на день... под Малин русские стянули чуть ли не всю свою артиллерию. Сопротивление, дескать, бессмысленно. В общем, желания выдавались за действительность... А как они обращаются с мирными жителями? Поносят политруков, восхваляют «свободу», которую якобы несут немецкие войска... Вот символ фашистской свободы, — Савченко указал в сторону города. — Не нужно воображения, чтобы представить «счастливую жизнь», которая ждет население на территории, захваченной немцами.

— Да... а на плацдарме они чувствуют себя крепко, — произнес первый Григорьев. — Младший лейтенант Устимович говорил... оборудуют траншеи... ставят минные поля.

— Ничего удивительного... на южном берегу Десны решается судьба разрушенного Чернигова. Если наше командование подбросит больше пехоты и несколько артиллерийских полков, фрицы вряд ли усидят в своих норах.

Второй Григорьев поднялся.

— Спасибо за угощение... мне нужно идти, подменить старшего на батарее.

Григорьев ушел. Заговорили о положении в городе. Савченко стал спрашивать о 10-м СП, который оборонял северную окраину.

— Я, кажется, еще не опоздал? — несколько смущаясь, спросил Иванюк, выступив из темноты.

— Нет... — ответил Савченко. — Вы пьете эту жидкость? Хватит и на вашу долю. [199]

— А вы, товарищ политрук? Я не охотник до сивухи, но... неловко... день рождения... командир батареи разрешил, — проговорил Иванюк.

Новый гость среднего роста, с выправкой старого служаки. Поглядывал на факел, застенчиво улыбался, будто извиняясь за освещение, комаров вокруг, и за выпивку, которая вызывает неодобрение замполита.

— Ну, братцы, завтра наступаем, — объявил Иванюк. — Передали с НП... у орудий три боекомплекта. Подошел еще полк стопятидесятидвухмиллиметровых гаубиц. Слышите гул на дороге в Подгорное? Устимович сказал, шестая батарея в Брусилове подожгла колонну.

— Девять машин, — уточнил Савченко. — Четвертая батарея отстает.

— Ну, ну... — возразил Григорьев, — если вы согласны считать и те, что у Роища, на той стороне, четвертая впереди...

— Да, дело принимает серьезный оборот. Приказано держаться до последнего, не сдавать город ни при каких условиях, — заговорил Иванюк. — Количество артиллерийских частей увеличивается, за нами, кажется, дело не станет. Мало пехоты... Поредели части сорок пятой дивизии. Командир батареи говорил... в батальонах... по сотне человек. И еще этот плацдарм!

— Странно... чем больше редеют ряды, тем строже приказы, — начал Васильев. — Наш полк отозвали, подразделения шестьдесят второй стрелковой дивизии тоже направляются к плацдарму... Кто остался на той стороне?

— Обороняться еще куда ни шло... а вот наступать... трудно. Десантники и пехота... пять-шесть батальонов и восемь дивизионов против целой немецкой дивизии и «юнкерсов»... — продолжал Иванюк.

— В пессимизм впадаете... хотите прослыть нытиками? — заговорил вдруг Григорьев. — Вы кто, пугливые ребята или командиры из двести тридцать первого корпусного артиллерийского полка? Мы сдерживали врага в течение трех месяцев от Буга до Десны... А на реке Стоход? Вели огонь под Ковелём и Новоградом-Волынским, у Малина и Бородянки, у Барановки и Недашек... действовали вместе с пехотой и без нее... один на один с автоматчиками, танками и «юнкерсами»... Но что значит все это в сравнении с первым днем войны? Сознаюсь, было страшно... боялся умереть... преследовала мысль о человеке, о его ничтожестве... могущество смерти неизмеримо выше его воли... Человек слаб и уязвим, но до той поры, пока не преодолеет страх, [200] не отрешится от чувств... во имя тех, кто слабее его, кто нуждается в поддержке... пока не отрекся от всего, чем прельщает мирная жизнь... сон, отдых, пища... Я не пророк, но вы видите... наступают новые напасти... нельзя хныкать... Я благодарю судьбу и наших командиров... своей отвагой и верой в победу они пробудили в наших сердцах стремление сражаться, как повелевает долг... — Григорьев встал. — За успех нашего наступления! Все поднялись.

— О! Это другое дело! — отозвался Савченко. — Теперь вижу, четвертая батарея не лыком шита... Но со всем согласиться нельзя... разделяю ваш тост. Налейте, пожелаем удачи пехоте... ваше здоровье, товарищ лейтенант.

Все стали говорить о завтрашнем наступлении. Бодрый тон, вызванный речью Григорьева, уступил место сомнению.

— Братцы, там... на северных подступах, сорок пятая, шестьдесят вторая, восемьдесят седьмая, сто тридцать пятая СД... и артиллерии столько... а тут? — говорил Васильев.

— Северные подступы, собственно, термин вчерашний. Немцы уже вышли на окраину Чернигова.

— Да... — подтвердил Иванюк, — положение нелегкое...

— Ну... ну... — заговорил Григорьев, — на угрожаемые участки командование направляет подкрепления.

— Товарищи командиры, мне пора уходить, — поднялся Савченко, — и вам засиживаться нечего. До свиданья, товарищ лейтенант. Желаю вам и брату вашему успехов.

Разговор снова вернулся к плацдарму. Григорьев, Васильев, Иваиюк, — все были согласны в оценке обстановки.

— Что день грядущий мне готовит... — декламировал Васильев. — Давайте стремянную... успех наступления за Чернигов.

Ужин закончился. Иваиюк и Григорьев ушли. Вслед за ними отправился к охранению Васильев.

Наступило ясное безветренное утро. Сквозь отверстие в палатке синеет небо. Мою одежду покрыла роса. Стебли сена впились в щеку. Во рту пересохло.

Я выбрался из палатки. На лугу хлопьями висел туман. Грохотали выстрелы. 4-я батарея вела огонь. С севера, со стороны переднего края, плыл немецкий корректировщик.

Начальник караула сержант Дорошенко обнаружил ночью спавшего на посту дозорного, тот вступил в пререкания. Дорошенко арестовал орудийного номера и обращается с требованием наказать его.

Дисциплинарная власть начальника караула ограничена одними сутками. Арест на ОП — мера, диктуемая чрезвычайными [201] обстоятельствами. Виновный содержится в своем же ровике и не' привлекается на работы. Казалось бы, вот время для отдыха. Но редко кто пользуется этой возможностью, обычно арестованный глядит из-за бруствера, как работают у орудия товарищи.

Дорошенко привел к буссоли орудийного номера.

— Почему начальник караула наказал вас? — спросил Васильев.

— Виноват, товарищ лейтенант... вроде...

— Вроде? — повторил Васильев. — ...обязанности дозорного?

— ...останавливать... не допускать через дорогу никого...

— А вы?

. — Товарищ лейтенант... не спал... ей-богу... не знаю как... не заметил сержанта...

— ...вы вступили в пререкания с начальником караула... Разговор закончен. Васильев продлил наказание на 6 часов.

Я заглянул к телефонистам. Никаких сообщений с НП не поступало. Можно вернуться в палатку. Во рту сухо, я пил воду, чувствовал отвратительный вкус вчерашнего спирта.

— По местам!..

Батарея ведет огонь. Цели — пехота в окопах, огневые позиции минометов, какие-то объекты под номерами на противоположном берегу Десны.

Перенос огня следовал раз за разом. Частые выстрелы, доносившиеся из тыла, напомнили вчерашний разговор о наступлении. Наши батареи вели артиллерийскую подготовку. Гул разрывов в стороне переднего края нарастал.

У орудий двигались в привычном темпе люди, перед выстрелом движение на несколько секунд замирало. Наводчик отслонялся от приборов и, уловив взмах руки командира орудия, нажимал спуск.

В 9.00 наступил перерыв. К телефону!

— ...Неудача... — сокрушенно говорил Варавин. — Немецкая оборона крепче, чем полагало наше начальство. Пехота не сумела преодолеть передний край.

А каково положение сейчас?

— Подразделения двести четвертой воздушно-десантной бригады и боевая группа из шестьдесят второй стрелковой дивизии окапываются...

Наступление не удалось, почему?

— Разрывы мин не умолкают ни на минуту... многие цели не подавлены. [202] Как подразделения, которые поддерживает 6-я батарея?

— Второй батальон десантников залег на опушке кустарника за селом Пески. Что у вас происходит? Вы теряете много времени, когда я переношу огонь по целям за пределами основного сектора. Поймите... пехотинец не передвигается, если бьет пулемет! Атаки приказано продолжать... Невдалеке разворачивается НП начальника артиллерии пятнадцатого стрелкового корпуса. Он координирует действия артиллерийских частей, пока не прогоним немцев за Десну... Огневикам работать живее. Все!

Снова «по местам!». На лугу разносится грохот орудийных выстрелов.

— Воздух! — сообщил наблюдатель.

Низко пронеслась пара «мессершмиттов». Над рекой, поблескивая в лучах утреннего солнца, выстраивались в круг Ю-87.

— Стой!

Движение на позициях прекратилось. Люди укрылись в ровиках.

«Юнкерсы» бомбят передний край, кажется, в районе Подгорного. Прошли «мессершмитты». Позади почти все батареи умолкли. Издали, из-за Анисова, доносились отдельные орудийные выстрелы.

Я сидел в тени дерева в ожидании команд, слышалась перебранка телефонистов. Что происходит впереди, в районе наблюдательных пунктов? Успела пехота окопаться? Над горизонтом темно-серой тучей поднимался дым. Самолеты стремительно бросались к земле, набирали высоту и снова — в пике.

Бомбы рвались на расстоянии шести-восьми километров, на лугу почва качалась под ногами. Дрожали стенки щелей. А если начнется обстрел?

Умолкнувший телефонист выкрикивал позывные. НП не отвечал. Порыв линии. Соседняя батарея возобновила стрельбу.

Прошло четверть часа. Связь наладилась. Начали поступать команды. Снова1 обрыв. Я продолжал наблюдение за воздухом. Бомбежка, кажется, заканчивается. Круг, который описывали «юнкерсы», разомкнулся. Они построились и стали удаляться.

Еще не рассеялся дым, летит новая стая. «Юнкерсы» шли с северо-запада. Повернули к реке и взяли курс на Пески.

— По пулемету... — начал передавать телефонист. [203]

Стрельба продолжалась час, другой. Третья и четвертая партии «юнкерсов» отбомбились и ушли. В полдень наступил перерыв.

Люди обедали. На дороге остановилась легковая машина. Дозорный из оцепления взял оружие «на караул». За первой машиной подошло еще несколько, сплошь увешаны ветками.

Автомобили буксуют в колее, развороченной гусеницами. Командиры из двух первых вышли и снова вернулись на свои места. Два головных автомобиля ушли. Два замыкающих повернули к орудиям. Полковник Стрелков, начальник артиллерии 15-го стрелкового корпуса.

Я подал команду. Полковник, вскинув руку, разрешил продолжать обед.

— Скажите, лейтенант, кто отвечает за поддержание порядка в районе позиций? — полковник окинул ОП критическим взглядом. — Безобразие!.. Ни пройти, ни проехать... Старший на батарее, говорите?.. Позиции, товарищ лейтенант... это не только пространство, где развернуты орудия, но и то, что примыкает к нему. Вы замаскировали орудия, а колея в сотне шагов? Вы считаете с воздуха не видно? — полковник наблюдал за людьми, они возвращались к орудиям, — Сколько вы произвели выстрелов за день? По каким целям? Где они находятся? Командир батареи бывает на ОП?

Полковник подошел к 1-му орудию. Состояние его не вызвало замечаний. Сопровождавший полковника артснабженец залез в нишу, кажется, осматривал снаряды, неловко повернулся, стенка с шумом рухнула.

Полковник оставил панораму, поднялся.

— Для чего строились эти сооружения? — спросил он. Ниша под ящики имела глубину не более двух штыков.

Ниже была вода. Чтобы обеспечить укрытие, надстраивались из дерна полуметровые стенки.

— ...не укреплены? Развалятся от орудийных выстрелов... Вы, лейтенант, недостаточно заботитесь об инженерном оборудовании! Подайте команду «По местам!».

Командиры орудий подняли сигнал готовности. Установилась тишина. Полковник смягчился. Стал демонстрировать Орлову, как укладывается дерн, крепеж стенок.

— Как служба, молодцы? — спросил полковник орудийных номеров 2-го орудия.

— Хорошо, товарищ полковник!

Ироническая улыбка исчезла с лица начальника артиллерии. [204]

— Ваш полк храбро сражался на гомельской дороге... Обстановка вынудила наше командование оттянуть часть сил из города. Враг форсировал Десну, намеревается выйти на тыловые коммуникации наших войск. Наша задача... ликвидировать плацдарм... Командир корпуса полковник Бланк, на которого командующий пятой армией возложил руководство операцией, намерен продолжать атаки. Чернигов удержать любой ценой. В настоящее время здесь находится решающий участок фронта. Двести тридцать первый КАП поддерживает десантников, всем известно? Командующий армией выражает надежду, что общими усилиями артиллеристов и пехотинцев этот опасный плацдарм мы ликвидируем ... необходимо обеспечить нашим частям возможность удержать город.

Послышался выкрик: «Воздух!» С северо-запада приближались «юнкерсы».

Что я мог предложить полковнику и сопровождавшим его лицам, если «юнкерсы» обрушатся на ОП? Стенки ровиков, действительно, держались слабо.

Полковник продолжал осмотр позиции. Расчеты оставались в положении «По местам!». Оглядев ОП, полковник слегка повысил голос:

— Воздух!

Команда касалась всех. Расчеты бросились к ровикам. Укрытие телефонистов выглядело лучше прочих, и я предложил его полковнику.

— А вы? Где ваша щель?

Я редко пользуюсь укрытием и ровику предпочитаю палатку, в которой спал.

— Палатку... вот как? Любопытно... — полковник перешел на тон, которым говорил вначале. — Что ж, адъютант, пойдем в палатку...

«Юнкерсы» приближались, не меняя курса. Двадцать четыре самолета. Конечно, ОП засечена!

Полковник неторопливо шагал к палатке, не обращая внимания на самолеты. Досадно. По моей вине старший начальник подвергается опасности!

Васильев подал команду приготовиться к стрельбе по самолетам. Застучали затворы карабинов.

Полковник молчал. Адъютант, ступавший следом, оглядывался, неодобрительно покачивал головой.

— Товарищ полковник, разрешите доложить... они собираются бомбить позицию. Вам нужно укрыться, — адъютант старался сохранить спокойствие. [205]

Полковник подошел к палатке. На перекладине лежит несколько веток. В открытой торцевой части виднелось сено — постель.

«Юнкерсы» прошли, развернулись над Анисовом и начали перестраиваться. Сейчас начнут бомбить... если не соседей, то нас! Гул нарастал.

Ведущий «юнкерс» качнул крылом, ринулся вниз.

— Ложись! — решительно произнес полковник.

Оглушительно взревел двигатель, завыла сирена. Самолет, казалось, не выйдет из пике. До земли считанные метры... Но «юнкерс», показав брюхо, взмыл вверх. Коротко и пронзительно свистнула бомба. Раздался взрыв. И началась дьявольская карусель. «Юнкерсы» пикировали один за другим, бросали бомбы, строчили из пулеметов и пушек. Дрожала земля. Деревья поднимались в воздух, валились с шумом и треском на землю болотные глыбы.

Прошло несколько минут. Стало темно. Грохотали разрывы, хлопали винтовочные выстрелы.

Перед глазами вспыхнуло пламя. Мое тело отделилось от поверхности. Колышек, которым закреплена палатка, больно ударил в затылок.

Исчезла палатка... нет, кое-что осталось. Взрывная волна сорвала брезент и, разметав сено, отбросила ко мне.

«Юнкерсы» израсходовали бомбы, продолжали обстреливать поляну из бортового оружия.

Позиция, окруженная стеной деревьев, точно в яме, дно которой изрыто воронками, курится дымом, испарениями. Дышать трудно, как в противогазе после долгого бега. На двадцать второй минуте «юнкерсы» ушли. Сухо щелкнул запоздалый выстрел.

Полковник поднялся, неторопливо снял свое пенсне, оглядел ткань, которую я держал в руке:

— И в самом деле, вы укрывались палаткой... Советую впредь пользоваться щелью... Осмотреть ОП!

Я вернулся к буссоли. Что такое? Куда делось 3-е орудие? Между 2-м и 4-м орудиями — земляной вал опоясал огромную воронку 250-килограммовой бомбы. В стороне лежал ствол. Рядом лафет, опрокинутый сошниками вверх. В грязи валяются гильзы, снаряды, ящики.

Подошел Васильев.

— Пять человек расчета пропали куда-то... погибли вместе с орудием, — мрачно сообщил он.

Как так пропали? Укрылись поблизости? Васильев должен смотреть за людьми. [206]

— Я не различал стенку своего укрытия... кошмар... ничего не видел... помню, меня завалило на девятой минуте... это и была бомба, унесшая с позиции третье орудие...

Я осмотрел OIL По-моему, весь расчет 3-го орудия следует считать погибшим в результате прямого попадания. Васильев возражал.

— Где доказательства? Погибли три человека, вот они... Относительно других утверждать нельзя... неизвестно.

Вздор! Расчет погиб вместе с орудием. Васильев упрямился. С ним бывали такие случаи. Но на этот раз он оказался прав. Полковник поддержал Васильева.

— О чем вы спорите, товарищи лейтенанты? Подобные сомнения волновали многих людей еще в прошлую войну. Оказалось, что, кроме погибших на полях сражений, было потеряно еще много солдат. Они исчезли в таких случаях, как этот, не оставив после себя никаких следов... безвестно погибли. Война закончилась, на могилы убитых возлагались венки... А как почтить память безвестно пропавших?.. Да, — продолжал полковник, — романтическое воображение французов окрестило всех их общим именем... неизвестный солдат... безвестно погибший... понимаете? Французы первые возвели его на пьедестал бессмертия и возложили к подножию венок славы... Так-то, молодые люди... Продолжайте службу!

Я отгоризонтировал заново буссоль. Маскировка громоздилась повсюду грязными кучами. Непривычно одиноко стояли три орудия. Такой я никогда прежде ОП не видел. От стенок не осталось никаких следов. Деревья вокруг разбросаны вверх корнями. Горела на дороге «эмка».

Я подал команды и доложил полковнику о потерях. Он молча двинулся к 1-му орудию. Одежда орудийных номеров в грязи, но на лицах не заметно ни растерянности, ни страха.

— Молодцы, ребята! — сказал полковник Орлову. — По сравнению с вашим, истинно русским воинским духом, такие вещи, как калибр бомб... пустяки... Было темно, и пилоты тешились, что вы тут' умерли со страху... Искренне рад... Молодцы!.. Перенесли удар бомбардировщиков. Как старший, выражаю вам всем мою искреннюю признательность.

Начальник артиллерии закончил осмотр позиции.

— Вам, лейтенант, следовало поставить на вид упущения в части порядка... Грешно навлекать недовольство на орудийных номеров собственной нераспорядительностью. Они добросовестные и смелые воины. [207]

Полковник направился к дороге. Одна из «эмок» догорает, тянуло запахом резины и масла. Другая — стояла с распахнутой дверцой. Полковник и часть сопровождавших его людей уехали на Подгорное. Остальные ушли в противоположном направлении — на Анисов{22}.

Расчеты принялись приводить позицию в порядок. Старшина, санинструктор и химики переносили раненых, собирали в кучу имущество и все, что осталось от 3-го орудия и его созданного повторно расчета: обломки карабинов, куски скаток и вещмешков, детали и механизмы орудия.

— Воздух!

Снова «юнкерсы»! Занятия возобновились, стая прошла Десну, повернула к переднему краю.

— Есть связь... передают, по местам! — крикнул телефонист.

Я хотел доложить о налете. Варавин стал подавать команды. Орудия открыли огонь.

После одной из очередей телефонист позвал меня к телефону.

— Что происходит?.. В последних очередях я наблюдаю только три разрыва. Почему молчит третье орудие? — спросил Варавин.

3-го орудия больше нет.

— ... накрыла все-таки его бомба... невезучее орудие... люди... мир праху их, как говорят на похоронах... значит, осталось три орудия? Замечания сделал начальник артиллерии? Подберите место для новой позиции... Все!.. По местам!

Ведение огня продолжалось. Прошло около часа. «Перерыв!» Телефонист протянул мне трубку.

— ...обстановка... атака нашей пехоты окончилась безрезультатно... преодолеть передний край не удалось, но плацдарм охвачен от берега к берегу. Пехота готовится возобновить наступление... Много начальства... Командир корпуса был на моем НП... На каком расстоянии ОП четвертой батареи? Для вас готовность к смене... двадцать два ноль. Все!

Уныло и скучно среди воронок и вывороченной из глубины грязи, которая устилает поляну. Кажется, уже все сделано и оставаться тут совершенно незачем. Командиры орудий чаще обычного покрикивают на людей.

Вернулся командир батареи и разрешил сниматься. [208]

Новая позиция находилась в километре восточнее. Деревьев тут меньше, но вполне достаточно для маскировки. Грунт, на удивление, твердый. На полметра ниже — вода.

В 22.00 6-я батарея сделала первые выстрелы. Варавин произвел перерасчет данных по целям, пристрелянным со старой ОП. Этим он и ограничился.

Приехал техник из боепитания за деталями, которые остались от 3-го орудия. Нужны люди для погрузки ствола. Прерывать отдых расчетов не хотелось, да и отправка их за пределы позиции выше прав старшего на батарее. Пусть техник договаривается с командиром батареи. Телефонист с НП не решался тревожить командира батареи, и техник снова вернулся ко мне.

В полночь Васильев взмолился.

— Дадите вы, наконец, поспать? Для погрузки ствола нужно пятнадцать человек. Половина людей! А вдруг «по местам»?

Спустя час явился начальник артснабжения полка. Только он уехал, прибежал телефонист с приказанием сменить ОП. Какое-то недоразумение! Кто сказал? Когда?

— С НП передали «сменить ОП».

Такие вопросы не касаются телефонистов. А старшему на батарее, одновременно с приказанием о смене, назначается новая позиция, основное направление стрельбы и т. д. Что известно телефонисту об этом?

Я подошел к телефону, связи уже не было.

— С «Дятла» передали... «сменить ОП». Меня разбудил товарищ, когда уходил на линию.

Связь восстановлена. Выяснилось, речь шла о смене НП. Телефонисты путают. Не расслышал? В его должности это непростительно!

Мое место в палатке занял Васильев. Приближалось утро. Тишину нарушил отдаленный гул. Из-за Десны, с аэродромов, расположенных на севере, летят «юнкерсы».

Вчера они действовали тремя группами, около трех десятков в каждой. Часть налетов они произвели по району Анисова и восточнее, где находятся позиции наших батарей. В основном бомбили боевые порядки пехоты.

Мы изучаем повадки «юнкерсов». В этом заключаются все мероприятия ПВО. Если «юнкерсы» принимают к востоку, значит направляются против пехоты, для выхода в район Анисова курс не меняют. На этот раз они шли к переднему краю.

— По местам!

Батарея открыла огонь. Подавлена одна цель, другая. [209]

— Стой... по колонне... цель номер один, правее один двадцать, прицел триста десять... первому один снаряд... огонь!

Варавин рассеял колонну автомашин на северном берегу Десны. Наступил перерыв. К телефону!

— Как на новом месте? — спросил Варавин. — Старшим останется лейтенант Васильев. К десяти тридцати вам явиться на НП. Все!

Путь на ПНП

Вместе со связным я приближался к Подгорному. Греет солнце. Пахнет пылью, сеном и горьковато-кислым духом болот. На душе легко и свободно.

В стороне следы бомбежки, воронки, остов сгоревшего ЗИСа. За машиной, по словам телефонистов, дорогу пересек кабель. Дальше идти по линии.

Зачем вызвал меня Варавин? Может быть, переведут в другую батарею? Не связан ли вызов с посещением позиции начальником артиллерии?

Замечания я доложил, никаких других погрешностей за собой не чувствовал. Разве 3-е орудие? Налет — явление обычное. «Юнкерсы» наносят удары куда хотят. Вины старшего на батарее, кажется, не было. Начальник артиллерии хорошо отозвался о поведении людей. Ах, да... Ю. З., опоздание...

Я решил, что причин для вызова достаточно и прибавил шаг. Спустя некоторое время телефонная линия привела меня на окраину села Подгорное. За огородами лежал луг, разбросаны повсюду стоги сена. Дальше на запад — рощи, за которыми скрывалась Десна.

Пехотинец забрался на копну, бросал сено, стараясь попасть в повозку. Завыл снаряд. Лошадь понеслась, волоча за собой опрокинутую повозку.

Телефонная линия тянулась дальше на северо-восток к селу Пески. Варавин говорил, Пески — в глубине боевых порядков десантников. Стала заметной близость переднего края. Воронки, на крышах хат — следы прямых попаданий.

Во дворе — замаскирована машина. Окопы. Люди. На бруствере — самозарядные винтовки. Земляная платформа, приспособление для стрельбы из пулемета по воздушным целям.

За селом возвышаются бугры с крутыми склонами, поросшие деревьями и кустами. Поляна, выжженная солнцем, [210] следы земляных работ и разного рода воронки — большие и малые. Где-то здесь НП 6-й батареи.

Телефонист огляделся, указал в сторону кургана. Какой-то человек машет рукой. Лейтенант Смольков. Мы обменялись приветствиями.

— Переходим в Подгорное, на новый НП. Командир батареи спит... сейчас подниму.

Варавин взглянул на часы.

— Поступаете в распоряжение старшего лейтенанта Пономарева... Не знаю, что там... должны сообщить. Как на ОП?

Разговор прервался. Разведчик-наблюдатель обнаружил новую надводную цель. Катер. Варавин поспешил к стереотрубе. Я занял место у буссоли.

Нет, не катер. Паром, собранный из секций, довольно длинный, уже отчалил и, сносимый течением, приближался к середине реки. Немцы работали веслами. Груженный паром время от времени кренился и черпал воду, хотя волн я не замечал.

— «Дятел-один», по местам...

Первые снаряды легли на берегу. Вторая очередь — три снаряда — вспенила воду выше по течению. Варавин, недовольный работой огневых взводов, посмотрел на меня.

Снова три разрыва. Волна окатила паром из конца в конец.

— Шесть снарядов... беглый... огонь!

Сверкая бурунами, вода пенилась, разрывы стали перемещаться по течению, снова плясали вокруг парома. В следующую минуту разрывы сдвинулись. Водяная пыль. Дым стелется на поверхности, что-то мелькнуло. Паром раздвоился, половина опрокинулась и мгновенно скрылась под водой.

В линзах видно — барахтаются люди. Назад к берегу — вплавь.

— Стой! — Варавин повернулся и удовлетворенно закончил: — По утопающим я не стреляю...

— «Ветер»! Товарищ комбат, «ветер»! — испуганно повторил телефонист.

Варавин прильнул к окулярам стереотрубы.

— Цель номер шесть... четыре снаряда... беглый огонь!

«Ветер» — начало артподготовки. Выстрелы в тылу стали учащаться. Снаряды рвались в районе пристрелянных целей. Местами поднимался дым. Много пространства в боевых порядках немцев оставалось непораженным. Кое-где наблюдается передвижение пехоты. [211]

6-я батарея провела четыре огневых налета. Спустя 20 минут разрывы стали перемещаться в глубину.

— Пехота должна идти в атаку, — сказал Варавин.

Немецкие минометы начали ответную стрельбу. Севернее деревни, среди зарослей и на лугу, образовалось облако серого дыма. Где же атакующие? Одна-две группы пехоты. Продвинулись сто-двести шагов. Залегли.

С НП командира дивизиона поступило приказание возобновить огонь по целям на переднем крае.

— Десятого к аппарату, — звал телефонист командира батареи.

— Стой!

Варавин переговорил с командиром дивизиона, вернулся в свою ячейку.

— Телефонист, передавайте на «Дятел-один» перерыв, атака отменяется...

— Воздух!

Со стороны реки летят «юнкерсы». Развернувшись, начали пикировать. Со стен сыплется песок. «Юнкерс» выходил из пике. Слышатся очереди ручного пулемета. Стрелял Смольков, в ячейке хлопали винтовочные выстрелы разведчиков, вычислителей, телефонистов. Стрелял из своей винтовки командир батареи.

Из котлована под масксетью посылала очереди счетверенная пулеметная установка десантников. Казалось, трассы направлены из самолета. Неожиданно пикирующий «юнкерс» потерял часть крыла, врезался в землю.

— Снова они, — и разведчик объяснил: — Вчера десантники сбили одного... «музыканта»{23}, а потом девятка зашла с тыла и накрыла сразу две машины, потом третью... Было шесть... осталось три... пикировали один за одним, а он строчит, и «музыкант» отвернул... вот здорово... я бы не смог... так стреляю, а когда на меня... не могу, руки немеют...

Телефонист выкрикивал позывные, не обращая внимания на песок, который сыпался за воротник. Похоже, обрыв на линии.

Явился другой телефонист, кажется, из взвода связи дивизиона. После короткого спора, подхватив кабель, он убежал на линию.

«Юнкерсы» бомбят передний край — местность на север от села Пески, где залегла пехота.

Ни заросли, ни копны не обеспечивают маскировки. С кургана НП боевые порядки нашей пехоты просматривались [212] насквозь. «Юнкерсы» пикируют, не утруждая себя выбором целей. Вот обрушились на село Пески. Обстреляли из пулеметов и пушек улицу, начали набирать высоту и потянулись к Деске.

Телефонист позвал Варавина к телефону.

— Снова в наступление, — сообщил он. — Командир дивизиона сказал... предшествующая атака недостаточно организована... Руководство принял командир корпуса... товарищ лейтенант, видите оголенные деревья, ориентир шесть? Дальше... выжженные пятна. Там найдите старшего лейтенанта Пономарева. Он назначен старшим передового наблюдательного пункта. Вы поступаете в его распоряжение. На ПНП{24} возлагается управление огнем всех трех дивизионов... Остальное узнаете на месте. Смольков... людей для полкового ПНП! Передайте привет Пономареву... У вас осталось сорок минут. Отправляйтесь. Все!

Со мной шли два телефониста и разведчик. На пути — позиция зенитных пулеметов. Сержант с голубыми петлицами десантника курил, сидя на бруствере. Расчет занимался тем же, что и люди на НП, — подправлял стенки окопа, маскировку. Над стволами неостывших пулеметов струились испарения.

Большую часть расстояния пришлось бежать. У меня осталось десять минут в запасе. Но этого времени не хватило, чтобы найти старшего лейтенанта Пономарева. Ни под деревьями, ни там, где прежде стояли два стога, — у выжженных пятен — ни Пономарева и никого из своих не было.

Только закончилась бомбежка. Возможно, что-нибудь случилось? Беспрерывно обстрелы.v Что делать дальше? Продолжать поиски... ждать?

Опять «юнкерсы»! Носились над курганами, сбрасывали бомбы, стреляли из пулеметов. Бомбежка захватила ту часть поля боя, которую занимали подразделения 62-й стрелковой дивизии.

Я пошел дальше. Траншея. Караульный охранял командный пункт командира 204-й воздушно-десантной бригады. Десантник знает о ПНП? 231-й КАП поддерживает подразделения этой бригады.

Длинный ход сообщения еще не был очищен от завалов. В ячейке находился старший лейтенант, он говорил по телефону. Я напал на след ПНП, но оказалось, что это не так.

— Двести тридцать первый КАП?.. ПНП?.. Подождите, — старший лейтенант вышел, вернулся. [213]

— Пойдемте! Задачу вам поставит командир бригады. Задачу? Я ищу ПНП. Десантник промолчал. Следом за ним я вошел в ответвление, где находился капитан — энергичного вида, черные глаза, оливковая кожа лица. Он бросил быстрый взгляд на мои петлицы.

— Двести тридцать первый КАП? Где ваш командир? Я стал объяснять положение.

— Хорошо, артиллеристы быстро собрались, — капитан говорил с кавказским акцентом, — сейчас же найдите их пункты, налаживайте связь... Времени мало.

ПНП должен организовать старший лейтенант Пономарев. Я назначен от 2-го дивизиона в его распоряжение. Срок, указанный мне, истек. Не могли бы командиры-десантники сказать, что им известно о ПНП 231-го КАП? Имеют они связь с артиллерийскими частями?

В ячейку торопливо вошел десантник и доложил, что прибыл сто второй. Капитан вместе со старшим лейтенантом направился к выходу. По-видимому, прибыл старший начальник. Я остался один. Время 13.10. В ячейке рядом лейтенант возился с телефонным аппаратом. Я повторил вопрос.

— Связь с артиллеристами... была... стреляют тяжелыми... ваши... может, другие какие... не ручаюсь, — он крикнул телефонистам: — Ответил батальон? Сейчас узнаем.

Нарушенная бомбежкой связь еще не была налажена. Ждать дальше нельзя. Я повернул к выходу из траншеи и услышал голос Пономарева:

— Разве вам не указано место сбора? Где представители других дивизионов?

Следом за Пономаревым телефонисты тянут кабель. Оказывается, кабель порван во время налета. Связь на РБМ{25} не ладилась, немцы стали глушить рабочую частоту. Поэтому Пономарев задержался.

— Товарищ лейтенант, вы старший ... начинайте оборудование передового НП немедленно... Тот курган видите? Сколько у вас людей? Отрыть щели, поставить маскировку... организуйте наблюдение... в секторе... слева... готовность... пятнадцать минут. Все!

Под курганом в зарослях находился лейтенант Обушный — начальник связи полка. С ним девять человек — связисты, разведчики, топографы. И всего три лопаты.

На склоне — две воронки от бомб. Одну можно удлинить. Обушный принялся за работу. [214]

Стереотруба развернута. Разведчики начали наблюдение. Вычислители готовили огневой планшет.

В северо-восточном направлении видны населенный пункт, курганы, покрытые зарослями, кажется, передний край, в глубине, на отдельных участках — течение Десны. Все, что находилось между рекой и передним краем, и было немецким плацдармом.

Греет полуденное солнце. Полно мух. В застывшем горячем воздухе повисло серое облако бризантного разрыва. На расстоянии 500–700 шагов среди окопов десантников ложатся мины.

Со стороны Анисова вела огонь батарея. Снаряды на излете воют и раскатисто рвутся, у подножия холма стоит густой дым.

В неглубоких окопах, разбросанных вокруг ПНП, изнывают от жары десантники. Они поднимают вспотевшие лица, оглядываются, привлеченные появлением наших людей.

— Соседи? — спросил лейтенант из ближней ячейки.

— Да... — ответил Обушный, — здесь оборудуемся... нет ли лопаток?..

Лейтенант-парашютист позвал сержанта. Тот принес дюжину малых саперных лопаток.

— ...Вернете... без этих штук плохо, — сержант с шумом бросил лопаты.

Люди работают не поднимая головы. Обушный поочередно подходил к двум телефонам, кому-то докладывал, просил.

Разведчик-наблюдатель обнаружил группу немецких пехотинцев, признаки траншей. Я наблюдал передний край на двух участках, а дальше? Нужно переговорить с парашютистами. Они ходили в атаку и, верно, знакомы с расположением огневых средств немцев?..

Сведения парашютистов оказались довольно скудными. Лейтенант мог назвать позицию одного пулемета, стрелковую ячейку. Не мог бы лейтенант подняться на ПНП?

Явился еще один лейтенант-парашютист. Командир роты. Он согласился, подошел к стереотрубе.

— Немцы занимают высоты, — лейтенант указал на холмы, которые возвышались на северо-востоке.

Где проходит передний край противника на участке 2-го батальона парашютистов?

— ...Справа... воронки, влево на курган. Фронт около километра... а дальше?

— Стог сена и прямо к лесу...

Я не находил в указанном секторе примет черты, которая разделяла стороны. Лейтенант развернул свою карту. Передний [215] край, боевые порядки подразделений 204-й ВДБр обозначены на карте командира роты так же, как и на моей.

— Сейчас не до карт, — лейтенант собрался уходить. Одну минутку. Кто занимает курган в центре участка? — Вчера четвертая рота захватила... фрицы отбили. Ну, а положение как тут?

— Покоя нет от минометов... бьет артиллерия с того берега. С утра бомбежки. Первый батальон отразил две атаки... — парашютист вернулся к стереотрубе. — Два часа назад наши артиллеристы искупали фрицев... на самой середине реки потопили паром. Все, что на нем было, пошло ко дну.

Парашютист показал расположение двух рот, которые ходили в атаку. Посетовав на «музыкантов», невидимые минометы и начальство, предъявлявшее непомерные, по мнению лейтенанта, требования к малочисленным и ослабленным в боях десантникам, он ушел.

Оборудование ПНП продолжалось. Слышен вой помех в наушниках РБМ.

Пришел Пономарев. Следом за ним два лейтенанта — представители 1-го и 3-го дивизионов. Фамилия одного Васецкий. Телефонисты принесли катушку кабеля, позаимствованную у парашютистов.

— Покажите карту, — Пономарев слушал сведения о противнике. — Почему не уточнил передний край?

У парашютистов не определена линия переднего края. Я смотрел карту командира 5-й роты. Пономарев не стал слушать.

— ...Через сорок минут начинается артподготовка. Засеченные цели немедленно передать в дивизион, пусть начинают пристрелку... Представители первого и третьего дивизионов!.. — повернулся он к лейтенантам.

Начался огневой налет. Разрывы накрыли ПНП, позиции десантников, бригадный КП под деревьями. Редкий кустарник почти не скрывал окопы. Многие мины рвались в воздухе от соприкосновения с ветками. Осколки разлетались в стороны.

Глубина ячеек ПНП менее полуметра, тесно. Прошла минута, другая.

— Скоро это кончится? — Пономарев протирал засыпанные песком глаза. — Внимание... занять места... направление атаки два холма, кодовые названия «Царица Савская», стог сена и дальше за ним ... всем видна опушка леса? Называется «Дубрава»... первый этап артиллерийской подготовки... продолжительность двадцать минут. Задача ПНП... выявлять [216] огневые средства противника и передавать данные в дивизионы, вести контроль подавления целей. Особое внимание... на сопку «Скиф»... Вот она... видите? «Дубрава», вправо двадцать.

Пономарев назначил каждому дивизиону сектор, распределил обязанности для представителей по рубежам.

Обстрел прекратился. Телефонисты ушли исправлять повреждения. У парашютистов раненые.

— ...Двинемся вперед, — продолжал Пономарев, — идти вместе, не растеряйте своих людей. Следите за сигналами. Вопросы? А теперь всем наблюдать огневой налет 3-го дивизиона по сопке «Скиф».

Пономарев стал подавать команды. Батареи открыли огонь. Разрывы ложились по западным склонам большого, покрытого лесом холма, у его подножия. Несколько снарядов разорвалось на опушке рощи, которая тянулась на север.

Прошло несколько минут.

— Передайте на «Цитадель»... подавление сопки «Скиф» наблюдал, — передал Пономарев телефонисту, — надобности вводить корректуры не вижу. С «обмотками» связь устойчива, новых указаний не поступало. Запросите «Индиану»... время повторного налета по «Скифу».

Пономарев распорядился продолжать наблюдение. Телефонист поминутно протягивал трубку, он едва успевал отвечать по трем аппаратам.

Курган ПНП возвышался над окрестностью, но обзор в северном направлении оставлял желать много лучшего. Хорошо наблюдались лишь «Скиф», «Дубрава» и пространство правее курганов «Царицы Савской». Лесные заросли на южном склоне сильно поредели от снарядов.

Вопреки сведениям, поступившим на ОП, сколько-нибудь заметных следов инженерного оборудования на плацдарме я не замечал, исключая разве оба холма «Царицы Савской». Немцы прокладывали траншею с восточного склона «Скифа» в направлении переднего края. На одном участке она уже разворочена прямыми попаданиями.

В западной части плацдарма виднелся небольшой участок, занятый прошлой ночью парашютистами. Где их передний край?

Среди поредевших, усеянных воронками зарослей выделялись позиции передовых подразделений. Наспех отрытые углубления едва скрывали залегшего пехотинца.

В глубине плацдарма и на северном берегу Десны, кажется в районе села Брусилов, поднимались столбы дыма. [217]

— Воздух!

Со стороны Чернигова летит корректировщик. Начавшие передвижение парашютисты остановились, но ненадолго. Они не признавали этот самолет.

Артиллерийская поддержка атаки

Вокруг снова рвались мины. Пономарев вернул трубку телефонисту. Вычислитель подал карту, которую оформлял под руководством Обушного.

— Товарищ старший лейтенант, передали! «Шквал»! — закричал вдруг телефонист.

— «Шквал»! Внимание, наблюдать всем!.. — Пономарев торопливо прошел к стереотрубе.

«Шквал» — начало артиллерийской подготовки. Доносились частые орудийные выстрелы. Огонь сосредоточен в основном на участке «Царицы Савской», куда направлены основные усилия парашютистов. Облака дыма, отбрасывая тень, медленно сползали вниз по склону.

Прошло пять, еще пять минут. Пономарев собрал нас в ячейку.

— Выступаем за пехотой... Представитель парашютистов, — он указал на лейтенанта, которого я видел на КП, — следует со мной. Двигаться каждому со своей группой, интервал от сотни до двухсот шагов, в порядке номеров дивизионов. Наблюдать в своих секторах за всем, что происходит. Направление для всех... крестообразная траншея на гребне «Скиф».

— Воздух!

— Черт несет их... в самый неподходящий момент, — выругался лейтенант-парашютист.

— Да... за все эти месяцы не было ни одного случая, чтобы он приносил их в подходящий момент, — отозвался Пономарев. — Как с продолжением артподготовки? Узнайте... Пока у меня есть связь, нужно сообщить... сейчас начнут бомбить.

Парашютист ушел. Самолеты развернулись, начали пикировать. Бомбежка захватила район зарослей, где находилось боевое охранение и левый фланг боевых порядков парашютистов.

Лейтенант не возвращался. Может быть, командир бригады успел связаться и доложить о «юнкерсах» полковнику Стрелкову — командиру артиллерийской группы? Пехота [218] должна двинуться немедленно после артподготовки. Если задержится на первом рывке — часть подавленных целей оживет.

Пономарев нетерпеливо поглядывал на часы. Вернулся парашютист.

— Товарищ старший лейтенант, командир корпуса приказал артиллерии продолжать стрельбу, пока не улетят самолеты... Так передал вам командир бригады...

Пономарев потянулся к телефону.

— Стрельбу или артподготовку?.. Разные вещи. Я должен доложить.

— ...Приказано стрелять, пока не начнется атака, — ответил парашютист.

— Это другое дело, — Пономарев стал докладывать командиру полка, заместителю командира группы. — «Шквал». Стой!

Запланированный конец артподготовки отодвигался. Нужны дополнительно снаряды. Командир полка поручил Пономареву выяснить этот вопрос. Парашютист снова отправился на свой КП.

«Юнкерсы» улетели. Разрывы снарядов на сопке «Скиф» участились. В зарослях началось оживление. Парашютисты двинулись в атаку.

Треск выстрелов и пулеметных очередей усилился. Ориентироваться в дыму, поднятом разрывами мин и снарядов, было почти невозможно. Парашютисты продвигались вперед.

— Внимание... приготовиться к движению... — объявил Пономарев.

Артиллерия противника ведет огонь. В левой части сектора — на лугу, в кустарнике, позади кургана ПНП разрывы ложились все чаще. Передовые цепи парашютистов приближались к переднему краю.

— Ну, что ж... вперед! — подал команду Пономарев и выпрыгнул из ячейки.

Сто шагов, еще сто, еще. Телефонисты отстают. Я подошел к опустевшим ячейкам парашютистов. Пономарев скрылся в дыму.

В стороне двигалась группа артиллеристов. Отовсюду выкрики. Слышится нарастающий гул. Из-за Десны летели «юнкерсы».

Впереди парашютисты, расстояние триста-четыреста шагов. На склоне сопки «Скиф» длинными очередями строчил немецкий пулемет. Щелкали вокруг пули. Отставшие люди приникли к земле. Пономарев оглянулся. [219]

— Васецкий, ваш сектор... передавайте... на сопке «Скиф» пулемет... внимание, третьему дивизиону... огонь!

Васецкий торопил отставших телефонистов. Пономарев повернул назад. Васецкий включил аппарат, телефонист начал передачу команд.

Густой горячий дым, рвались мины. Позади бежал разведчик, дальше — три телефониста. Надрывно взвыли бомбы. Кто-то крикнул: «Ложись!» Я прыгнул в воронку. Землю сильно тряхнуло. Что-то тяжелое обрушилось на спину. Стало темно.

Я выбрался из воронки, и в тот же момент почувствовал удар в голову. Лег. Прошло какое-то время. Собравшись с силами, я поднялся. Сделал несколько шагов. Невыносимо глаза резало. Я едва мог держаться на ногах. Дым стал рассеиваться. На месте, где был разведчик, зияли две воронки. Где мои люди?

Пономарев кричал что-то, размахивая руками. Кажется, мне. Что случилось со слухом? В голове звон, я слышал только обрывки фраз.

— Почему лежите?.. Где люди... связь? — кричал Пономарев. — Передавайте... второму дивизиону перенести огонь на правую «Царицу Савскую»... быстрей!.. Ожил пулемет... цель номер три, подавить!

Оба оставшиеся телефониста ранены. По щеке струилась кровь. Телефонист начал передавать целеуказания.

Грохочут разрывы, свистят пули, клубится пыль, раненые. Раздаются окрики. Позади кто-то ругался срывающимся голосом.

Самолеты стали уходить. «Вперед!» Справа бугры. На склонах — разрывы снарядов. Кажется, это и есть холмы «Царица Савская».

Парашютисты, стреляя, бежали. У подножия холма — песчаный бруствер немецкой траншеи. Со свистом низко пролетела очередь. Падают ветки. На вершине «Скифа» слышны короткие очереди парашютистов.

С вышины обрушились снаряды. Шквал огня. Перед глазами немецкая траншея. Куча хвороста на бруствере. Пономарев кричал в трубку. Среди грохота разрывов слышатся далекие выстрелы наших батарей. Снаряды ложатся на склоне кургана «Атилла», который преградил путь парашютистам.

— Второму дивизиону цель номер три, правее ноль десять. На кургане «Атилла»... траншея... подавить!

Телефонист, успевший перевязать рану, крутит ручку вызова. НП не отвечал. [220]

Разрывы мин перемещаются ближе к «Атилле». Наконец НП ответил. Прошло еще долгих три минуты, прежде чем «Атиллу» накрыли снаряды.

«Юнкерсы»! Снова вой, грохот бомб, тень крыльев. Пономарев собрал всех в воронку.

«Юнкерсы» бомбили участок подразделений 62-й стрелковой дивизии. Несколько заходов они сделали по кургану «Скиф». Налет заканчивался. Прибежал лейтенант-парашютист.

— Товарищ старший лейтенант!.. Немцы контратакуют. Давайте огонь левее «Атиллы»... по лесу... — он развернул карту.

Район левее «Атиллы» лежал далеко в стороне. Пономарев потребовал планшет и стал готовить данные. Их нужно передать на КП дивизионов, затем на НП батарей и оттуда на ОП.

«Юнкерсы» улетели. Наконец начали рваться наши снаряды. Три, пять, семь минут продолжается огонь всех трех дивизионов.

Прибыл еще один парашютист-посыльный. Пономарев ушел. Вернулся он спустя четверть часа.

— Немцы предпринимают контратаки... Командир артиллерийской группы передал... парашютистам приказано закрепиться на достигнутых рубежах... Одновременно он сообщает о тяжелой утрате, которая постигла наши части... десять минут назад смертельно ранен полковник Бланк, командир пятнадцатого стрелкового корпуса. Задача ПНП исчерпана. Соберите людей, имущество... возвращайтесь в свои батареи. Все! — закончил Пономарев.

В обратный путь

Очередной налет застал меня у подножия кургана, где находился телефонист, обслуживавший промежуточный телефон. Он принял буссоль и бинокль погибшего разведчика.

Сорок минут спустя я был на окраине села Пески. Дорога обстреливалась. Телефонисты настояли, и я повернул в обход по лугу. Бывший НП 6-й батареи занимала пехота. Старший сказал: «Артиллеристы ушли полчаса назад... кажется, к вышке». Он указал тригопункт на пригорке...

Две-три перекладины соединяли наклонно врытые столбы. Поблизости не видно укрытий. Ни кустика. На верхнем ярусе находились люди. Что заставило их забраться на тригопункт? [221]

Когда я подошел, батарея вела огонь. Сержант Митрошенко приколачивал прикладом ступеньки. Он сказал, что цель — колонна автомашин. Здесь временный НП, основной — в Подгорном на колокольне церкви.

— ...Колонны идут одна за другой, не боятся даже разрывов... уже третий десяток машин, — сообщил телефонист.

Варавин сидел на веревочном переплете, в верхней части сооружения, обхватив столб ногами. Ему уже известно о гибели командира корпуса.

— Так... с плацдармом не получилось... пустили козла в огород... вы втроем?.. — он не договорил.

Завыл снаряд. И целая очередь. Бризантные разрывы обложили тригопункт со всех сторон. Осколки вонзались в пыльную землю кургана.

Ровиков не было, за столбом какое укрытие? Снаряды рвались в воздухе. Хуже всех Варавину, он не мог усидеть на семиметровой высоте и не решался сойти. От столбов летели щепки. Варавин подал команду, спрыгнул вниз. Приземление оказалось неудачным. Варавин не мог стать на ногу.

— ...бегом в Подгорное... Я... уверен, с колокольни виден Брусилов... доберусь как-нибудь.

Новая очередь. Возле тригопункта ни одного человека. Где они? Вернулся Митрошенко, разведчик. Они тащили, подхватив под руки, командира батареи.

— Целы? Дайте передохнуть, — взмолился Варавин. Грохотали разрывы. Варавин снова остановился. Зачем его занесло на этот тригопункт?

— Я был в пути, когда передали о колонне. Не возвращаться же. До стогов далеко, я рискнул... не хотелось упустить, — он морщился от боли.

Куда и откуда шла колонна?

— Колонна... не колонна... полсотни машин... под тентами... подвозят грузы в Брусилов... севернее села просматривался участок дороги, два километра... я вывел разрывы.

С ПНП Пономарева около четырнадцати часов я наблюдал дорогу за Брусиловым. Никакого движения...

— По-видимому, немцы доставляют боеприпасы... днем... на самый передний край... готовятся...

Стрельба затихла. На окраине Подгорного во дворах повозки, пехотинцы. Стояла на возвышении церковь, окруженная старыми липами, — ветхое деревянное сооружение, крытое потемневшим от времени тесом.

Варавин не мог подняться на колокольню и устроился на ступеньках. Начинало темнеть. Я поднялся к приборам. [222]

Тусклые огни окаймляли Чернигов. Более ярко светилось зарево в районе села Брусилова, напротив плацдарма, обрисовывая темневший вдали горизонт. С командиром дивизиона связи не было. С пехотой — тоже.

— До сих пор не найти пехоту, — Варавин выговаривал Смолькову. — Отправляйтесь обратно! Осмотрите район старого НП... узнайте, как там дела... сейчас двадцать один ноль. Возвратиться не позже двадцати двух тридцати.

Телефонисты помогли Варавину спять сапог. Видимых повреждений ног не было, но обувь одеть он не мог. Явился санинструктор-пехотинец, перебинтовал ногу, и Варавин, охая, перебрался под стену к месту ночлега.

— Пройдет, — морщился он, — посмотрим утром... устраивайтесь рядом... Помкомвзвода, вернется Смольков, поднимите меня.

* * *

Наступило утро. Со стороны Брусилова летел корректировщик. Отовсюду раздавались выстрелы. За домами отстукивала дробь счетверенная установка.

В щели переговаривались телефонисты. Варавин брился. С колокольни слышен голос Смолькова.

— ...везде пишешь... «орудийные вспышки»? А здесь даже время не поставил. Разве это схема целей? Черт знает что... плохо велось наблюдение... через десять минут чтобы записи были переделаны. Десять минут!

- — Вот, пожалуйста, — Варавин поднял голову, — Смолькову... через десять минут ... мне через пять... Сегодня мы взаимодействуем с подразделениями шестьдесят второй стрелковой дивизии... Я взгляну, как сделаны щели, и поднимусь к приборам.

— Молодцы, стенки отшлифовали чисто. Как связь? — Варавин говорил телефонистам.

— В порядке, товарищ комбат. Политрук справлялся о вашем самочувствии... доставили снаряды... Полчаса как старшина направил завтрак на НП, — доложил сержант.

На колокольню вела крутая расшатанная лестница. Под куполом — душный запах пересохшей древесины и пыли. На балках настил из досок, проложен проход к узким окнам. С помощью штырей крепились к брусу приборы — стереотруба у одного окна, буссоль у другого.

Варавин осматривал, местность. Командир отделения разведки перечислил обнаруженные цели на плацдарме и за Десной. [223]

Впереди на расстоянии 3–5 километров лежал хутором Еньков. Дальше — река, за ней — развалины Чернигова. На севере, за лесом, проглядывал рукав Десны, дома населенного пункта, холмы плацдарма. На востоке — село Пески.

По сведениям, которые собрал Смольков, наша пехота севернее Подгорного отошла к заводи в исходное положение. Ее боевые порядки тянулись дальше, к стогам, и примыкали к позициям парашютистов.

Сегодня плацдарм, как растревоженный муравейник. Все пришло в движение — машины, мотоциклисты, повозки, кухни, люди бродят группами. Только на лугу, в западной части плацдарма, пусто. Ожила и высота «Скиф», оставленная парашютистами. На дороге поднималась легкая пыль.

Варавин подал команду «По местам!». Началась пристрелка кургана севернее села Пески, кажется, бывшего ПНП. Варавин перенес огонь на повозки, которые двигались в тыл.

Появился корректировщик. Начали рваться бризантные снаряды.

— Никак по церкви, — проговорил разведчик. Прошла минута. Четыре разрыва серыми змейками повисли в утреннем небе.

— Ну вот, накликал, — произнес недовольно другой. Очередь. Снова очередь. Балки дрожали, потрескивала обшивка, купол раскачивался, со всех щелей валила пыль.

Варавин продолжал стрельбу. После ввода корректур снаряды стали рваться ближе к повозкам. Лошади понеслись вскачь. Повозка опрокинулась, другие мчались галопом в укрытие за склоном.

Немецкие бризантные снаряды делали перелеты. Разведчик облегченно вздохнул. Обстрел прекратился. Командир батареи подал команду «Стой!».

— Вы думали немец целился вам в голову? — сказал Варавин разведчику. Он сидит, согнувшись на ступеньке, перед лестницей, собирается сойти вниз.

— Боязно, товарищ комбат.

— ...Сколько уже сменили НП... и ничего... а все боитесь?

—  Так точно, товарищ комбат... да ведь в таком месте... на колокольне... не были ни разу... и лестница... гляди... завалится, — оправдывался разведчик.

— Немец ведет обстрел площади... понимаете? Как говорит пехота... бросает по деревне снаряды...

— ...то-то... бросает... ждешь... чтобы не попал... [224]

— Ну, тут уж, — Варавин помолчал. — Мы все равны.., никто не знает свой жребий... дайте пройти... и без команды не оставляйте свое место.

Варавин -спустился вниз, к телефону, стал докладывать командиру дивизиона о том, что происходит в секторе батареи.

— Важные сведения... — Варавин вернул телефонисту трубку. — В восточной части плацдарма немцы ввели в бой крупные силы, прорвали оборону в районе села Выбли... продвигаются на юг. Скопление пехоты в районе кургана «Скиф» отмечают все наблюдательные пункты. Командир дивизиона ожидает атак в направлении Анисова. С двадцати четырех ноль шестая батарея поддерживает боевую группу шестьдесят второй стрелковой дивизии... задача... оборонять рубеж села Пески... огонь приказано прекратить, пока не будет установлена связь с боевой группой... и вести только в своих секторах.

Смольков отправлялся на поиски командира батальона 62-й СД, теперь он именовался командиром боевой группы. Уточнить задачу, на НП возвратиться не позже чем через час.

Под липой появился политрук Савченко. Каптенармус принес завтрак.

Савченко улыбался.

— Что так невесело, товарищ комбат? Как ваши ушибы? — спросил он. — Немало сменили наблюдательных пунктов... и вот... в храме божьем. Как бороться с религией, если у командиров крест над головой?

— Да... храм... обитель святая, — рассеянно отшучивался Варавин. — На тригопункте я был гораздо ближе к престолу господнему... ничего не поделаешь, как говорится, в гостях место не выбирают... Начнем завтрак?

Люди приумолкли, прислушивались, на юго-востоке нарастает гул. Шли «юнкерсы».

— Спасибо, политрук, за заботу, — Варавин отодвинул котелок. — Кто там торопится?.. Ровик никуда не уйдет... всем ждать команд. «Музыканты» направляются дальше. Ну, а теперь... по местам!

Вслед за Варавиным я поднялся на колокольню. Слева внизу видны боевые порядки пехоты. Не обращая внимания на обстрел, пехотинцы зарывались в землю. На склонах сопки «Скиф» ложатся чьи-то снаряды.

В расположении пехоты разрывы мин становились все чаще. Сверкали в воздухе бризантные снаряды. Дым стал заволакивать луг, всю западную окраину деревни. [225]

— Телефонист, доложить командиру дивизиона... усилился обстрел боевых порядков пехоты.» В районе ориентира два наблюдается движение немецкой пехоты. Прошу разрешения открыть огонь, — занимал место Варавин.

— Товарищ комбат... только сейчас ответил «Дрозд»... и нет связи.

— Что там происходит за деревней, в ложбине? — спрашивал командир батареи. — Присмотритесь внимательно — там, в районе ориентира четыре... Неужели наши парашютисты собираются оставить свои укрытия?

Мелкими группами пехота отходила на окраину села Пески. Обстрел усиливался. В зарослях, севернее села, раздавалась пулеметная стрельба.

— Где связной от пехоты? Второй батальон, кажется, отходит. Пойдите, узнайте, в чем дело, — крикнул Варавин в окно.

— Ориентир три... пулемет! — доложил разведчик. Это уже происходило в секторе батареи.

— По местам! — стал подавать команды Варавин. — По пулемету...

Вое три разрыва первой очереди легли в стороне. Варавин довернул и следующей очередью подавил пулемет. Затем он перенес огонь на пехоту противника. В районе ориентира № 1 — разрушенный стог — наблюдается передвижение отдельных людей.

Варавина позвали к телефону.

— Фрицы готовятся к наступлению, — он возвратился к своему месту, — видите «юнкерсы» где бомбят?

Между тем стрельба севернее села усиливалась. Горят две-три хаты. Тянется дым. Варавин сказал телефонисту:

— Доложите на «Дрозд». Наблюдаю сильную стрельбу, горит северная окраина Песков... Пехота мелкими группами начала отходить к деревне.

— Ориентир три, вправо двадцать, пехота! — доложил разведчик.

Ориентир 3 — одинокое дерево, возвышается среди зарослей на западных склонах высоты «Скиф». Отложив с помощью угломерной сетки бинокля указанное число делений, я нашел облака пыли, которые выделялись на фоне зелени. К переднему краю двигалась колонна немецкой пехоты.

Варавин закончил передачу команд и стал выжидать, когда колонна подойдет к пристрелянному рубежу.

— Огонь! [226]

Дальность наблюдения немного более трех километров. Пехота. Мерно покачиваясь, шеренги перемещались ближе к ложбине. Начали рваться первые снаряды.

— Четыре снаряда... беглый... огонь!

Дым окутал заросли и полз вверх по склону высоты «Скиф». На лестнице скрип, торопливые шаги. Лейтенант Смольков.

— Товарищ младший лейтенант!.. Немцы перешли в наступление... боевая группа выдвигается в исходное положение для контратаки... Командир батальона просил срочно открыть огонь по району ориентира номер шесть... Контратака начинается по сигналу три белые ракеты, — Смольков взглянул на часы. — Через двенадцать минут. Направление контратаки... крайний дом, через поляну и дальше на угол леса.

Варавин подал команды, спустя минуту первая батарейная очередь легла среди деревьев в створе с ориентиром № 6.

На северной окраине села Пески распространялся пожар. Вслушиваясь в перестук пулеметов, Варавин поглядывал на часы. До начала контратаки оставалось три минуты. Летят «юнкерсы». Начали поворачивать к парашютистам. Время истекло. Варавин подал команду «Стой!».

— Пехота, кажется, не решается начинать контратаку на виду у «юнкерсов»... Бомбят парашютистов... — Варавин спрятал часы.

Над Песками пролетел «хеншель». Сделал два круга и скрылся на востоке.

Четверть часа спустя бомбежка закончилась. «Юнкерсы» улетели. На северной окраине села поднялись белые ракеты. Пехота двинулась в контратаку. Вначале она шла, потом двинулась бегом.

Командир батареи подал команду «Огонь!». Разрывы, очередь за очередью, накрывали район ориентира № 6.

Снова «юнкерсы». В боевых порядках немцев вспыхнули гирлянды ракет: красные, зеленые, белые. Варавин оторвался от окуляров — заметили «юнкерсы» сигнал? По-видимому, немецкая пехота обозначала свои боевые порядки или обращалась за помощью. «Юнкерсы» не вняли ей и, не меняя курс, удалились.

Стрельба на лугу и севернее, за огородами, возобновилась с новой силой.

Я наблюдал за нашей пехотой, которая продвигалась двумя цепями к ориентиру № 3. Пехотинцы часто ложились. Число их уменьшалось. Перед стогами цепи залегли, [227] начали стрелять. Мины рвались с перелетом, дым заволок район ориентира № 6. В зарослях во фланг строчил пулемет. Варавин перенес огонь. Начала стрелять еще какая-то батарея.

На лугу с оглушительным треском рвались бризантные снаряды и низко стелились трассирующие пули. Зачастили разрывы мин. Немцы сосредоточили огонь по району стогов.

— Цель номер одиннадцать, правее ноль двадцать... — начал передавать команды Варавин.

Срочно командир дивизиона вызывал его к телефону. Я занял место стреляющего. Вот цель, по которой батарея вела огонь. К церкви бежал Смольков. Варавин встретил его на лестнице, командир взвода управления докладывал.

— Это уже не имеет значения, — озабоченно остановил его Варавин. Оба поднялись на колокольню. — В восточной части плацдарма противник занял район села Горбово, продвинулся к железной дороге... там... где тучи дыма, — Варавин указал на восток. — Второй дивизион переключается на поддержку парашютистов... на которых возложена оборона рубежа села Анисова... К двадцати двум часам сменить наблюдательный пункт. Обстановка такова, что нужно готовить боевые порядки к самообороне. Вы, товарищ лейтенант, — Варавин повернулся ко мне, — отправляйтесь на ОП, к своим обязанностям. Все!

Начинался очередной обстрел. Часть людей сошла, укрылась в щелях под стеной церкви. Разрывы стали отдаляться.

Снаряды на исходе

Огневики встревожены больше, чем люди взвода управления. Введен лимит. За истекшие сутки артснабжение не доставило ни одного снаряда.

— Это... последние, — Васильев указал на ящики, которые таскали люди. — Я трижды звонил командиру батареи...

Варавин не говорил мне об этом. Сколько снарядов в наличии на данный момент?

— Около четырех сотен, — Васильев заглянул в свои записи.

До вечера хватит, а там подвезут.

— Едва ли... мы расходуем в два раза больше... приказано экономить.

Экономить... на закрытых ОП? Не наше дело. Огневые взводы могут экономить все, что угодно, только не снаряды. [228]

Это компетенция стреляющего. Его место на НП. Сколько он требует, столько и расходуется.

— Ну да, — согласился Васильев.

Люди заняли свои места. Варавин провел одну, еще одну стрельбу. «Стой!»

В стороне Подгорного затишье. Грохот разрывов стал слышен на северо-востоке, доносился отдаленными раскатами, не затихая ни на минуту. На горизонте тучей поднимался дым. Одна за другой пролетают стаи «юнкерсов».

Я осмотрел ОП и вернулся к буссоли. С трубкой наготове ждал телефонист.

— Васильев говорил вам относительно снарядов? — осведомился Варавин. — Должны подвезти... установите наличие на данный момент... времени... десять минут. Все!

Командиры орудий закончили подсчеты. Я доложил на НП. Обычно НЗ не учитывался. Но Варавин хотел знать общее количество снарядов на позиции.

— Сколько всего?.. Четыреста сорок?.. Ну, товарищ лейтенант, не так уж бедно... в других батареях осталось по полсотни...

Вечерело. Оранжевой полосой на западе окрасило небосклон. Тревожно чертили небо ракеты.

Я забрался в палатку. Пришел Васильев.

— Воентехник Карасев увез ствол третьего орудия... Передавал привет. Говорит... нет снарядов нашего калибра.

А как у остальных?

— Для стодвадцатидвух — и стопятидесятидвухмиллиметровых орудий есть несколько боекомплектов.

Командир батареи обещал, что подвезут.

— Ждем со вчерашнего дня. По-видимому, боеприпасы на том берегу. Васильев не слушал:

— ...Надо принимать какие-то меры... Давайте исключим из расчетов по четыре-пять десятков на орудие.

Каким образом?

— ...Не прибережем... виноваты будем, — продолжал Васильев, — придется стрелять прямой наводкой, попомните мое слово.

Скрыть наличие боеприпасов на ОП? Что за разговор?.. Во-первых, командир батареи сам вел учет, приблизительный, во-вторых, мои доклады слышат все на позиции!

— ...Как хотите... — недовольно ответил Васильев. — Там, — он указал в сторону НП, — не то, что у орудий... немцы нажали, они отходят... А нам... куда денешься? Нужен [229] запас снарядов... мы пустим их в дело, когда придет время...

Доводы Васильева не лишены оснований. Командир батареи предупреждал относительно самообороны. Он-то на НП. Огневым взводам нужно полагаться только на себя.

Конечно, некоторые неточности в подсчетах допустимы. Но когда приходит нужда, каждый снаряд на учете. Ошибки, даже незначительные, воспринимаются как действие умышленное. И за это нужно отвечать.

Неудача наступления парашютистов, последовавшие сегодня перемены в обстановке, «юнкерсы» и грохот, доносившийся с востока, вызвали на ОП общую тревогу. Усилия наших подразделений ликвидировать плацдарм оказались тщетными.

— Вас пугает ответственность? — продолжал Васильев. — А вверенные нам орудия вы не боитесь оставить беззащитными? Или думаете ограждать их штыками?

В полночь, возвращаясь к палатке, я встретил политрука Савченко.

— Что это... заговор? Не стыдно? Слушают люди! Как это вы «не покажете»? — начал политрук.

— Стреляющий далеко от ОП, — возразил Васильев.

 — ...Командир батареи... единоначальник... он отвечает за боеспособность батареи... если он считает необходимым вести огонь... никто не имеет права противиться... Вы, командиры, приверженцы буквы устава, забываете, кажется, об этом?

— Вы подслушивали, товарищ политрук? — возмутился Васильев. — Подпольщик... Выступать в такой роли вам...

— Извините, — обиделся Савченко, — я выступаю только в одной роли... не затыкать же уши?.. Если начнете упорствовать, доложу командиру батареи. Вам известно положение на переднем крае?

— Нет, не известно... Передний край для меня проходит там, где выгорела трава в задульных конусах, и он тревожит меня больше, чем все остальное, — сказал Варавин.

Савченко стал говорить о контратаке и прорванной обороне. Мои веки слипались, и, не дослушав, я уснул.

Наступило утро 4-го сентября. В 7.00 батарея открыла огонь. Савченко ходил между орудиями, кажется, считал ящики. Потом завернул к буссоли.

— Снаряды, братцы вы мои, не сухари... один на двоих не разделишь... У меня кое-что записано, можете не сомневаться. Вы доложили четыреста сорок, а на самом деле сколько? [230]

— Столько, сколько названо в сообщении, переданном на наблюдательный пункт... Четыре сотни и четыре десятка.

— Нет... неправда! — возразил Савченко.

— Как... неправда? Старший на батарее пользуется данными, которые сообщают командиры орудий... И заниматься бухгалтерией не его дело. Орудие по уставу вверено сержанту. В порядке выполнения своих обязанностей командир орудия докладывает обо всем, что касается личного состава, материальной части, боеприпасов и прочего... он обязан говорить правду, а мы с вами... принимать его слова на веру... выворачивать солдатские вещмешки я не желаю и вам не позволю...

— Но командиры орудий... обманули... тут особый случай... и при чем... вещмешок? — возмутился Савченко.

— Так... значит, когда мир и благодать, есть кому считать снаряды, изобличать неправду, а когда строчат автоматчики, все это милостиво возлагается на совесть командира орудия... Поступай, как хочешь... Нет... бухгалтерские нравы на огневых позициях недопустимы, — поддержал меня Васильев.

— Товарищи лейтенанты, командир батареи... единоначальник... Он требует точную цифру!

Дискуссию оборвал возглас из ровика телефонистов:

— По местам!.. По колонне...

Закончилась первая, вторая стрельба. Варавин объявил перерыв.

— Можете считать, что сэкономили полсотни снарядов... Рассеяна колонна, конный обоз, подавлена стопятимиллиметровая батарея... только начала сниматься с позиции. Два орудия уничтожены, упряжки погибли.

— Как обстановка?

— Дела неважные... наша пехота отошла к огородам северной окраины Песков... Что-то притихли немцы... вместо того чтобы скрывать снаряды, потребуйте точнее наводить орудия...

Трубку взял замполит. Два ящика он обнаружил у Орлова. Варавин снова стал говорить со мною.

— Что это значит? Никаких личных запасов... По местам!

Командир батареи собрался стрелять по пехоте. Обрыв на линии.

В 8.30 связь наладилась, но ненадолго. В 8.45 телефонист сообщил, что в результате обстрела церковь загорелась. НП меняется, пехота отходит. Снова порыв. [231]

Связь возобновилась только в 9.30. Новый НП находился уже южнее села.

Грохот разрывов со стороны Подгорного и с востока то усиливался, то затихал. К 10 часам бой возобновился, перестук пулеметов стал перемещаться в южном направлении. Позади ОП, за Десной, стоял тяжелый непрерывный гул орудийных выстрелов, разрывов.

Из района села Анисова батареи вели интенсивный огонь. Отрадно — не все в таком положении, как 6-я. Конечно, Карасев говорил только о снарядах 107-мм калибра.

Орудия умолкли снова. Около 10.30 телефонист передал, что село Подгорное оставлено. Пехота продолжала отходить на рубеж наблюдательных пунктов. Трубку взял лейтенант Смольков и начал кодировать. Он говорил о нитке, большой дороге и обмотках, которые разматывались в направлении Енькова, небольшого хуторка, лежавшего юго-западнее Подгорного. Значит, немцы вышли на дорогу Анисов — Подгорное и теснят пехоту на запад, к Десне.

Связь возобновилась только к полудню. Батарея открыла огонь. Что происходит впереди? Варавин совсем забыл об экономии. Поток команд. Телефонист никак не мог вклиниться и передать о том, что снаряды подходят к концу.

В 13.00 я вынужден был подать команду «Стой!» и попросил к телефону командира батареи. Он передал через командира взвода управления, что помнит о снарядах.

— Передают для вас... товарищ лейтенант... Огонь! — кричал охрипший телефонист.

— Огонь!

Выстрел, выстрел, выстрел. Улетела последняя очередь. Больше снарядов нет. Мой доклад наконец возымел надлежащее действие. Варавин взял трубку.

— В чем дело? Давайте НЗ!

107-миллиметровая корпусная пушка — так назывались наши орудия — имела передок, в лотках которого перевозилось 16 снарядов, составлявших так называемый неприкосновенный запас. Комплектовать его полагается различными выстрелами — осколочно-фугасными гранатами, шрапнелью и бронебойными снарядами. Шрапнель предназначена для пехоты, бронебойные — для танков.

Шрапнель, за исключением нескольких выстрелов с поврежденными гильзами, была израсходована еще на той стороне Десны, во время стрельбы в орешнике. Бронебойные снаряды в батарею не поступали, а те, что оставались с мирного времени, расстреляны в районе Ковеля еще в первые дни войны. Несколько штук, сохранившихся в [232] передке 1-го орудия, израсходованы у Старой Гуты, когда я заехал в расположение немцев.

Лотки загружены осколочно-фугасными гранатами — универсальным снарядом, который применялся для стрельбы по различным целям — от пехоты до танков. Высокая начальная скорость и внушительная масса гранаты производили такое же действие при стрельбе по танку, как бронебойный снаряд, и мы никогда не замечали отсутствия этих последних.

Боевой Устав артиллерии предусматривает вполне определенные случаи, когда разрешается использовать НЗ. Он предназначен только для отражения нападения непосредственно на огневую позицию.

Огневые взводы всякий раз, когда прекращается связь, предоставлены сами себе. Так не пойдет. Я просил Варавина соблюдать уставные положения и не распоряжаться неотъемлемым ресурсом ОП в интересах задач, которые решает командир батареи, находясь на наблюдательном пункте.

Варавин молчал несколько мгновений, потом продул трубку:

— Прикажите выложить НЗ. По мостам!

Савченко и Васильев, присутствовавшие при разговоре, переглянулись.

— ...ничего не поделаешь... может, на наблюдательном пункте тоже нуждаются в самообороне... — сочувственно произнес Савченко.

— Не исключено, но НЗ все-таки предназначен для самообороны ОП, и ни для каких других целей, — возразил Васильев.

Стрельба возобновилась. Цель — пехота. Дальность — 5600 метров.

— Батареей... один снаряд... огонь! — передавал с НП телефонист, И снова: — Огонь!.. Огонь!..

У орудий осталось по 6 выстрелов, когда прервалась связь. Невдалеке, за косогором, по которому проходила дорога на Подгорное, слышался треск автоматов. В тылу рычали чьи-то тягачи.

Самооборона

Отправленный на линию телефонист не возвращался. Прошло полчаса. 4-я батарея провела одну стрельбу я умолкла. Треск автоматов слышался отчетливей. Пора принимать меры, огневые взводы должны подготовиться к обороне... [233] разобрать карабины, установить наблюдение в секторе обстрела. Всем напомнить схему ориентиров.

Расчеты ждут восстановления связи. Прибежал телефонист.

— Товарищ лейтенант, на бугре немцы... вот... вот... уже на этой стороне дороги... правее мостика.

Косогор в полутора километрах справа, строго на восток. Где пропадал телефонист столько времени? В бинокле плыла, перемещаясь полосой, пожелтевшая стерня, разделенная косыми рядами копен. Я не замечал никаких признаков присутствия людей на косогоре. Зачем телефонист забрел к мостику...

— Еще утром туда перенесли линию... дошел до села, там немцы и в копнах тоже... еле выбрался... немцы в касках... рубахи болотные... кабель обрезали...

— Внимание, наблюдать ориентир три.

Я снова взялся за бинокль. На косогоре люди, два... три... похоже — немцы.

— Внимание... пехота... справа... второму огневому взводу... сменить позицию!

Все три орудия развернулись в восточном направлении. Политрук Савченко, старший сержант Смолин и четыре орудийных номера с ручным пулеметом отправлялись к мостику.

Васильев доложил о готовности. Неожиданно загрохотали выстрелы — 4-я батарея. Всколыхнула воздух звуковая волна. Взметнулись на склонах черные столбы земли.

В моем бинокле выше сетки мелькнули человеческие фигуры и скрылись за копной. В вышине тонко и жалобно просвистела одинокая пуля. Группа Савченко миновала мостик и залегла.

Немец! Вот оттолкнулся, сделал несколько прыжков, исчез, свежая воронка.

— По пехоте... ориентир три...

4-я батарея дала еще одну очередь. Снова гнулись деревья. Перелет. Снаряды легли за бугром, четко обозначилась линия горизонта. Немцы, стреляя из автоматов, бежали по склону к дороге. Десять, пятнадцать. Часть повернула в сторону мостика. Строчил пулемет Савченко. Свист пуль становится довольно частым.

— Огонь!

Снаряды легли на склоне. Немцы залегли.

4-я батарея уменьшила прицел. На гребне появлялись новые и новые группы пехоты. Фронт уже расширился до километра. [234]

— Правее ноль двадцать, первому... один снаряд... огонь!..

Я начну справа. Если младший лейтенант Иванюк сообразит перенести огонь на левую границу, мы зададим им . жару... глупцы! Атаковать с фронта две батареи! Они сейчас поплатятся за свою наглость!

Отличная очередь, младший лейтенант Иванюк! Только не доворачивать... у огневиков срывались пилотки. Но дьявол с ними! На склоне вместе с копнами взлетела в воздух человеческая фигурка.

Расчеты работают молча, льнут к щитам. Поток пуль усилился. Снова стучал пулемет Савченко. Через дорогу тянутся трассирующие полоски очередей. Стреляют два МГ.

— Осталось четыре снаряда! — крикнул, оторвавшись от земли, Орлов.

— Первому... ориентир три, вправо десять... пулемет... второму... ориентир один, выше четыре... пулемет, уничтожить!

Прогрохотала новая очередь 4-й батареи. Левее мостика кружилась вихрем солома.

Немцы, кажется, поворачивают назад, за гребень. Сколько их?.. Не меньше сотни... Люди Савченко, стреляя, бегут следом... шесть человек. Куда?! Удаляться не следует от дороги!

Мысль о снарядах вылетела из моей головы. Команду «Стой!» приняло только 2-е орудие. Орлов опоздал, наводчик нажал спуск. На позиции осталось шесть снарядов.

Автоматчики оставили западный склон. Придут в себя, жди мины. Нужно подправить щели, возобновить маскировку. Немедленно выдвинуть охранение, 6 снарядов — ими можно только пугать.

Лейтенант Васильев отправлялся в 4-ю батарею. Я рассчитываю на ее поддержку.

К буссоли бежал сержант Митрошенко. Он ведь с НП? Где командир батареи?

Но Митрошенко, как и полагается фронтовику, не спешил с ответом, отдышался:

— Товарищ лейтенант, разрешите доложить... командир батареи... отходит со взводом управления... сюда... товарищ лейтенант, вам приказано занять оборону и ждать... разрешите идти?

Васильев не пойдет в 4-ю батарею. На своих местах остаются наводчики и командир 4-го орудия. В его распоряжение поступает хозяйственное отделение. Старший на [235] ОП — старшина Политов. Всем остальным — встать, разобрать цинки... направление — мостик... поорудийно бегом марш!

Опушка, орудия остались позади. Люди бежали, растянувшись цепочкой. И тут засвистели, защелкали навстречу пули. Неслись одна за другой очереди. До мостика еще полкилометра. Ложись!

Снова выстрелы. 4-я батарея. На гребне взметнулись разрывы. Вперед!

С бугра посылал очереди пулемет. Рвались снаряды 4-й батареи. Вот дорога... мостик. Люди укрылись в кюветах. На месте останется только Дорошенко. Остальным — по оврагу, в заросли, на подкрепление к политруку Савченко.

Люди взволнованны. А этот кто? Сержант Дорошенко. Снисходительно улыбаясь, жестами объясняет приемы пластуна. У села Княгининки большая часть людей 1-го огневого взвода 3-й батареи 92-го ОАД потеряла способность повиноваться. Памятная минута. Позже я понял, что состояние людей объяснялось не слабодушием и не трусостью. Они не верили в то, что человек может управлять собой в том аду, который обрушился на позиции. Для меня ясно, 1-й огневой взвод выдвинется по оврагу к гребню. Окопаться. Направление стрельбы — дым. Сержанту Дорошенко углубить кювет и оборонять овраг от ориентира 3 вправо, до отдельного дерева, фронтом на юг. Он знает, как это делается?

Навстречу бежал посыльный политрука Савченко.

— Немцы обходят, — он указывал назад. — Их много побили... автоматы... на всех хватит... комиссар просит прийти.

Савченко занимал свежую воронку. Вел наблюдение. В стороне Анисова взлетали ракеты.

— Они повернули, глядите... там... в лощине, где дым...

Немецкая артиллерия обстреливала шоссе, которое шло из Чернигова на восток. Слева телефонные столбы, железнодорожная насыпь. Прибежал Васильев:

— Немцы перешли шоссе... уже за насыпью.

Не хотелось верить... Но карта подтверждала слова Васильева. Далеко на юго-востоке, у Баклановой-Муравенки, рвались снаряды, взлетали ракеты... Раз за разом направлялись «юнкерсы».

Значит, немцы продвинулись глубоко в тыл к железнодорожной линии! Центр тяжести переместился на юг, а в [236] направлении Анисова, по-видимому, действовали отдельные подразделения, прощупывают оборону в сторону Чернигова.

— ...трофеи... — Савченко указал на кучу оружия, МГ и не менее полутора десятка винтовок и автоматов. — Что с Варавиным? Не слышали?

Командир батареи приказал оборонять район ОП. Васильев завел разговор о снарядах.

— Вот... вместо того чтобы занимать места у орудий, мы... собираем чужие трофеи... если бы не очереди четвертой батареи, лишились бы своего оружия.

Мне тоже казалась непростительной горячка, заставившая командира батареи израсходовать НЗ. Теперь-то Савченко понял, что это значит?

— Да, вы правы... но ведь и комбат... должны же подвезти... артснабжение...

1-й огневой взвод начал окапываться на своем участке. Обстрел прекратился, люди осмелели. Ходили, переговаривались. И вдруг — очередь.

— Продолжать наблюдение и не отвлекаться. Васильев приподнялся:

— Моих людей нужно подтянуть сюда... лучше вместе. Я осмотрел ячейки по краю оврага. Расчеты работали черными трофейными лопатками. Савченко раздал людям автоматы. На 6 штук 14 снаряженных магазинов. Лица, собиравшие трофеи, позабыли о патронах.

— Ну, если грохнет! — Савченко указывал на ОП 4-й батареи. Тускло поблескивали стволы орудий, наведенные по гребню. — Наши тоже сюда смотрят.

Васильев возразил:

— Не бойтесь, не грохнет... шесть снарядов.

— Я имею в виду четвертую батарею, — сказал Савченко.

— А я шестую, — ответил Васильев.

— Сколько можно об этом... ну, вы были правы, — Савченко умолк.

В юго-восточном направлении стрельба не затихала. А на косогоре стоит тишина. Но продолжаться долго так не может. Немцы выжидают. Двинутся снова, либо — на Анисов.

Прошло полчаса. Закончилось оборудование стрелковых ячеек. Что же случилось с командиром батареи? 122-миллиметровые орудия уходили на Анисов.

— Нет, не наши, — опустил бинокль Васильев. — Но, кажется, и нам время... [237]

Да, положение незавидное. Вдали от орудий, снарядов пет, связи нет. Люди изредка переговаривались.

— Куда ушел Митрошекко? Давайте искать комбата, — предложил Савченко. — Нужно бы связаться с четвертой батареей.

— Она готовится к снятию... видите... стволы в походном положении, — просвещал Васильев политрука.

Сержант Дорошенко отправился на поиски. Смолин с водителями возвращался на позицию. Подвезут снаряды или нет — ее придется оставить. Пусть Смолин передаст Политову — выслать связного в 4-ю батарею.

Явился посыльный. «Командир батареи прибыл на ОП, огневым взводам — отбой!»

Варавина я нашел возле 1-го орудия. Что с ним? Ресницы и волосы обгорели, пламя оставило следы на гимнастерке, по-видимому, тушил пожар.

— Немцы вышли на дорогу Чернигов... Нежин, пока открыто направление на юг. Нам приказано отходить. Маршрут Анисов... Лукашевка.

Варавин стал рассматривать немецкий автомат. Замполит, щелкая затвором «эльмер-фольмера», говорил:

— Неплохая штука, легок... час назад он был в руках врага. [238]

Дальше