Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Летчику нужен щит

Тяжело пережили мы первые потери. Особенно потрясла гибель любимого командира. Трудно было смириться с тем, что одной из первых жертв стал капитан Ширяев. Он был самым опытным из нас, служил нам примером, был нашей опорой. На фронте вера в командира значит очень много, а ему мы верили безгранично. И вот теперь остались без вожака. Правда, был у нас еще заместитель командира эскадрильи, которому по должности положено возглавить подразделение. Но чувствовалось, что это человек другого склада: держался особняком., в сторонке, чересчур осторожничал. Такие люди обычно боятся риска, ответственности. Словом, Ширяева он заменить нам не мог. Были у нас и другие сложности. Самая большая из них заключалась в том, что гитлеровцы на наше направление подбросили истребители. У нас же против них не было защиты.

Самолет Ил-2 имел мощное вооружение, был удивительно вынослив. Но наряду с этим у него был и ряд недостатков, например, малый диапазон скоростей - около ста пятидесяти километров в час. Это затрудняло догон группы отставшими. Еще хуже, если попадался ведущий, который думал только о себе. А такие ведущие встречались. Они придерживались принципа: "Хочешь жить - держись в строю!" Но ведь в бою могло случиться всякое, иной ведомый не успевал занять свое место и отставал от строя. Тогда ему приходилось туго. Другим серьезным недостатком Ил-2 было то, что он одноместный и совершенно не защищен с хвоста. Летчик-штурмовик выступает один во всех ролях: он и пилот, и навигатор, и стрелок, и бомбардир. В районе цели обычно столько дел, что трудно за всем уследить. В то же время у летчика был плохой обзор задней полусферы - неизбежное зло, с которым приходилось мириться. Невозможно одновременно создать отличный обзор и защитить летчика броней. Летчику нужны были дополнительные глаза, то есть второй член экипажа. На других участках фронта штурмовиков прикрывали истребители. У нас же такого прикрытия не было, истребители нужны были под Сталинградом.

Решили охрану вести собственными силами. Два "ила" без бомб ставились на флангах группы с задачей - следить за воздухом и отражать атаки истребителей противника. Для лучшего обзора летчики часто менялись местами: правый над группой переходил на левый фланг, а левый - на правый снизу, вроде крутили поперечное кольцо, через которое проходила группа. В первом вылете задачу прикрытия выполняли Сережа Вшивцев и я. Истребители противника в воздухе не встретились. Но мы убедились - так охранять можно, хотя способ этот "дороговат": во-первых, два самолета не участвовали в нанесении удара по цели; во-вторых - повышенный режим маневра связан с большим расходом горючего. Обычно после такого полета летчик вылезал из кабины с мокрой от пота гимнастеркой. Опыт с собственным прикрытием убеждал, что такое решение годится всего лишь как временная мера.

Выход из положения нашли оружейники полка. Инженеры по вооружению Иконников, Кропанев и механик сержант Сычев установили за кабиной летчика пулемет. Для размещения стрелка и пулемета использовали люк, прикрытый съемным дюралевым листом. Этим люком мы и раньше не раз пользовались, перевозя механиков при перебазировании. Сначала задние пулеметы были установлены всего на двух "илах". Первые два боевых вылета прошли спокойно: вражеские истребители в районе цели не появлялись. Но наши новые стрелки инженер Иконников и механик Сычев не потеряли даром время: обкатались, кое-что приладили, доделали. Боевое крещение это изобретение получило во время третьего вылета. Пара "мессеров" решила атаковать нашу группу при отходе от цели. Уверенно и нахально, без мер предосторожности заходили гитлеровцы на крайние, фланговые самолеты. Уже было известно, что фашистские истребители атакуют наверняка, открывают огонь с короткой дистанции. Так было и на этот раз. Но наши стрелки, подпустив противника довольно близко, открыли первыми огонь. Результат оказался поразительным. "Мессер", по которому стрелял инженер Иконников, перевернулся на спину и врезался в землю. Второй, прошитый пулеметной трассой сержанта Сычева, не сделав ни одного выстрела, отвалил в сторону и, дымясь, пошел на снижение. На земле летчики радостно качали первых воздушных стрелков.

Впоследствии они были награждены орденами: Иконников - орденом Красной Звезды, Сычев - орденом Отечественной войны II степени. Обескураженные новинкой в вооружении советских штурмовиков, вражеские истребители уже не осмеливались действовать так нагло, как раньше. Теперь они держались на почтительном расстоянии и атаковали с опаской. В октябре на нашем участке фронта создалась небольшая пауза между боями. Командование решило воспользоваться ею для тренировки летчиков в искусстве бомбометания. Штурман дивизии подыскал в междуречье площадку-полигон, оборудовал макеты целей. В течение дня на двух самолетах, тренировочный полет совершили все летчики. Этот день мне запомнился одним случаем, о котором стоит рассказать. У нас в полку проходили стажировку курсанты авиационного технического училища. Один из них настойчиво просил разрешения слетать со мной.

- Товарищ младший лейтенант, я еще в воздухе не был, - жаловался курсант. - Какой же из меня авиатор, если небо только с земли вижу?

Законы летной службы строгие, в наставлении по производству полетов они расписаны по параграфам. Один из них запрещал летчику брать в полет лица нелетного состава. Поэтому я ответил курсанту:

- Наставление изучали? Вот и просите разрешения у командира полка.

Ушел курсант-стажер недовольный. Он хорошо знал, что командир полка не даст разрешения на полет. Передо мной над полигоном летал Сергей Вшивцев. Я должен был лететь на этом же самолете. Спрашиваю Сергея:

- Как машина?

- Нормально, - успокоил Сергей.

Дело в том, что при серийном производстве каждый самолет все-таки имеет свои особенности, как бы свой характер. Летчики изучают эти особенности, привыкают к машине, как к живому существу. Взлетали мы в паре с Михаилом Полыновым. Уже на взлете при отрыве от земли я почувствовал: "ил" неохотно слушается руля высоты, тяжеловато поднимает хвост. "Вот тебе и "нормально", - вспомнил слова Сергея. На полигоне разошлись по одному и начали бомбить цели. Мне давно хотелось проверить, какие смогу выдержать максимальные перегрузки, чтобы знать свой предел в бою. Ведь во время боя не до экспериментов. Я сделал до десяти заходов с пикированием и последующим набором высоты боевым разворотом. Ждал, когда в "глазах потемнеет", но так и не дождался. Закончив тренировку, убедился: в боевой обстановке выдержу любой маневр. С полигона возвращались парой. Планируя на посадку, снова почувствовал какую-то необычность в поведении машины: она сильнее моей кабрировала, т. е. поднимала нос. Подумалось: до чего же бывает заметным различие в "характере" самолетов. Надо быть внимательнее на посадке. Уже на земле Миша Полынов спросил: .

- Кто с тобой летал?

- Как кто? Ты, - не понял вопроса я.

- Да нет, в самолете, - пояснил Полынов. - Когда возвращались, я заметил, будто кто-то голову высовывал из люка.

- Разыгрываешь, - отмахнулся я.

Миша тоже засомневался: не показалось ли? Мы ушли на КП доложить о выполнении полета и узнать о результатах бомбометания. И все-таки Полынов был прав, на моем самолете был обнаружен "заяц". Оказалось, что курсант-стажер, которому я отказал в полете, принял очень рискованное для себя и летчика решение. Перед вылетом он залез через люк, который находится за кабиной летчика, в фюзеляж и притаился. Что было потом, читателю уже известно. На обратном пути еле живой курсант действительно выглядывал из люка. А после посадки минут сорок отлеживался в самолете, не имея сил выбраться оттуда.

Вечером будущий техник поделился впечатлениями от полета. Вначале он чувствовал себя хорошо, хотя и было неудобно, мешали жесткие конструкции машины. Они-то во время моих пикирований и резких выводов и набили бока самовольному пассажиру. От перегрузок у него не раз темнело в глазах, он уже думал - все, кончилась жизнь. Порвал на себе майку, чтобы заткнуть уши от рева мотора. Горе-пассажир заверил слушателей, что теперь, убедившись, каков труд летчика, больше никогда не сядет в самолет. Этот случай доставил ребятам в полку немало веселых минут. Вскоре курсант-стажер вернулся в училище доучиваться, а в полку нет-нет да и вспомнят, как Пальмов на полигон "зайца" возил.

Фронт по-прежнему стоял в Халхуте. Однажды штурмовики получили необычное задание - выявлять и уничтожать... пожарные машины врага. Из штаба дивизии передали - это цель ? 1. Вначале летчики не совсем понимали смысл такого задания - для нас всегда главной целью были танки противника, Но потом все выяснилось. Оказавшись в безводной калмыцкой степи, вдали от колодцев, противник стал возить пресную воду за сотни километров. Стояла сухая осень, в войсках вода была нужна не только для полевых кухонь, но и для техники. Вначале обе стороны пользовались колодцем на нейтральной полосе и ночами вычерпывали из него воду до дна. Потом за колодец пошла война, и гитлеровцам пришлось искать иной выход. Так появились пожарные водовозки. Несколько таких водовозок мы уничтожили во время вылетов.

Ночи стали длиннее, раньше начало смеркаться. У летчиков появилось больше свободного времени. После ужина мы подолгу задерживались за столами. Давно убрана посуда, ушли официантки, а мы сидим, толкуем о полетах, обсуждаем сводки Совинформбюро, обмениваемся новостями из дому. Нередко такой вот неопределенный, обо всем понемногу разговор принимал целевой, острый характер. "Именинником" одного из таких вечеров стал летчик Вениамин Шашмурин. Веню я знал по училищу как активного участника художественной самодеятельности. Курсант Шашмурин имел мягкий, застенчивый характер, обладал музыкальными способностями, хорошо пел. Друзья в шутку прозвали Веню "интеллигентом". В боевой работе лейтенанту Шашмурину с самого начала не повезло: где-то на пятом или шестом вылете его самолет подожгли зенитки. Летчик сумел выпрыгнуть с парашютом, но у него обгорели руки и подбородок. После выздоровления летчик снова стал летать. Однажды, прилетев с боевого задания, Шашмурин привез бомбы обратно. Очевидно, забыл сбросить. Такой грех случался и с другими: то не хватило времени, то по неопытности. Но летчик учитывал оплошность и больше ее не повторял. А здесь - дважды подряд! Летчики понимали - Вениамин переживает кризисный момент, он не чувствует прежней смелости и уверенности в полете на боевое задание. Значит, надо встряхнуть парня. Это помогает. Но как?

- Ты же знаешь, что враг рвется к Волге. Что он топчет нашу родную землю, - обратился к Шашмурину командир второй эскадрильи старший лейтенант Мартынов.

- Что каждый наш вылет - это труд многих людей, - добавил Павел Карпов (в полку было два Карпова: Александр - в первой, нашей эскадрилье, Павел - во второй).

- Скажи, почему привозишь бомбы обратно? Фашистов жалеешь? - в упор спрашивал Сергей Вшивцев.

При слабом свете чадящей гильзы было видно, как от этих слов Шашмурин весь напрягся, опустил голову. Друзья сознавали всю тяжесть своих обвинений, но и понимали их необходимость.

- Нашей пехоте сейчас ох как тяжело! А тем, кто защищает Сталинград? Они от каждого из нас ждут помощи! А ты? - летчик на том конце стола с досадой махнул рукой.

Слова, будто камни, летели в сторону Вениамина. Упреки командира, даже наказание перенести легче, чем слушать обвинения товарищей. Ведь завтра с ними идти в бой. Мы не ждали от Шашмурина каких-то заверений или обещаний. Просто высказали все, что думали о нем, и разошлись. Жаль было оставлять товарища одного, но так нужно. Некоторое время летчик ходил сам не свой. У нас появилось опасение, как бы его переживания не отразились на полете. Поэтому перед вылетом на задания каждый старался подбодрить товарища, сказать ему теплое слово. Мы летали на штурмовку переднего края противника, пришлось находиться под огнем зениток. В бою Вениамин смело атаковал противника, грамотно действовал над полем боя. Возвратились все целы и почти невредимы. По традиции летчики собрались в кружок и начали оживленно комментировать вылет. Вениамин широко улыбался, активно обсуждая перипетии боя. Кризис миновал! Все были рады этому.

В последующих боях Вениамин Шашмурин воевал отважно, не раз отличался, был награжден. В конце 1943 года он погиб в боях за Мелитополь, оставив в памяти однополчан доброе имя отважного летчика. К сожалению, бывало и так, что "кризис" становился хроническим и бороться с ним было нелегко. Особенно если летчик занимал руководящую должность и нельзя было воспользоваться правом на строгий товарищеский разговор.

Примерно такая ситуация сложилась с принявшим нашу эскадрилью бывшим заместителем капитана Ширяева. По сути, это был неплохой человек. Он был старше нас по возрасту и имел боевой опыт. Грудь его украшал орден Красного Знамени - свидетельство прошлых славных дел. Но после первых, особенно тяжелых вылетов на штурмовку мы заметили: наш старший товарищ летает с излишней осторожностью, боится риска, часто старается действовать один. На этот счет у летчиков были разные мнения. Одни считали заместителя командира эскадрильи "себе на уме", другие стали опасаться ходить с ним на задания. Было непонятно - то ли такой уж у него характер, то ли он переживает затянувшийся кризис. Как бы там ни было, но более достойной кандидатуры на должность комэска не нашли, и заместитель стал командиром эскадрильи. Однако и став комэском, летчик не изменил своего поведения. Однажды он возвратился с задания с бомбами и скрыл это. В другой раз, уходя от цели после штурмовки, нырнул в облако, оставив на произвол судьбы молодых ведомых. В полку заговорили об этом с возмущением. На войне самое страшное - потерять доверие товарищей, боевых друзей. В один из тех тревожных для эскадрильи дней комиссар Сатаев пригласил меня к командиру полка. В землянке собрался командный состав части. Майор Еськов, поздоровавшись, осмотрел меня с ног до головы, словно видел впервые, потом тоном приказа объявил:

- Товарищ лейтенант Пальмов! Вы назначаетесь командиром первой эскадрильи...

Этого я не ожидал. Решил отказаться. Но пока собирался ответить, майор Еськов перешел к другим делам. А меня мучили сомнения. Ведь эскадрилья - основное подразделение в авиации, способное самостоятельно решать тактические задачи. Три звена, девять самолетов. Командир эскадрильи отвечает за выбор цели для атаки, за точность удара по врагу, за оборону группы в воздухе, за возвращение на свой аэродром. Он увлекает в бой личным примером. "Делай, как я" - вот его девиз. Недаром командир в полете - всегда ведущий, его подчиненные - ведомые. Вспомнился случай двухмесячной давности, еще в запасном полку. Мое звено выполняло полет по маршруту с последующим бомбометанием и стрельбой на полигоне. Маршрут незнакомый, вокруг голая степь, ориентиров почти никаких. Вылетели без шлемофонов, поэтому связь в группе была чисто зрительная. Перед вылетом я объявил:

- Если у меня возникнут сомнения в ориентировке, покачаю с крыла на крыло. Кто уверен - выходи вперед и веди дальше.

Опасался не за командирский авторитет, а за безопасность звена. Действительно, на одном из отрезков маршрута вкралось сомнение: правильно ли веду группу? Качнул крылом. И сразу правый ведомый рванулся вперед, бодро повел группу. Потом вдруг сделал доворот в мою сторону, и я оказался впереди, а он быстро занял свое прежнее место. Давай, мол, командир, бери ответственность на себя, восстанавливай ориентировку. Хорошо, что впереди по курсу была Волга. После полета капитан Ширяев тогда спросил:

- Где это вы так долго ходили?

Я откровенно обо всем рассказал. Капитан заметил:

- Вы получили хороший урок. Командир всегда должен помнить - он единолично отвечает за группу.

Тогда было звено, сейчас - эскадрилья. Справлюсь ли? Сатаев словно прочитал мои мысли. Выйдя из землянки, взял за локоть:

- Ничего, Василь, не теряйся. Наследство у тебя хорошее. Мы с Савичевым возьмем на себя заботы земные. А твое дело - летная и боевая работа.

В тот момент мне очень нужна была дружеская поддержка. От слов комиссара на душе сразу стало спокойнее. Приказ есть приказ, и его надо выполнять как можно лучше. А вскоре наступил мой главный экзамен.

19 ноября 1942 года началось мощное наступление советских войск под Сталинградом. В этот день части Юго-Западного фронта почти полностью подавили оборону гитлеровцев и прорвали фронт на семи участках. На следующий день перешли в наступление войска Сталинградского фронта, в состав которого вошли части и соединения 51, 57 и 64-й общевойсковых армий и нашей 8-й воздушной армии. Вражеская оборона была прорвана по всей глубине. Развивая наступление, наши войска окружили в междуречье Волги и Дона 6-ю армию Паулюса и часть соединений 4-й танковой армии противника. Мы, конечно, ждали наступления, но не знали, что 19 ноября войдет в историю столь знаменательной датой, станет началом коренного перелома во всем ходе второй мировой войны.

Утром 20 ноября в нашем штурмовом полку, находившемся на южном фланге Сталинградского фронта, состоялся митинг, на котором был зачитан приказ командующего фронтом. Суть его сводилась к следующему: советские войска сумели отстоять Сталинград, а теперь должны отбросить врага далеко от Волги. 20 ноября нашей эскадрилье предстояло нанести удар по высоте в районе Халхуты. Майор Еськов вызвал на КП меня и моего предшественника, старшего лейтенанта. Тот уже знал о моем назначении командиром эскадрильи и отнесся к этому чуть ли не с облегчением. И поэтому был удивлен, когда командир полка назначил его ведущим группы, а меня - заместителем. В этом был свой резон. Задача предстояла очень серьезная и ответственная: не так просто найти в степи высотку, окруженную нашими войсками. И, конечно, лучше с этим делом справится летчик с большим опытом.

- За десять километров до цели, - майор Еськов указал на карте, - получите разрешение с земли на штурмовку. Сигнал - белое полотнище. Задача ясна?

Вопрос относился к двоим, и мы ответили:

- Так точно!

Возвращаясь в эскадрилью, старший лейтенант предупредил:

- Если буду сомневаться в ориентировке, качну крылом. Тогда выходи вперед и веди...

Что ж, так и я поступал, дело привычное. Правда, несколько смущали наши взаимоотношения. Однако на войне главное - боевое задание. И я поспешно ответил:

- Понял. Нам бы только поточнее выйти на цель.

Полет проходил по намеченному маршруту, спокойно. В условленном месте мы увидели белое полотнище - разрешение следовать на цель. Теперь самое трудное - обнаружить высоту. Но что это? Ведущий делает разворот влево, машет с крыла на крыло и уступает дорогу. Что случилось? Однако раздумывать некогда. Как назло, облачность становится ниже, прямо над нами свисают рваные лохмотья облаков. Высота полета - 400 метров, навстречу мчится голая осенняя степь. Где же злополучная высотка? За спиной ощущаю мощь всей группы "илов". В каждом из них летчик ждет моей команды, следит за моим самолетом. Доворот влево. Ага, вот она! Зенитки открывают заградительный огонь, маневрировать некогда, глаза ищут цель. Снимаю оружие с предохранителя, включаю сбрасыватели бомб и эрэсов. На пологом пикировании веду огонь реактивными снарядами, сбрасываю бомбы. Всматриваться в разрывы некогда, почти рядом земля, мой маневр повторяют остальные штурмовики. Не задеть бы нашу пехоту, которая окружила высоту и ждет команды на атаку. Развернувшись, делаем повторный заход, ныряем прямо из-под облаков. Видно, как вздыбилась высота, как бомбы и снаряды разворотили траншеи, обнажили бревна блиндажей. Хорошо! Теперь еще раз пройтись эрэсами, ударить из пушек. Справа, слева и впереди мелькают красные шары зенитных снарядов "эрликонов". Голова крутится, как на шарнирах. Никакому прибору не учесть все те мгновенные действия, которые производит летчик над полем боя! Он обязан видеть все: и цель, и землю, и товарищей, да вдобавок следить за воздухом, чтобы своевременно обнаружить истребители противника. На выходе из атаки услышал звонкий удар по мотору. Что это, снаряд? Как броня? Выдержала? Бросаю взгляд на приборную доску. Вода, масло, топливо в норме. Еще заход, еще стремительная атака. Вот теперь, матушка-пехота, бери высоту! Авиация на совесть сделала свое дело. От цели ухожу на бреющем. Делаю "змейку", чтобы догнали ведомые. Летчики пристраиваются один за другим. Не считая, вижу - все в строю. Охватывает чувство радости и облегчения: выполнено трудное самостоятельное задание! Но тут же одергиваю себя: подожди радоваться! Вот когда сядем на своем аэродроме, тогда дашь волю чувствам. Глаза все чаще скользят по приборам: давление масла немного меньше нормы, температура воды 110°. Многовато для осенней поры. Открываю заслонки радиаторов, уменьшаю наддув. Только сейчас заметил в правом крыле пробоину с кулак. Значит, угодили не только по мотору. Быстрее бы добраться до аэродрома, сбросить запотевший шлем, снять парашют, расправить ноги и плечи. Надо обсудить с Сатаевым некоторые вопросы жизни эскадрильи.

Знаю - не без участия комиссара предложена моя кандидатура на должность командира. О ведущем и его "маневре" перед выходом на цель говорить не буду. Может, сам объяснит свое поведение? Главное - экзамен сдан. Интересно, будет ли встречать смуглянка Шура Желтова, наш боевой водитель полуторки? Когда в полет провожала, ребята зубы скалили: "Вася, а Шура-то в тебя влюбилась! А ты вроде и не замечаешь". Нет, все вижу и замечаю, но теперь я - командир эскадрильи, у всех на виду. Что-то "сухо" работает мотор. Из патрубков вырывается красное пламя. Давление масла упало до одной атмосферы, его температура - 115°, воды - 120°. Это - предел! Мотор начинает работать с перебоями, не тянет. Тревожно смотрю на землю, есть ли возможность сесть. Рядом с дорогой вижу ровную площадку. Медлить нельзя, мотор вот-вот совсем заглохнет. Выпускаю шасси, иду с выключенным мотором на снижение. Всем телом чувствую землю, каждую секунду жду неприятности на пробеге: ямы, окопы, воронки. Но все обошлось, самолет остановился. Ведомые делают надо мной круг, машу им планшетом из кабины: все в порядке! Какая удивительная тишина! Степной ветерок врывается в горячую кабину и немного охлаждает разгоряченное лицо. Первым делом надо осмотреть машину. В броне капота нахожу дыру, очевидно, пробитую большим осколком разорвавшегося рядом снаряда. Пробиты масляные и водяные трубопроводы. На плоскостях, кроме пробоин, несколько вмятин и зазубрин. Да, досталось тебе, "семерочка"! Но спасибо, вынесла с поля боя! Снимаю радиопередатчик (у летчиков по-прежнему нет шлемофонов, и мы не можем воспользоваться радиосвязью), парашют, бортпаек. Жду. Знаю, в полку уже принимают меры для моего спасения. Пока в небе тихо. Но вот ухо уловило стрекот По-2. Так и есть - у самой земли жмет на всех газах "кукурузник". Но почему он идет с запада? Заметив меня, летчик делает круг и садится. В передней кабине нашего полкового По-2 вижу моего сокурсника по училищу Павла Пяташова. В задней кабине незнакомый командир. Пяташов, не выключая мотора, кричит:

- Давай быстрей в кабину!

Показываю на "ил": а с ним как?

- Не знаю, - пожимает плечами Павел. - Лечу с задания, приказали подобрать тебя.

Быстро наступала темнота. Жаль было оставлять в степи боевого друга с красной семеркой на борту. Он еще должен послужить нашему общему делу. Но выхода не было. Да и недолго он здесь будет. Завтра приедут специалисты и введут его в строй.

Дальше