Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Начало боевой летописи

...В конце марта, сереньким утром, во дворе школы выстроился полк. Такие построения не редкость, обычно они проводились перед разводом на занятия. Но сегодня заметно какое-то необычное оживление, особенно среди начальства. Командир полка, приняв рапорты командиров подразделений, подал команду:

- Полк, смирно! Слушай приказ!

Начальник штаба зачитал приказ. На основании указания Генерального штаба на базе 276-го ближнебомбардировочного полка создается 806-й штурмовой авиационный полк. Далее шли назначения. По мере перечисления должностей и фамилий перед строем росла шеренга командования новой части: командир, комиссар, начальник штаба, начальники служб. Затем шли подразделения. Стали в новый строй командир первой эскадрильи капитан Ширяев, левее его комиссар политрук Сатаев, заместитель командира старший лейтенант Устинов, адъютант лейтенант Таран. В первые звенья вошли Амбарнов, Вшивцев, Карпов, Польшов. Я начинал волноваться: вдруг меня нет в приказе и мне уготована иная судьба. Наконец слышу и свою фамилию. Назначен командиром третьего звена. Значит, буду вместе со всеми! Спешу сделать несколько шагов. Рядом становятся летчики звена Иван Брыляков и Григорий Панкратов. Называют вторую эскадрилью. Всего в новом поляку двадцать летчиков. Мало, конечно. В строю напротив нас осталась большая часть летчиков, все штурманы, стрелки-радисты. Чувствуется - завидуют они нам. Впрочем, никто еще из нас определенно не знал своего завтрашнего дня. Итак, 27 марта - день рождения 806-го штурмового полка. У него еще нет истории, но она будет. У него еще пет героев, но они появятся. Мы начинаем с чистого листа, а время напишет свои письмена,

На транспортном самолете летим вверх по Волге, в новый запасной авиационный полк. После приземления увидели полет двух девяток Ил-2. Дух захватило от ощущения мощи и скорости самолетов! Это летчики отрабатывают групповую слетанность перед вылетом на фронт. Значит, отсюда маршрут до него короче. Хотелось верить, что и мы здесь не засидимся. Наступила весна сорок второго года. Все надеялись, что после наших зимних удач, особенно под Москвой, враг покатится на запад. Но в мае 1942 года противник перешел в наступление на Керченском полуострове. Оставлена Тамань, шли тяжелые оборонительные бои на харьковском направлении, наши войска отходили на восток. Вести с фронтов мы воспринимали как бы "боковым зрением", отмечая главное: оставлен Севастополь, появилось воронежское направление, идут бои на Дону. Все внимание было направлено на освоение нового самолета Ил-2, Занимались от зари до зари. Уже знали, что в полете новая машина устойчива. Огонь у нее мощный, в бою живуча. Изучая самолет по деталям, мы не имели тогда возможности познакомиться с историей его создания. А она, как и вообще история штурмовой авиации, очень интересна.

Зародилась штурмовая авиация еще в период гражданской войны по инициативе В. И. Ленина. Осенью 1919 года конный корпус генерала Мамонтова прорвался в тыл войск Южного фронта. Требовалось срочно ликвидировать опасность. Вот тогда Владимир Ильич и предложил изучить вопрос о применении авиации против конницы. Такое применение оказалось эффективным. Штурмовая авиация, как особый вид ВВС нашей страны, сформировалась в 1926 году. Правда, специальных самолетов тогда не было, и для штурмовых заданий использовались истребители или модифицированные разведчики Р-5. В 1938 году известный советский авиаконструктор Сергей Владимирович Ильюшин обратился с письмом к советскому правительству, в котором обосновывал необходимость создания самолета специального назначения.

Сергей Владимирович хорошо представлял, какую трудную задачу бралось решать его опытное конструкторское бюро. Предстояло сконструировать самолет, который должен поражать живую силу и технику врага: танки, автомашины, артиллерию всех калибров, пулеметные гнезда, инженерные сооружения и так далее. Для этого необходимо, чтобы самолет был оснащен разнообразным вооружением, пулеметами, пушками, бомбами (различных калибров), а также установками для реактивных снарядов, летал очень низко над землей - на высоте от 10 до 500 метров. Но при низком полете над землей самолет будет подвергаться сильному обстрелу со стороны наземных войск врага, что вынудит его отказаться от атаки. Отсюда вытекало второе основное требование к самолету: сделать его бронированным. Однако, с одной стороны, надо было выбрать такой толщины броню, которая по своему весу не лишила бы самолет хороших маневренных и летных качеств, с другой - нужно было, чтобы броня могла защищать самолет от массового огня малокалиберного оружия противника - винтовок, пулеметов и частично - от малокалиберных пушек.

Первый образец двухместного бронированного штурмовика был построен к концу 1939 года. Во время испытания были обнаружены некоторые недочеты, требовались доработки, переделки. Поступила команда делать самолет одноместным. В декабре 1940 года началось испытание одноместного Ил-2. Он показал хорошие летные качества и был срочно запущен в серийное производство. 30 июня 1941 года впервые наша штурмовая авиация совершила налет на аэродром противника в районе Бобруйска. Как сообщало Совинформбюро, в результате этого удара были уничтожены или сильно повреждены десятки фашистских бомбардировщиков и истребителей.

Как показал первый опыт боевого применения Ил-2, С. В. Ильюшину удалось спроектировать поразительно живучий самолет, имеющий мощное бронирование и вооружение. Единая сплошная сварная броневая коробка охватывала всю носовую и среднюю часть фюзеляжа, надежно защищались летчик, двигатель, топливные баки. Броня весила 700 кг при взлетном весе. штурмовика около 6 тонн. Скорость самолета - 420 км в час. Ил-2 был вооружен двумя пушками и двумя пулеметами, имел восемь реактивных снарядов и мог брать 400 - 600 кг бомб. Фронт требовал все больше и больше таких боевых машин. Понятно было и наше нетерпение быстрее сесть в кабину штурмовика. В середине июля 1942 года на аэродромной стоянке появились двадцать новеньких одноместных Ил-2. Темно-зеленые, с запахом аэролака и бензина, они стояли, ожидая полетов. В полку уже знали - самолеты предназначены для нас. По этому поводу состоялся короткий митинг. И сразу же начались полеты.

Я подошел к своей машине, погладил ее плоскость. Здравствуй, боевой друг! Скоро мы с тобой вдвоем поднимемся в небо, пойдем в бой! Из штаба полка спешит своей скорой походкой капитан Ширяев.

- Готовим маршрут, - на ходу сообщает командир эскадрильи. - Вначале на Саратов. Вылет завтра.

Летим двумя девятками. Ведущий - командир полка майор Еськов. Волнуемся, конечно, и вполне естественно: это наш первый дальний перелет, строем же в составе девятки мы летели всего второй раз. На аэродроме под Саратовом дозаправляемся топливом, обедаем. И сразу команда - подготовить маршрут на Сталинград.

- Вот теперь кое-что проясняется, - Сергей Вшивцев подходит ко мне, достает из планшета карту. - Смотри: аэродром посадки - Гумрак. Недалеко отсюда, в излучине Дона, идут бои...

Вместе прикидываем расстояние до излучины. Что ж, возможно, отсюда будет первый боевой вылет. Аэродром в Гумраке поразил нас пустотой и какой-то сумрачной тишиной. Рассредоточив самолеты, собираемся у самолета капитана Ширяева. После полета гудит в голове, в теле чувствуется усталость. Командир эскадрильи улыбается открытой, добродушной улыбкой:

- Что носы повесили? Все идет по плану командования.

Улыбка Ширяева, его спокойный тон действуют на нас ободряюще. Появляется уверенность. Охватившее волнение понемногу утихает. Хороший у нас комэск! Настоящий боевой товарищ! Подошел командир полка, объявил:

- Ночуем здесь. Готовность к вылету с рассветом...

- А куда полетим дальше? - не выдерживает кто-то.

- С рассветом и узнаем.

Первая ночь в прифронтовой зоне. Со стороны Сталинграда виднеется багровое зарево, слышны уханье, бомбежки и яростный лай зениток. И хотя перед новым перелетом нужно было отдохнуть, уснуть удалось далеко не всем.

Утром из города возвратился командир полка, приказал:

- Подготовить маршрут на Астрахань.

Вот это новость! Мы были уверены, что наше место здесь, под Сталинградом. Ведь уже создан Сталинградский фронт. И вдруг - Астрахань, которая, по нашему мнению, являлась тогда тылом. Если бы мы могли нанести на свои полетные карты линию фронта и увидеть острые клинья немецко-фашистских армий и корпусов, то убедились бы, что Астрахань - не тыл. Гитлеровцы планировали захват города в устье Волги одновременно со Сталинградом. Танковым тараном нанесли они мощный удар по нашим войскам севернее Сальска, моторизованные вражеские колонны устремились на Астрахань. Это был южный фланг Сталинградского фронта. В его состав вошла 8-я воздушная армия. Для ее усиления Ставка направляла десять авиационных полков - двести самолетов. Однако об этом мы узнали позже. Итак, садимся в Астрахани. На аэродроме уже находится один штурмовой полк. Вместе образуем 289-ю штурмовую авиационную дивизию, которая вошла в 8-ю воздушную армию. Позже наши летчики убедились: командование, выбрав место нашего базирования, поступило благоразумно и предусмотрительно.

Кто из участников войны, переживших 1942-й год, не помнит знаменитый приказ ? 227! "Ни шагу назад!" - вот основное его требование. "Ни шагу назад"! - клялись бойцы и командиры. "Ни шагу назад!" - принимали решения партийные и комсомольские организации. Дальнейшее отступление смерти подобно, врага надо остановить и отбросить во что бы то ни стало. Приказ ? 227 широко обсуждался в полку. Состоялось партийное собрание. Большое впечатление на всех произвел доклад комиссара майора Поваляева, вступившего на эту должность перед нашим отлетом на фронт.

Алексей Иванович вспомнил годы гражданской войны и защиту Астрахани от белогвардейцев. Тогда членом Реввоенсовета 11-й армии, защищавшей город, был С. М. Киров. В ответ на требование В. И. Ленина "Астрахань защищать до конца" он сообщил: "Астрахань не сдадим". 3 августа 1919 года состоялась Астраханская губернская партийная конференция. Ровно 23 года спустя мы проводили свое партийное собрание. Надо отдать должное комиссару полка - он точно учел дату. В докладе комиссар привел слова, сказанные С. М. Кировым на губернской конференции: "Пока в Астраханском крае есть хоть один коммунист, устье реки Волги было, есть и будет советским".

- Теперь это устье Волги приказано защищать нам, - продолжал комиссар. - Астрахань - это ворота на Кавказ, путь к хлебу, нефти, соли. Мы должны плотно прикрыть эти ворота...

Я слушал докладчика и думал о том, как порой удивительно переплетаются события в судьбах людей. Мне пришлось быть очевидцем прощания ленинградцев с Миронычем. Я хорошо запомнил 2 декабря 1934 года. В этот день Ленинград оделся в траур - накануне был злодейски убит Сергей Миронович Киров - любимец ленинградцев и всей партии, стойкий ленинец, организатор обороны Астрахани. Обо всем этом я тоже рассказал коммунистам полка. Собрание дало мощный толчок для усиления всей партийно-политической работы среди летчиков, техников и механиков. Было решено провести в эскадрильях открытые партийно-комсомольские собрания, на них обсудить вопрос о личном примере коммунистов и комсомольцев в бою, о подготовке авиационной техники к вылету, о выполнении воинского долга. Такие собрания, выступления партийных и комсомольских активистов перед личным составом подразделений еще больше повысили боевой дух бойцов, укрепили их веру в победу над врагом.

Наш аэродром - обыкновенный заливной луг рядом с одним из многочисленных рукавов Волжской дельты. Название у этого рукава почти сказочное - Болда.

Маскировка хорошая. Как потом показали события, вражеские разведчики так и не смогли обнаружить нашу площадку в сплошной сетке дельты. Да и нам порой трудно было с воздуха отыскать свои аэродром. В первую же ночь нас атаковали полчища... комаров. "Противник" оказался надоедливым и коварным. Спасаться от него было трудно, и к утру все мы ходили в волдырях. Авиаторы прозвали комариные десанты вражеской пятой колонной, которая пыталась изнутри подорвать нашу боеспособность. Капитан Ширяев, которому тоже досталось, шутил:

- По фашистам хоть из пушек можно палить, а по комарам?

Ничего, скоро в бой, не до них будет... Первоочередная проблема - как защитить самолеты в случае бомбежки. Строить капониры? Нет сил и средств, да и некогда. Кто-то из техников предложил:

- Хорошо бы самолеты положить...

- Как?

- Выроем две канавки для шасси, и самолет словно ляжет.

- А винт?

- Отрегулируем глубиной канавки...

Идею начальство одобрило. Когда все штурмовики распластались на лугу, осмотр с воздуха подтвердил - в худшем случае аэродром похож на ложный, с макетами самолетов. Когда же их еще замаскировали травой и ветками - совсем хорошо получилось. Перед вылетом штурмовик выруливал на моторе. Закатывали самолет в канавки хвостом вперед. Одним словом, проблема была решена. Запаса горючего на "илах" хватало, чтобы выполнить полет с учетом 15-минутного воздушного боя и навигационных отклонений в радиусе 150 - 200 км. От Астрахани до Сальска, где шли бои - около 500 км. Посредине пустынная калмыцкая степь, без мало-мальски заметных ориентиров и оборудованного аэродрома. Надо изучать район полетов, облетать его. И мы занимались этим, изо дня на день ожидая приказа на боевое задание. Приказ на боевой вылет поступил внезапно. 18 августа, еще затемно, перед рассветом, к дому, где жили летчики, прибежал адъютант эскадрильи и скомандовал подъем. Появился комиссар эскадрильи Сатаев. Его коренастая фигура была собранной, подтянутой. Почувствовав ответственность момента, Ислям Сатаевич весь преобразился.

- Поторапливайтесь, товарищи. Машина ждет...

В полумраке быстро натягиваем брюки, гимнастерки, комбинезоны. У кого-то упал шлем с очками, звякнули стекла. Рядом со мной мелькают руки Сергея Вшивцева. Он уже готов, говорит:

- Что ж, друзья, присядем перед дорогой...

Комиссар заколебался, зачем это? Он, видимо, не знал старого русского обычая. Но, как и все, сел на солдатскую койку. Несколько секунд все молчали. Потом Вшивцев рывком поднялся... У машины уже был капитан Ширяев. Он смотрел на восток, откуда поднималась алая полоска зари. Начинался день 18 августа 1942 года.

- А ведь сегодня праздник, - вдруг вспомнил командир эскадрильи. - Наш, авиационный!

Все оживились. Действительно, ведь сегодня - День авиации, Воздушного Флота страны! Перед войной он отмечался воздушными парадами, торжествами. Сегодня тоже должно быть торжественное собрание. Но, по всему видать, придется его отменить. Как-то сложится наш первый боевой вылет?

Уже известно - противник занял город Элисту, центр Калмыкии. Аэродром гудел двумя десятками моторов. Это механики проверяли их работу на всех режимах. Оружейники проверяли пулеметы, делая короткие очереди. Подъехав к землянке командного пункта, летчики спустились по ступенькам вниз. Землянку ярко освещала лампочка от аккумулятора. Глаза всех устремились на висевшую на стене карту. Несколько возбужденный майор Еськов, отложив толстую самокрутку, объявил приказ на боевой вылет. Затем обвел на карте кружок - это город Элиста. В городском саду сосредоточились танки противника, по которым нам надо было нанести бомбо-штурмовой удар.

До Элисты около 300 километров. Значит, полет возможен только с дозаправкой в пути. Иначе не хватит горючего на бой и на возвращение обратно. Для дозаправки избран аэродром "подскока" Утта, где предстояла посадка с полной бомбовой нагрузкой.

В довоенное время в целях безопасности посадка с бомбами категорически запрещалась, но сейчас на это никто не обратил внимания. Лишь командир эскадрильи предупредил: на планировании перед посадкой скорость увеличить на 10 километров в час.

В составе нашей девятки имеют боевой опыт командир полка майор Еськов, воевавший в Испании на скоростном бомбардировщике СБ, и капитан Ширяев, сражавшийся в Финляндии на двухместном разведчике и легком бомбардировщике Р-5. На аэродроме "подскока" все летчики с посадкой справились успешно. Волнение, которое охватило нас при получении боевого задания, постепенно улеглось, отошло на второй план. Пока несколько механиков, прибывших сюда для обслуживания, дозаправляли самолеты горючим, летчики собрались в сторонке, курили и перебрасывались скупыми фразами. Чувствовалось, что настоящая разрядка еще не наступила, волнуют мысли о предстоящем бое.

В последующие годы войны, наблюдая за товарищами и за собой, я сделал вывод - перед боем волнуются все, только каждый выражает это по-своему. Один молчалив, другой - не в меру весел, третий - много говорит. Но все это до тех пор, пока летчик не сядет в кабину и не запустит мотор. Ведь волнует обычно неизвестность. Поэтому если случалось вылетать на одно и то же задание в день дважды, то второй раз чувствовал себя гораздо спокойнее - знал, что ждет.

Когда дозаправка подходила к концу, послышался гул моторов. С запада прямо на нас шел немецкий бомбардировщик Ю-88. Шел не спеша на высоте 300 - 400 метров. Кто-то крикнул: "Ложись!", и все упали там, где стояли. В это время взревел мотор самолета командира полка. Летчик пошел на взлет прямо со стоянки, с бомбами. Но пока он взлетал и разворачивался на курс, гитлеровец уже удалился в сторону Астрахани. Майор Еськов сделал круг над аэродромом и пошел на посадку. Мы были в восторге от смелого решения командира. Он же объяснил, что если бы "юнкерс" начал бомбить или стрелять, то постарался бы его отогнать.

- Но догнать не успел бы, - заметил Еськов. - У "юнкерса" скорость-то на сорок пять километров больше, чем у нашего "ила".

Из этого эпизода мы извлекли главное: на войне нужны решительность, быстрота действий.

Взлетев, пристально всматриваемся в горизонт. Внизу - голая местность, рыжая калмыцкая степь, по ней белые блюдца солончаков. Но вот впереди показался небольшой городок с белыми домиками, почти в центре его - темно-зеленый парк. Это - Элиста, еще недавно наш, советский город, в котором сейчас фашисты, На цель заходим с юга, со стороны солнца. Рассчитываем точнее сбросить бомбы, помня, что в городе живут наши люди. А может, там и нет никакого врага? По самолетам никто не стреляет, признаков противника пока не обнаружено. Ведущий переводит самолет в пикирование. Надо строго выдерживать свое место в строю, чтобы обеспечить свободу маневра ведомым. Каждый из них знает: сброс бомб производить в момент отрыва первой бомбы от самолета ведущего. Чуть впереди и ниже видны запоздалые хлопки мелких зениток. Враг явно не ожидал налета. Но вот атака пикирующей девятки штурмовиков началась. В городском саду от бомб встают султаны взрывов. Замечаю опрокинутые коробки танков. Некоторые танки стремятся выбраться из-под бомбежки, но "илы" метко бьют по целям. Облегченный от бомбового груза самолет, как пробку из воды, подбрасывает вверх. Вывожу машину из пикирования, смотрю, где ведомые. Оба хорошо держатся строя. Ловлю взглядом ведущего, одновременно посматривая на землю. И вдруг сердце прямо-таки ёкнуло: с запада по дороге к городу спешит большая колонна войск. Видно, что противник боится попасть под налет на открытой местности, хочет спрятаться в городских кварталах. Жаль, нет связи по радио. Видит ли капитан Ширяев цель? Не успел я подумать об этом, как ведущий устремился в атаку на колонну. Неожиданно девятка штурмовиков оказалась в строю "змейка звеньев" - как раз то, что нужно для атаки узкой цели. Звено за звеном обрушиваемся на колонну, бьем из пушек и пулеметов по автомашинам, повозкам, бегущим в степь вражеским солдатам. Охватывает боевой азарт, страстное желание уничтожить ползущего по советской земле гада. На повторных заходах действуем каждый самостоятельно. У меня под плоскостями восемь реактивных снарядов-эрэсов. Перед вылетом было указание - использовать их только по танкам.

На очередном заходе рассмотрел километрах в трех-четырех две огромные колонны войск. Вот это да! Значит, мы навалились на авангард? Надо и по основным силам пройтись. Вот здесь можно использовать и эрэсы. Летчики сами выбирают цели, увлеченно штурмуют их, проходя бреющим прямо над головами гитлеровцев. Однако нельзя терять осмотрительности. Появись сейчас хоть один "мессер", и наша увлеченность может дорого обойтись. Видимо, и командир об этом думает, но как предупредить летчиков? В запасном полку не оказалось шлемофонов, и летаем пока без радиосвязи. Надеялись, что получим шлемы на фронте; здесь, в потрепанных подразделениях тыла, их тоже не было. Так и летали до марта будущего года: командиры руководили в воздухе по старинке - эволюциями своих самолетов, покачиванием с крыла на крыло. Перед последней атакой успеваю заметить: два самолета уходят на бреющем куда-то на северо-восток. Выйдя из пикирования, покачиваю с крыла на крыло - подаю звену сигнал сбора. Ко мне пристраиваются два самолета, за фонарем кабины вижу возбужденные лица Ивана Брылякова и Григория Панкратова. Хорошо поработали ребята! Теперь бы благополучно возвратиться домой. Где же ведущее звено? Где? Нелегкое это дело - штурмовать цель, следить за землей, небом и товарищами, держаться строя. Сумею ли самостоятельно отыскать в безориентирной степи аэродром Утта? Впереди выше кто-то виражит, поджидает. Подхожу ближе и вижу бортовой номер машины командира эскадрильи. Ух, гора с плеч! Пристраиваюсь со звеном справа.

Капитан Ширяев одобрительно кивает, выводит на курс, не переставая крутить головой, ищет еще одно звено. А вот и оно! Значит, в сборе семерка, нет только командира полка и его ведомого. Что с ним? Над целью никто не падал, стреляли по нас в основном из пулеметов, а для бронированного "ила" это не страшно. Может, пара майора Еськова уже на аэродроме "подскока"? Однако, когда мы подошли к Утте, ни одного самолета там не было. После посадки собираемся у самолета капитана Ширяева. Летчики улыбаются, довольны. Командир эскадрильи поздравляет нас с первым боевым вылетом, радуется вместе со всеми. Но нет-нет да и посмотрит в небо, замолчит, прислушается: не донесется ли знакомый гул мотора? Отсутствие командира полка и его ведомого тревожит. Я сообщаю, что видел на последней атаке уход пары на бреющем на северо-восток.

- Значит, они проскочили аэродром севернее, - высказывает предположение капитан Ширяев.

Дорога на Астрахань осталась справа, впереди других ориентиров, кроме Волги, нет. Но хватит ли горючего? Подбежал техник и доложил, что на всю нашу семерку топлива не хватит. Сейчас можно заправить только четыре самолета. Остальное горючее подвезут через несколько часов. Капитан Ширяев хмурит высокий лоб, минуту размышляет. Спрашивает:

- Ваши предложения, командиры звеньев?

Ясно, что одна из троек должна ждать подвоза горючего. Но чья? Командир эскадрильи уже принял решение:

- Остаются Пальмов, Вшивцев, Полынов. Старшим назначаю младшего лейтенанта Пальмова. Справитесь?

Ловлю улыбку Сергея. Чего это он?

- Справимся, товарищ командир.

Когда четверка улетела, спрашиваю у Сергея, чему это он улыбался.

- Очень уж интересно получилось: старшим назначили... младшего лейтенанта. Звучит?

Теперь рассмеялись все трое. Капитан Ширяев нашу тройку выбрал не случайно. Я неплохо ориентируюсь в воздухе, Сергей Вшивцев слывет летчиком смекалистым, Миша Полынов постарше нас годами, значит, опытнее. Одним словом, друг друга дополняем.

- Что ж, оценим обстановку, - сказал Полынов. Повернувшись в сторону одинокого саманного домика, он втянул носом воздух.

- Надо подумать о пище.

Стоит жара, аппетита нет. Но когда удастся пообедать? Техники и механики пригласили нас к походной кухоньке, прикрытой брезентовым навесом. Только расположились вокруг котелков на жухлой траве, как с востока послышался гул чужого самолета. Возвращался тот, утренний "юнкерс". Была надежда, что он не заметит нас. Но фашистский стрелок пустил длинную пулеметную очередь, которая зафонтанила серой пылью между кухней и самолетами. Пришлось поплотнее прижаться к земле, ожидая повторного захода. К счастью, гитлеровец ушел своей дорогой.

- Пронесло, - поднял лицо от земли Миша Полынов.

От плотного "приземления" он поцарапал щеку. По этому поводу Сергей не преминул заметить:

- Второй раз, Михаил Николаевич, если будете целоваться с землей, прикройте лицо ладошкой, - и показал: - Вот так...

За что я особенно люблю Сережу, так это за чувство юмора. И еще за постоянную пытливость мысли, если можно так выразиться. Например, он может задать неожиданный вопрос: "В дождь человек когда больше намокнет: когда бежит или когда идет? Время одно и то же". Потом сядет и начнет подсчитывать. И вдруг неожиданный вывод: "Если попал под обстрел, лучше не бегать. Вот расчеты..."

Ожидая горючее, мы решили определить предельные сроки вылета с расчетом на посадку на своем аэродроме за час до наступления темноты. Этот срок неумолимо приближается, а бензозаправщиков все нет. Замерили остаток горючего в баках - на самом экономном режиме не хватит. Передвинули срок вылета на час, с условием посадки в сумерках. Меня, как старшего, начинают терзать сомнения: вдруг фашистский самолет передал по радио координаты нашего аэродрома "подскока"? Тройка самолетов - тоже цель, к тому же беззащитная. Не исключено появление фашистских разведчиков-мотоциклистов. Может, перелить бензин из одного "ила" и пополнить баки других? Останусь здесь, конечно, я. А если что-то случится с товарищами на маршруте, потеряют ориентировку? Спрос ведь будет с меня. Значит, это не выход. Решаю ждать до утра. Продумываю, как силами летчиков и техников организовать ночную охрану. Остается 45 минут до возможного вылета... 30 минут.

Мы сидим с парашютами в кабинах, чтобы не терять ни одной минуты. Вдруг механик, стоявший на капоте "ила", замахал руками: показалось пыльное облако. Первая машина проскакивает мимо. Что за чертовщина! Но вот из облака пыли вынырнул второй бензозаправщик. Направляется прямо к нам. Быстрее, быстрее! Взлетели, легли на курс. Сергей - слева, Михаил - справа. Вижу - Сергей поет. Он всегда что-то напевает - то ли "Любимый город может спать спокойно", то ли "И в какой стороне я не буду" из "Свинарки и пастуха". Моторы гудят ровно, из патрубков мелькают фиолетово-голубые язычки: вечереет, и пламя уже заметно. Идем почти на высоте бреющего полета. Справа наш единственный ориентир - степная дорога на Астрахань. Сгущаются сумерки, аэродром меняет конфигурацию, ориентиры теряют очертания. Вот мелькают рукава дельты. Где же наша Болда? Набираем высоту, чтобы лучше разглядеть местность, но аэродрома не вижу. Вдруг вперед выскакивает Вшивцев. Еще на земле договорились: кто первый увидит аэродром, выходит вперед. Теперь и я вижу очертания "Т". Даю сигнал "Внимание!". Сергей занимает свое место в строю. Роспуск. Посадка. Вот мы и дома! Какой переполненный событиями день! Всего пятнадцать часов, от рассвета дотемна, а сколько пережито! Хотелось поделиться впечатлениями, но меня срочно вызвали в штаб дивизии доложить результаты вылета звена. Раньше я почему-то считал, что дело летчика - воевать, а доклады о нем пусть пишут штабные работники. Но не тут-то было, майор из штаба дивизии потребовал подробно доложить: сколько и чего уничтожено, что видели летчики над целью и на маршруте от Элисты до Астрахани. Пришлось подробно отвечать на все вопросы.

В полку уже известно: майор Еськов с напарником сел где-то в степи, вверх по Волге. У них закончилось горючее. Один самолет поломан. Что ж, и опытному командиру нелегко в безориентирной местности. Нас ожидал сытный ужин. На фронте летчиков кормили хорошо, не то что в тылу в запасных частях. Здесь был и табачок, но не было спичек. Поэтому почти каждый курильщик обзавелся дедовским огоньком - кресал стальной пластинкой о кремень и зажигал искрой сухой фитиль из обтирочных концов. Меня этот фитиль навел на мрачную задумку: дожить бы до тех пор, пока хватит фитиля. А он с каждым днем становился короче. Вот уже совсем догорает мой фитиль, а я еще жив. Тогда я завел новый фитиль, но предусмотрительно подлиннее.

Начались фронтовые будни. Первые дни от зари до зари сидели в боевой готовности, но не вылетали. На нашем направлении бои с превосходящими силами противника вели полк воздушно-десантных войск и несколько курсантских рот. Мы знали, как тяжело приходилось нашим наземным друзьям, но помочь им ничем не могли. Аэродром "подскока" уже блокировал противник, а без дозаправки мы могли долететь только до линии фронта, в один конец. Боевые вылеты начались, когда немецко-фашистские войска вышли в район небольших поселков в калмыцкой степи - Улан-Эрге, Яшкуль, Чилгир.

Как-то разведчики сообщили: на подходе к Утте большая колонна вражеских танков и автомашин. Это уже было в радиусе наших возможностей. Девятка штурмовиков под командой капитана Ширяева получила приказ на штурмовку колонны. Под плоскостями каждого "ила" по восемь реактивных снарядов, в люках по шестнадцать бомб, переделанных из тяжелых снарядов морской дальнобойной артиллерии. Авиационных бомб не хватало, и люки приходилось заполнять обыкновенными минами для ротных минометов. Трудное время переживала страна. Фронт требовал массу боеприпасов. Многие эвакуированные заводы уже стали в строй и работали полным ходом, наверстывая потерянное время, но обеспечить огромный фронт всем необходимым пока не удавалось. И это понимал каждый из нас. Танки мы обнаружили на марше, в открытой степи.

Атаковать колонну начинаем с головы. Хочется, чтобы каждый снаряд, каждая бомба попала в цель. Фашисты, остановив движение, открыли плотный зенитный огонь. Стараюсь бить экономно, рассчитывая на несколько заходов. Но после второго вижу сигнал капитана Ширяева "Уходим от цели". Машина командира получила две большие пробоины, еле держится в воздухе. Что делать? Командира нельзя оставлять. Но у меня в запасе два эрэса и два люка бомб. Как быть? Ищу самое верное решение. С каждым оборотом винта самолеты все дальше уходят от цели. Эх, была не была! С разворотом ныряю под строй и возвращаюсь на цель. Враги-то обрадовались уходу штурмовиков. Нет, не будет вам радости! Пусть получу нагоняй, но уничтожу хоть несколько фашистов. Выпускаю реактивные снаряды, сбрасываю бомбы. На развороте после атаки вижу три новых очага пожара в самой гуще вражеской техники. Порядок! Зенитки бьют со всех сторон. Вокруг пляшут разрывы и трассы. Кажется, вот-вот прошьют самолет. Резко бросаю самолет вверх, вниз, влево, вправо... Спасибо, "ильюша", кажется, вырвались. Уже развернулся на обратный курс, и вдруг у одной из автомашин увидел фашистов. Ведут по мне групповой огонь. Ну как не проучить подлецов! Делаю энергичный разворот, ловлю вражескую машину в прицел и нажимаю на гашетку пушек. Машина горит! И те, что рядом, тоже отвоевались! Теперь надо спешить домой: может, еще догоню группу... Иду на бреющем уже несколько минут, но группы не видно. Зато заметил спешивший в сторону фронта наш танк. Люк его моментально захлопнулся. Не бойся, друг, я - свой. Видишь звезды на крыльях? Танкист словно услышал мой голос, люк открылся, и он приветственно помахал рукой. Подхожу к Астрахани, пересекаю Волгу, делаю выскок метров на триста. Впереди на посадку заходят два самолета. Кажется, успел.

Когда заруливал на свою стоянку, заметил: у самолета капитана Ширяева собрались люди, осматривают пробоины. На плоскости крыла освобождаюсь от парашюта, хочу быстрее узнать, что с командиром, не ранен ли? Чувствую свою вину: хотя в строю с капитаном оставалось еще семь летчиков, но все же я проявил своеволие. Как-то посмотрит на это командование? Ко мне спешит комиссар эскадрильи Ислям Сатаев. Он не летчик, но летчики уважают его за твердый комиссарский характер, за щедрую, отзывчивую душу, за принципиальность и партийную совесть. Ислям Сатаевич до войны был партийным работником в Казахстане, привык общаться с людьми. И это чувствуется. Он принимает к сердцу каждую неудачу. Первый приходит на помощь. Он знает о каждом летчике - о его семье, родителях, характере, даже изучил наши привычки. Вот и теперь он первый, кто встречает меня.

- Что случилось, Василий?

Соскакиваю на землю, докладываю все, как было. Пытаюсь угадать реакцию комиссара, но его лицо монгольского типа непроницаемо. И только в конце рассказа вижу, как лицо оживает, шире становятся щелки узких глаз. Появляется доброжелательная улыбка:

- Молодец, все правильно...

Похвала комиссар окрылила меня.

- Что с командиром, Ислям Сатаевич? Не ранен?

- Вес в порядке. Машина только... - Показывает руками: - Вот такие две дыры в плоскости.

Хочу доложить командиру эскадрильи сложившуюся ситуацию, но подъезжает штабной автобус, и меня срочно требует майор Еськов. Командир полка молча выслушал рапорт о прибытии. Успеваю заметить: взгляд сердитый, губы поджаты - злой.

- Почему пришли последним?

Объясняю все по порядку.

- Кто разрешил выход из строя?

- Никто. Радиосвязи нет, я и подумал, что ведущий группы разрешил бы...

- А не подумали о том, что нарушили оборону группы и подвергли себя ненужному риску? Решили в одиночку сразиться с мировым фашизмом? Риск в нашем деле нужен, но с головой, с расчетом. Вы сегодня уничтожили несколько паршивых фашистов, но могли погубить себя и машину. Не забывайте, что в предстоящих боях вы сможете и должны уничтожить их сотни...

Я смотрю на грудь майора, на плотно привинченные к гимнастерке два ордена Красного Знамени. Командир хорошо знает, что такое оправданный, настоящий риск. И я соглашаюсь - да, поступил опрометчиво, поддался чувствам.

Голос майора стал тише:

- Идите и запомните: война предстоит долгая. И нам с вами надо довести ее до победы.

Из землянки выскакиваю, как из бани. Что ж, все правильно: чем дольше провоюешь, тем больше нанесешь урона врагу. Обстановка на фронте усложнилась. Противник стремился использовать летне-осеннее время для достижения максимального успеха. На аэродром село звено пикирующих бомбардировщиков Пе-2. Они ведут воздушную разведку в интересах Сталинградского и Северо-Кавказского фронтов.

"Пешки" часто уходят на задание, летчики возвращаются мрачные, неразговорчивые. И мы понимаем их; разведчикам лучше видна фронтовая обстановка. На одной из "пешек" командир экипажа сержант, а подчиненный штурман - лейтенант. В авиации в то время такое не было редкостью: выпускникам училищ присваивали звания сержантов. Только в декабре 1942 года почти все летчики получили офицерские звания. С командиром экипажа сержантом Беспаловым мы познакомились поближе. О нем рассказывали легенды. Его "пешку" не раз атаковывали вражеские истребители, но безуспешно. Пе-2 и Ме-109Е Имели почти одинаковую скорость, хотя наша "пешка" была в три с лишним раза тяжелее вражеского истребителя. Когда приходилось туго, Беспалов вводил свой бомбардировщик в пикирование, оставляя наверху "мессершмитт".

После очередного вылета Беспалов долго молчит, потом начинает рассказывать:

- Спешит гитлеряка, торопится... Танковую армию с кавказского направления повернул к Сталинграду. Трудно нашей пехоте, ох, трудно... Враг рвется к Кавказским перевалам.

Сержант замолкает, не хочет бередить душу. Большими сильными пальцами сворачивает самокрутку, затягивается.

- И все-таки наша возьмет! Сбросим с Кавказа, погоним от Волги! - хлопает ладонью по колену, поднимается и уходит.

По его поведению мы чувствуем: сержант знает больше, чем говорит. Его вера и убежденность близки и понятны нам. Мы тоже всей душой верим в победу. Штурмовики успешно зарекомендовали себя в борьбе с танками. Да и сам "ил" фронтовики прозвали летающим танком. Мы зовем его проще: то "ильюхой", то "горбатым" - за выпуклость кабины. Вылеты у нас частые. Когда заканчивается полный тревог и опасностей день и перед заходом солнца снимается боевая готовность, спешим к Болде. Она. совсем рядом. После жаркого дня, проведенного в небе, окунешься в воду, смоешь усталость - и снова готов к вылету. Болда кишела щуками. Где-то наши механики достли бредень, и мы таскали им речных хищниц. В момент опасности щуки прыгали через бредень, прямо под руками у рыболовов.

Самым заядлым рыбаком оказался старший техник эскадрильи, или просто стартех, Гурий Коноиович Савичев, фигура в полку весьма колоритная. Я хорошо знал Гурия Кононовича, не один год служил с ним рядом, был его командиром, и мне хочется рассказать об этом человеке более подробно.

Наш стартех закончил авиационно-техническое училище до войны. Однако строевой выправкой он не отличался, и тот, кто впервые видел Гурия Кононовича, мог подумать, что в армии он новичок. Как сейчас вижу рапортующего стартеха: нога приставлена на последнем шаге как-то по диагонали, ухватом, пальцы правой руки прижаты к обрезу пилотки, но мизинец оттопырен и торчит в сторону. Вся фигура подалась вперед, маленькие серые глаза "сверлят" начальство, на носу от солнца шелушится кожа. Рапорт тоже не очень ему удавался. Русские слова Савичев щедро пересыпал украинскими, при этом он то и дело заикался. И надо было иметь большую выдержку, чтобы, слушая его, не рассмеяться. Уж слишком комично выглядел наш стартех. Зато в работе Гурий Кононович был незаменим. Он хорошо знал самолеты и моторы многих типов. Когда к нам прибыли Пе-2, Савичев долго ходил вокруг них, все ощупывал, приговаривая:

- Оцэ машина! Бач, яка гарна...

Ему по плечу был любой полевой ремонт. Он мог дать самую квалифицированную консультацию по поводу неисправности. Командиру работать с таким стартехом было легко, потому что Савичев не жалел себя в работе и по праву считался славным тружеником авиации. За это его любили и уважали все - и летчики, и командование. В свою очередь, и Гурий Кононович ценил людей трудолюбивых, знающих технику. К числу таких относились механики с довоенным стажем - Фещенко, Александров, Шилов и помоложе - Кащеев, Кияницын, Сурин, Николенко. Но горе было тому, в ком старший техник замечал лень или небрежность в работе. Такого человека Савичев обычно обещал научить "любить свободу" и заставить "целовать заклепки" на самолете, которых, кстати, было несколько сотен. Большим доверием у Савичева пользовался механик Даниил Фещенко. Когда стартех получал команду на подготовку самолетов к срочному вылету, он прямо от КП полка кричал:.

- Фэ-щен-ко-о! Рас-той!

Это означало: Фещенко, размаскируй и готовь самолет к вылету. Потом команда дублировалась по стоянке. Как-то я заметил:

- Гурий Кононович, что это у вас за команды? Таких ни в одном уставе нет.

Савичев хитровато улыбнулся и вполголоса ответил:

- Цэ ж я, товарыщу команды?, закодував, щоб протывнык не здогадався... - И залился довольным смешком.

В ответственный момент подготовки самолетов к вылету Савичев буквально преображался. Движения его были точными, экономными, он видел все, что делается на каждой машине эскадрильи и безошибочно угадывал, кому нужна помощь и в чем. Правда, не обходилось без обычного шума и традиционного обещания научить кое-кого "любить свободу". Но без этого не было бы Савичева. Манеру стартеха руководить весьма оригинально определила Шура Желтова, водитель полуторки, закрепленной за нашей эскадрильей.

- Подумаешь - стартех! Шуметь и я могла бы!

Это была хрупкая девятнадцатилетняя девчонка, тонкая, как степная былинка, с душой шофера-лихача. Шура возила летчиков с аэродрома в общежитие и привозила на аэродром. Остальное время водитель и машина находились в распоряжении Савичева, который умел "использовать технику до дна". Шура дерзила, получала взыскания, часто жаловалась летчикам на требовательность и придирки "Фурия" Кононовича. Летчиков Шура уважала и очень хотела хоть чем-нибудь походить на них. Однажды ее стремление проявить отвагу чуть не кончилось бедой. Мы возвращались с аэродрома. Впереди - узенький деревянный мостик через маленькую протоку. С противоположной стороны навстречу нам шествовал верблюд в упряжке. Шуре бы подождать, уступить дорогу медлительному хозяину пустыни. Но она понеслась прямо на мост, чуть не подмяла верблюда и не опрокинула нас в реку.

- Ты что делаешь, чертенок? - не выдержал один из летчиков.

- А что, уступить верблюду? Вы же в воздухе фрицам дорогу не уступаете? - закричала в ответ Шура.

Ее щеки залил румянец, глаза горели, на верхней губе выступили росинки пота. Видно было, что и сама переволновалась, но признаться в этом не хотела.

Дальше