Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Хотя и были мы в тылу

Войска Воронежского фронта, развивая стремительно наступление, 13 февраля 1943 года освободили город Обоянь, а 16 февраля - Харьков. Части 6-й армии успешно продвигались на запад. Первая застава 92-го пограничного полка находилась на самом правом фланге армейской полосы. Неожиданно мы получили распоряжение срочно прибыть на командный пункт полка в село Черкесско-Лозовая, что в десяти километрах севернее Харькова.

Трудно сказать, чем вызывалось такое приближение первой заставы к штабу. Все это время мы, как правило, находились на значительном удалении даже от командования батальона. А тут вдруг вызов в штаб полка. Известно было, в период наступления объем выполняемых нами задач увеличивался. В составе дивизий прорыва, например, начинали действовать оперативные группы полка. Они создавались для захвата документов разведывательных и контрразведывательных органов врага, личного состава разведшкол, выполнения других специальных заданий и входили в города с передовыми наступающими подразделениями. Не предстояло ли заставе стать подобной оперативной группой? Так, строя различные предположения, я шел вместе с бойцами через села и перелески теми же дорогами, по которым отходил в сентябре 1941 года.

В один из дней мы оказались в маленькой деревушке. Она мне запомнилась еще во время нашего отхода с границы. И тогда военный вихрь обошел деревню стороной, и сейчас село миновали бомбежки и артиллерийские обстрелы. Только вот новый оккупационный порядок не миновал. Около двух лет глумилась, лютовала фашистская администрация над селянами. Едва застава расположилась на привал, как бойцов тут же окружили люди. Они [210] заглядывали солдатам в лица, словно не веря, что пришло освобождение. Стали рассказывать об угнанных в Германию, о том, как обирали их дочиста гитлеровские оккупанты. Оказалось, что все села были обложены налогами, нужно было сдать столько-то мяса, шерсти, яиц, хлеба. Налог был введен даже на кошек и собак.

- Хуже, чем при царе или при помещике, было, - жаловались сельчане. - При помещике-то хоть не все отбирали, а тут как саранча: то дай, то положь, а нет - разговор короткий, изобьют или угонят на чужбину, а то и расстреляют.

Не было конца расспросам. Как-то живут сейчас люди на советской территории? Какие вышли новые законы да положения? Есть ли льготы или помощь тем семьям, у которых отцы или сыновья на фронте? Мы отвечали, что знали. И видели, как светлеют лица людей, как начинают они улыбаться, словно рождались заново. Приходила вера, что ненавистных захватчиков разобьют, а в их села вернется Советская власть. Своя, народная власть, которая уж никого не даст в обиду.

Жители села трогали руками полы наших добротных полушубков и с крестьянской обстоятельностью оценивали их, радуясь тому, что так тепло одеты советские бойцы.

- В такой-то шубе и валенках никакой мороз не страшен. А нам-то два года кричало фашистское радио, что Красная Армия раздета и разута да еще что остались в ней одни старики.

Бойцы отвечали:

- Сами видите, как мы одеты и обуты. «Старики», правда, среди нас есть. Однако молодых большинство.

Было замечено сельчанами, что в основном молоды призванные в армию бойцы и что выглядят они хорошо, здоровы, жизнерадостны, готовы бить «германцев» до конца.

В начале января 1943 года в Красной Армии произошел переход на новую форму одежды. Были введены новые знаки различия, погоны. Это было сделано в духе лучших традиций русской армии. Сельчане, помнившие старую форму, удивлялись и с любопытством смотрели на наши погоны. Один старичок, долго набиравшийся храбрости, подступил ко мне вплотную и, покашляв в кулак, спросил:

- А как же теперича вас величать? Ну, их-то, - он кивнул на бойцов, - видать, как было в старой армии, солдатами. А вас - господин поручик, что ли? [211]

Я улыбнулся:

- Форма, отец, существа не изменила. Были товарищи и товарищами остались. Вот он, - я указал на Гончарова, - политрук заставы, лейтенант, а я, ее командир, старший лейтенант.

Провожали нас тепло. Горячо напутствовали не давать покою «супостатам», мстить им за поруганную землю, непременно дойти до Берлина и тогда только возвращаться домой.

Подобные встречи были у нас еще не раз. Но чаще вместо сел и деревень мы видели пепелища, скелеты печей или вызывавшие жуткую тоску торчавшие над землей трубы. По развалинам бродили одичавшие кошки и собаки. Иногда вдруг из заснеженных обломков в какой-нибудь деревне поднималась крышка и из чернеющей дыры показывалась голова человека - старика, ребенка или женщины. Бойцы развязывали вещевые мешки и отдавали свою пайку изголодавшимся людям. После таких встреч солдаты обычно становились хмурыми, неразговорчивыми. Ведь у многих из них по ту сторону Днепра где-то так же жили под фашистским сапогом семьи.

Помню, мы решили заночевать в одном селе. Посмотрел я на карту - 280 дворов. Пришли - три разрушенных дома. От остальных ничего не осталось. Спалили гитлеровцы деревню дотла. Ни одного человека не отыскали мы. Так и не узнали, какая трагедия случилась в селе.

Жгучую ненависть к врагу вызывали картины разрушений, рассказы о зверствах гитлеровцев, массовых расстрелах, поголовном уничтожении советских людей. Многое из того, о чем мы раньше читали в газетах, листовках или слышали по радио, теперь видели собственными глазами. Последствия фашистской оккупации, результаты «нового порядка» на временно захваченной врагом территории предстали перед нами наяву. Нас встречали осиротевшая земля, людское горе.

Это видели все советские воины, проходившие по освобожденной земле. Видели огромные масштабы разрушения и уничтожения. Сегодня известны точные цифры и факты. Только в Белоруссии оккупанты убили 2 миллиона 200 тысяч человек, уничтожили 430 000 домов, 7000 школ, библиотек, больниц. На Украине они убили 4 миллиона советских граждан. В Российской Федерации - 1 миллион 700 тысяч. Хотели убить больше, но не успели.

На освобожденной территории проходил набор в Красную Армию. С огромным желанием шли служить молодые [212] люди, которые на собственном опыте убедились, что у них есть что и кого защищать. Политуправление нашего Воронежского фронта в те дни обратилось к молодым воинам со специальной листовкой. «Товарищи бойцы! - говорилось в ней. - Вы - очевидцы чудовищных зверств и насилия немецких палачей. Многие из вас сами пережили все ужасы фашистского ига. У одного немцы расстреляли отца, брата, близкого товарища. У другого гитлеровские бандиты убили родную мать, обесчестили любимую жену, а сестру увезли в проклятую Германию. У третьего сожгли дом, отняли скот, выгребли хлеб, обрекли семью и малых детей на голодную смерть.

Это они - фашистские грабители - разрушили и сожгли прекрасный старинный русский город Воронеж...

Это они - подлые разбойники - грабили и разорили население Советской Украины, Воронежской и Курской областей.

Это они убивали и насильничали в Харькове, Курске, Белгороде, Чугуеве, Льгове, расстреливали и вешали на столбах сотни и тысячи наших отцов и братьев.

У кого из вас не сжимались кулаки при виде этих гнусных злодеяний? У кого не обливалось кровью сердце? Кто из вас не говорил грозных слов мести: «Обождите, варвары! Придет время, и мы за все отомстим вам!»

Это время пришло. Теперь вы в рядах Красной Армии. Родина дала вам в руки оружие. Теперь у вас есть чем мстить проклятым гитлеровцам, есть чем бить их.

Так обрушьте же всю силу этого оружия на головы презренных бандитов! Мстите им беспощадно. Бейте их без промаха. Излейте в бою всю силу своей ненависти. Отомстите за все муки и страдания ваших жен, матерей, детей.

Будьте храбры и дерзки в наступлении, стойки и упорны в обороне. Сражайтесь, не щадя своей крови, не щадя своей жизни. Пусть ни один гитлеровец не уйдет из-под вашего смертельного удара».

И советские воины показывали образцы храбрости и мужества, беззаветной преданности Родине, любви к своему народу. Они шли в бой, презирая смерть. Именно в те февральские дни 1943 года все мы узнали о героическом подвиге Александра Матросова, заслонившего амбразуру вражеского дзота своим телом в бою за деревню Чернушки. На его подвиге, на подвиге десятков и сотен других бойцов и командиров мы воспитывали пограничников.

Отходя, враг оставлял в нашем тылу свою резидентуру. Приходилось выявлять и ликвидировать ее. В соответствии [213] с директивой главной квартиры командующего немецкими войсками на Восточном фронте гитлеровские оккупационные власти использовали в период оккупации в качестве ставленников и пособников немецкого фашизма бывших белогвардейцев, националистов, кулаков, изменников Родины, уголовников. Это отребье в той или иной мере помогало тайной полевой полиции, жандармам, местным комендантам получать разведывательные данные о прифронтовой полосе, изыскивать необходимые ресурсы для германской армии, выявлять коммунистов, партизан, семьи военнослужащих Красной Армии.

8 февраля 1943 года была задержана агент немецкой разведки «Б», работавшая при штабе немецкой дивизии. Она выявляла коммунистов, партизан, военнослужащих Красной Армии, лично выезжала на розыск советских летчиков, сделавших вынужденную посадку. Агент передала немецкой разведке список, в котором значились имена 28 партийных работников и партизан. При отходе немцев она была оставлена с целью шпионажа.

Но были и другие встречи. С нашими советскими людьми, что, оставаясь на временно оккупированной территории, не пошли в услужение к врагу, а действовали, как подсказывала им совесть, сердце советского патриота. Мы встречались с партизанами, подпольщиками, партийными и комсомольскими активистами, которые по своей доброй воле, как могли, боролись с врагом, не страшась смерти.

Однажды вечером мы оказались в саду дачного поселка в нескольких километрах от Харькова. Большинство дач пустовало. Только в нескольких домах в окнах мерцали огни. До Черкесско-Лозовой было еще далеко. Бойцы приустали, да и пора было подумать о ночлеге.

Подозвал Городнянского:

- Проверьте, товарищ старшина, что это за дома, можно ли в них расположиться на ночь.

Через десяток минут Городнянекий вернулся и доложил:

- Есть один дом. Правда, будет тесновато. Но чисто. Да и жильцы приглашают, говорят - для всех места хватит.

Мы прошли в сад. Неподалеку от калитки виднелось большое одноэтажное деревянное почти квадратное здание с множеством дверей и сплошной террасой. Вошли в него. Разместились по комнатам. Вышло по два-три бойца на каждую комнату. В одной обосновались мы с политруком Гончаровым. Старшина Городнянский принес ужин. Вошла [214] хозяйка, женщина лет сорока. Согрела чай. Мы сняли куртки, сели за стол. Женщина долго рассматривала нас, а потом спросила:

- Вы медики?

- Нет, - отозвался я. - Я командир, а он политрук. А у вас что, болен кто-нибудь?

- Да нет, - сказала женщина, - такие петлицы, как у вас, до войны носили пограничники. Но ведь пограничники служат на границе. А тут фронт. Вот я и подумала, что медики. У них тоже петлицы зеленые, только чуть темнее.

И она умолкла. На лицо ее легла печать раздумья.

Мы поняли, что женщина что-то хотела сказать, но не решилась. Я продолжил разговор:

- А у вас кто-то служил на границе?

- Нет, - ответила она и опять задумалась.

Я сказал, что мы с политруком войну встретили на западной границе. Отходили через эти места. Теперь идем снова к родным заставам.

- Вот как, - удивилась женщина. И призналась: - До войны я работала в Харьковском пограничном училище. Сколько мы провожали питомцев этого училища на границу... - И посмотрела на меня, потом на политрука: - Из вас случайно никто не учился в нашем училище?

- Нет, - ответил я, - Иван Иванович стал офицером в войну, а я кончал Саратовское пограничное училище.

Женщина присела и стала рассказывать о черных днях фашистской оккупации. Я понял, как у нее наболело на сердце. Потом спросил:

- Почему же вы не эвакуировались с училищем?

- О, это вопрос сложный, - произнесла женщина. - Можно ли об этом рассказывать? Да и кто мне поверит, кроме того человека.

- Кто этот человек?

- Он работал у нас в училище. Когда фронт приблизился к Харькову, он сказал мне: «Вы уроженка Белгорода, езжайте туда. Там к вам придет наш человек и скажет, что вам необходимо делать в тылу врага». - Она подлила нам чаю и продолжала: - Время шло, ко мне никто не приходил. Я решила вернуться в Харьков в надежде встретить знакомых людей. Но жить было не на что, и я устроилась работать в саду. Немцы открыли в этом здании «контору» по переработке фруктов. Они консервировали яблоки, груши, сливы. Рабочие, которые исполняли эту работу, через три-четыре месяца куда-то исчезали, а вместо них прибывали новые. Это показалось мне подозрительным. [215] Тогда я познакомилась с одним из вновь прибывших. Он работал в канцелярии. Мой знакомый сказал, что это вовсе не контора по переработке фруктов, а филиал разведшколы немцев. Я собрала много материала об этой разведшколе и о тех людях, кто учился в ней. Посоветуйте, как мне найти того товарища, который оставил меня в тылу врага.

- Да, - заметил я, - это интересно. Но человека, что оставлял вас в тылу, найти в данной ситуации довольно сложно. Да и жив ли он? Вот что я вам посоветую. Нам надо уходить. Но вслед за нами сюда придут сотрудники территориальных органов государственной безопасности. Расскажите все им.

Женщина поблагодарила нас и ушла. А я лежал и думал об этой мужественной патриотке, которая сама себе поручила и выполнила сложное разведывательное задание, рискуя жизнью. Сведения, которые она собрала о гитлеровской разведшколе и о тех, кто учился в ней, пригодятся нашим чекистам. Не помню имени этой женщины. Но и сегодня вспоминаю о ней, советской гражданке, выполнившей свой долг в тылу врага.

Так неожиданно мы побывали на территории одной из разведывательных школ, готовившей агентов, с которыми нам все это время приходилось бороться, с кем еще предстояло бороться до конца войны и после нее.

Утром мы продолжали свой марш. Прошли Холодную гору и оказались на северной окраине Харькова. А во второй половине дня прибыли в село Черкесско-Лозовую. Оно лежало в глубокой лощине вдоль берега замерзшей реки. В центре на небольшой площади возвышалось здание школы. Тут размещался штаб полка. Я доложил командиру полка полковнику Блюмину о прибытии и о ночевке в бывшей немецкой разведшколе. Он сделал пометку об этом на листе бумаги, а потом спросил, как мы дошли, каково самочувствие людей, настроение. Затем показал телеграмму, в которой начальник войск охраны тыла Воронежского фронта предписывал нашему полку выйти на рубеж Нижняя Сыроватка - Новая Водяга. Командный пункт полка расположить в городе Красный Кут.

Помолчав, Блюмин добавил:

- Части Красной Армии подходят к Днепропетровску. С каждым днем увеличивается участок, охраняемый полком. Резервный батальон уже задействован. Теперь я вашу заставу вывел в резерв. Завтра утром к вам в подчинение перейдут саперный и учебный взводы, с которыми вы и должны [216] убыть в Красный Кут. Подготовьте там место для расквартирования штаба полка. Мы тронемся вслед за вами. - Блюмин достал карту, показал ее мне: - Здесь расчет на марш, маршрут движения. Готовьте людей.

Выступили на рассвете. Исходный пункт - город Дергачи прошли в назначенное время. Потом выбрались на шоссе Харьков - Богодухов. На обочинах его валялась подбитая вражеская техника. Особенно ее было много в районе Ольховатки, где шли самые жаркие бои. Накренившиеся, с развороченными боками танки, разбитые орудия, обгоревшие машины всех марок Европы - все это теперь застыло, остановилось, бездействовало.

Ничто так не радует бойца на фронте, как поверженный враг. Только тот, кто пережил трудное лето сорок первого, кто стоял и выстоял против гитлеровских танковых лавин, мог по достоинству оценить все то, что теперь происходило на советско-германском фронте. И хотя нам приходилось не раз отступать и отходить, терять дорогих людей, драгоценную технику и сейчас, но уже ничто не могло изменить общего хода событий, заглушить победную песню, звучавшую в душе. Проходя мимо подбитых вражеских боевых машин, мы не без гордости смотрели на них. Взгляды бойцов словно бы говорили: «Ну что, не по зубам оказались просторы России? Не на тех напали...»

Слышались и реплики:

- А здорово им дали наши артиллеристы.

- Знай наших...

В середине дня мы сошли с шоссе на проселок и лесом напрямик двинулись к Красному Куту. Стемнело. Впереди послышался лай собак. Головной дозор доложил, что лес кончился, видны дома. По расчетному времени это и должен был быть Красный Кут. Расположив людей на опушке леса, я с дозорными прошел к домам начинавшейся здесь улицы. Сержант Шкуро постучал в окно крайнего дома. На стук никто не ответил. Тогда Шкуро настойчивей забарабанил по стеклу. Скрипнули половицы. Кто-то вышел в сени и, не открывая двери, спросил:

- Чего надо?

- Свои, не бойтесь.

Дверь приоткрылась. Я осветил фонарем стоявшего на. пороге старика.

- Скажи-ка, отец, в городе наши есть?

- Нет, - отозвался старик хриплым голосом, - вы будете первыми. [217]

И он пригласил нас в дом. Мы узнали, что немцев в городе нет, но есть местная полиция. Немецкий комендант находится на сахарном заводе.

- Далеко это отсюда?

- Да километров пятнадцать, пожалуй, будет.

- А солдат там много?

- Сказывали, с десяток, может, чуток больше.

- А знаете, где на вашей улице живет полицай?

- Знаю.

- Тогда вот что, отец, одевайся, пойдешь за ним и скажешь, что у вас в доме остановился немецкий офицер, пришла, мол, какая-то их часть, требуют полицая.

Старик ушел.

Мы расположили вокруг дома отделение сержанта Векшина, а старшину Городнянского с тремя бойцами оставили в сенях. Они пропустили, как было условлено, возвратившегося старика, а полицейского схватили и отобрали у него оружие.

Ни жив ни мертв стоял он посередине комнаты, не понимая, что произошло, но чувствуя, что случилось непоправимое.

- Ну что, господин полицейский, давайте будем знакомиться.

Он вытянулся, руки по швам. Мелкая испарина покрывала его лицо. Заниматься полемикой нам было некогда, сразу приступили к делу.

- Знаешь, где живет начальник полиции?

- Знаю.

- Хочешь искупить свою вину перед советским народом?

- Да, - заверил полицейский.

- Тогда слушай. Пойдешь сейчас к начальнику и скажешь, что на вашей улице расположилась прибывшая немецкая часть, ее командир остановился у тебя в доме, а его вызывает к себе. Веди начальника полиции в свой дом, да не вздумай шутить.

- Все сделаю так, как вы сказали, - залепетал полицай.

- Ну, тогда пошли.

Полицейский довел нас до своего дома, открыл дверь. В нескольких комнатах было чисто прибрано, но пусто. В кухне на столе стояла начатая бутылка водки и закуска.

- Где семья?

- Я не здешний, не краснокутский. [218]

- Ну ладно, беги за своим начальником.

Полицейский убежал, а мы стали ждать его возвращения. Сдержит свое слово негодяй или поднимет шум? С улицы донесся приглушенный говор, заскрипел снег под ногами. Две тени приблизились к дому. Городнянский крикнул:

- Хальт!

Не успел начальник полиции опомниться, как его уложили на снег и обезоружили.

Так по одному мы собрали к полуночи всю немецкую администрацию города в управлении полиции. По сути, это был дом начальника полиции - какое-то здание, превращенное им в личный особняк и управление полиции одновременно. Добра в доме было много. Обосновывался начальник краснокутской полиции, чувствовалось, надолго. Грабил людей основательно. Тут было и пианино, и мебель красного дерева, и ковры, и посуда. Всего в избытке. Полицейские сидели съежившись, не смея открыть рта, как сидят преступники, пойманные с поличным. Пропитое, обрюзгшее лицо начальника полиции выражало растерянность. Заплывшие жиром глазки его бегали, в них отражался страх, растерянность, досада: как это его взяли, обхитрили, обвели вокруг пальца.

Пока Джамолдинов допрашивал этих мерзавцев, мы занялись немецким гарнизоном на сахарном заводе. От полицейских стало известно, что гарнизон состоит из двенадцати гитлеровцев. Посоветовавшись с Гончаровым, решили на ликвидацию послать старшину Городнянского. Такой выбор оказался не случайным. Старшина был опытным пограничником. Службу свою в погранвойсках начал в 92-м Перемышльском пограничном отряде. В первый же день войны вступил в бой, бил фашистов на Сане. Не раз прорывался из вражеского окружения. Был волевым, храбрым командиром, остроумным, смекалистым бойцом. Внешне Городнянский походил на чистокровного арийца, к тому же неплохо знал немецкий язык. Однажды политрук Гончаров рассказал мне, как при выходе из вражеского окружения в начале войны старшина Городнянский надел мундир немецкого ефрейтора, сел на мотоцикл, пристроился к колонне немцев и разведал маршрут для выхода комендатуры.

Не пришлось старшине Городнянскому увидеть день окончательного разгрома фашизма. В апреле 1945 года он был откомандирован в разведроту 24-й стрелковой дивизии и вскоре пал смертью храбрых буквально за несколько [219] дней до конца войны. Было это в Чехословакии. Батальон, которым я к тому времени командовал, совершал марш. У небольшого чехословацкого села мы сделали привал и тут увидели на пригорке наших солдат, устанавливавших четырехгранные столбики со звездами на свежевырытых могилах. Нас невольно потянуло туда. Как обидно погибнуть в самом конце войны! Хотелось отдать последние почести тем, кто пал в одном из завершающих боев при освобождении чехословацкой земли от коричневой гитлеровской чумы. Каково же было мое изумление, когда на одном из памятников я увидел фотографию старшины Городнянского. От волнения никак не мог прочитать под ней надпись. Спросил хоронивших:

- Это старшина Городнянский?

- Да, - ответил сержант из похоронной команды, - это командир взвода нашей разведроты. Наш взвод первым ворвался в это село. Вон там, на высоте, у фашистов был дзот и пулемет, они не давали полку продвигаться по дороге, а горы мешали обойти это место. Командир взвода повел нас в атаку. Мы уничтожили дзот, но гитлеровская пуля оборвала жизнь нашего командира...

Мы дали троекратный прощальный залп старшине первой заставы Городнянскому и павшим вместе с ним его боевым товарищам и пошли дальше на запад.

Вот кто в начале марта 1943 года был послан с отделением сержанта Пугачева на полицейских лошадях на сахарный завод, чтобы уничтожить немецкую комендатуру. Пограничники подъехали к заводу часа в четыре утра. Городнянский прихватил с собой отделение сержанта Пугачева и первого взятого нами полицейского. Расположив людей у проходной, сам с полицейским подошел к двери.

- Ну, полицай, стучи.

На стук ответили по-немецки заспанным голосом:

- Кто там есть?

- Господину коменданту срочный пакет от начальника полиции.

У двери послышались шаги. Потом открылся дверной волчок. Увидев лицо знакомого полицейского и пакет в его руке, немец открыл дверь. Через мгновение часовой неподвижно распластался на полу.

Отделение сержанта Пугачева вместе со старшиной Городнянским проникло на завод, окружило здание, где размещались гитлеровцы, и блокировало его. В окна полетели гранаты. Потом автоматным огнем бойцы прочесали [220] комнаты. На все это ушло несколько минут. С немецким гарнизоном было покончено.

Утром к нам стали подходить граждане города. Узнав-, что вся полиция арестована и начальник полиции в руках у пограничников, которые в Красный Кут как с неба свалились, люди стали рассказывать о том, что творили в городе прислужники фашистов. Особенно гневно они выговаривали главарю полицейских:

- Ну что, гад, запасся добром на всю жизнь? Ты же говорил, что немецкий порядок на советской земле установлен навечно. Что скажешь теперь? Что скажешь, когда тебя будут вешать на осине?

Прослышав, что в городе объявились советские бойцы, из леса пришли к нам несколько партизан. Вот их-то я и попросил отконвоировать немецких прислужников в Харьков, в военную контрразведку. Партизаны передали полицейских по месту назначения.

Два дня мы пробыли в Красном Куте, готовя помещение к приходу штаба полка, разбираясь с отдельными лицами, выполнявшими ту или иную работу у гитлеровцев, искали тайных агентов, беседовали с населением. Людям было возвращено отобранное у них имущество. Непривычным для них казалось, что наконец-то можно снова ходить по улицам не оглядываясь и говорить то, что у тебя на уме, без опаски. Город Красный Кут, стоявший посреди лесного массива в стороне от больших дорог, ожил.

А штаб полка не подходил. Зато справа и слева стала слышна артиллерийская канонада. Тогда этому трудно было дать объяснение. Лишь много лет спустя, перелистывая страницы одного архивного дела, я прочитал донесение командира батальона: «Командиру 92-го погранполка, 3.3.43 г. 20.00. Выйти на рубеж по приказу не могу, противник на некоторых участках перешел в контрнаступление. Командир 3-го батальона Пашков».

Мы были в первом батальоне, но нашелся именно этот документ. Суть же была одна. На фронте что-то произошло. А получилось тогда следующее. Гитлеровское командование, перегруппировав силы, создало юго-западнее Харькова мощный кулак, превосходивший наши наступавшие войска на этом направлении. Немецкие войска перешли в наступление. Если бы не были так растянуты тылы и коммуникации Воронежского фронта и не столь измотаны в непрерывных наступательных боях соединения и части, противник не имел бы здесь значительного успеха. Но в этой обстановке советские войска с большим трудом [221] сдерживали бешеный натиск врага. 6-я армия, в тылу которой мы находились, вынуждена была отойти к Харькову.

Полковник Блюмин получил приказ от начальника войск по охране тыла фронта отвести батальоны полка на новый рубеж. 6 марта прибыл связной из штаба полка и к нам. Заставе предписывалось вернуться в село Черкесско-Лозовую. Прикинув на карте маршрут движения, который составлял добрую сотню километров, мы решили на основную магистраль Богодухов - Харьков не выходить, а идти проселками. Так было короче и безопаснее. Выступили сразу, рассчитывая к рассвету перейти мост через реку у села Ольховатки, так как немцы могли отрезать заставе и приданным ей саперному и учебному взводам пути отхода.

Только мы миновали Ольховатку и подошли к селу Пересечному, как у перекрестка дорог от Богодухова и Полтавы появилась колонна немецких войск. Мы свернули в лес в сторону Дергачей. Так и добрались до Чернесско-Лозовой. Штаб полка уже снимался.

Вот что говорится об этом в донесении штаба полка: «В ночь с 8 на 9 марта 1943 года через Черкесско-Лозовую стали отходить наши подразделения и части. Для наведения порядка в селе оставлена первая застава с заместителем командира полка майором Башмаковым. Штаб полка отошел в село Мянца».

Наша первая застава осталась в селе. Майор Башмаков и капитан Цыганков вскоре убыли в Харьков, в штаб 3-й танковой армии, для уточнения обстановки. Мы же, выполняя приказ, перекрыли все подходы к ЧеркесскоЛозовой. Чтобы не связывать действия заставы, отправили свои небольшие «тылы» со старшим лейтенантом Джа-молдиновым вслед за штабом полка.

Около полуночи в дом, где мы расположились, вошел сержант Пугачев, а с ним высокий человек в папахе и черной казачьей бурке.

- Полковник Самохин, - представился он, - где тут на ночь можно расположиться?

- Верю, что вы полковник Самохин, - сказал я, поднимаясь, - но прошу вас все-таки предъявить документы.

Вошедший протянул удостоверение личности, которое свидетельствовало, что податель сего начальник особого отдела кавалерийского корпуса.

Я посоветовал полковнику Самохину разместиться в школе, где находился штаб полка. При этом добавил, что [222] там наша полковая машина и в одном из классов отдыхают сержант и шофер.

- Хорошо, - согласился Самохин, - проводите, пожалуйста, нас туда.

Вслед за полковником к школе подъехало еще человек пятнадцать. Все они были одеты в такие же казачьи бурки, как и их начальник. Попросив у полковника разрешения, я вернулся к своим бойцам.

Часа в три ночи меня разбудил сержант Астахов, спавший с водителем машины в школе:

- Вас вызывает полковник Самохин.

В комнате, где находился Самохин, горела на столе свеча. Я доложил полковнику о прибытии.

- Сколько у вас людей? - спросил он.

- Двадцать со мной.

- Вот что, старший лейтенант, через час мы снимаемся. Там, впереди, находится наш эскадрон. С рассветом он немного пошумит и начнет отходить. В Дергачах много танков противника. Как видите, если мы ничего соединением сделать не можем, то вы со своими людьми нам не поможете. Доложите своему командиру полка, что я приказал вам отходить вместе с нашим прикрытием.

Вскоре полковник Самохин и сопровождавшие его всадники ускакали. Мы ожидали рассвета. Внезапно со стороны Дергачей донеслись громовые раскаты. Через секунду на площади с сухим треском стали рваться снаряды, а в саду затрещали автоматные очереди. Галопом через село пронеслись конники. Прибежал шофер, доложил: машина разбита, сержант Астахов убит. Накрыло школу сразу несколькими снарядами, так что хоронить некого. Опять через село проскакали кавалеристы, видимо последние. На скаты высоты выползли немецкие танки с десантом автоматчиков. По ним тотчас от Белгородского шоссе беглым огнем ударили наши пушки.

- Ну что, политрук, - обратился я к Гончарову, - и нам, наверно, пора?

- Да, задерживать здесь больше некого. Жалко Астахова, - с грустью сказал Гончаров.

- Да, Иван, вот она какая жизнь. А ведь с Астаховым я прошел от Карпат до этих мест. Как нелепа смерть!

Мы уже были в поле за селом, когда неожиданно появились вражеские самолеты и обстреляли нас из пулеметов. Вдогонку ударили танки. Они вырвались на шоссе Харьков - Белгород.

Часа три мы шли по лесу. Потом путь преградила [223] глубокая и широкая лощина, вдоль которой на несколько километров растянулось огромное село. Появились наши машины, танки, повозки. Оказалось, что это Казачья Лопань, через которую проходили части Красной Армии. Мы присоединились к ним и добрались до села Мурома. Здесь догнали свой обоз и расположились на ночь.

Ночь прошла спокойно. Отдохнув, тронулись дальше. Где-то возле Волчанска застава переправилась через Северский Донец, а поздно вечером оказалась в Волчанских Хуторах. Заночевали в надежде утром установить связь со штабом полка. Не успели, однако, расположиться, как мне доложили, что в ближайшем селе Ефремовне появились какие-то военные: говорят не по-русски и одеты не так, как наши.

Хотя мы были за рекой, вроде в тылу, но на войне всякое бывает. Поэтому я приказал своему заместителю старшему лейтенанту Джамолдинову разузнать, кто объявился в селе. Вскоре он вернулся и доложил, что в селе чехословаки. О том, что на участке нашего фронта будет сражаться чехословацкий отдельный батальон, мы знали. В сообщении штаба фронта говорилось, что чехословацкие солдаты и офицеры одеты в шинели, брюки и гимнастерки из сукна цвета хаки английского покроя, головной убор - шапка-ушанка с кокардой, на которой изображен лев, оружие советское. Для опознания установлен пароль «свобода» - по имени их командира батальона подполковника Людвика Свободы.

Утром с политруком Гончаровым я решил заглянуть к чехословакам в Ефремовку. Разыскали дом, где находился штаб, или точнее батальонная канцелярия. Здесь были несколько капралов и два офицера. Встретили они нас приветливо. Некоторые хорошо говорили по-русски. Выяснилось, что батальон выходил из боя в районе Соколове - Мерефа; там состоялось боевое крещение первого чехословацкого подразделения на советско-германском фронте.

- Ну и как воевали?

- Добре, горячий был бой. Не пропустили фашистов через Мжу. Чехословаки выполнили приказ советского командования.

Мы узнали, что под Мерефой вместе с чехословацкими воинами дрался и батальон войск НКВД. Чехословаки рассказали о бое советских воинов в селе Тарановке, что лежало на пути к Соколово. Они не знали подробностей, но заметили, что наши воины первыми приняли удар гитлеровцев, [224] чем дали возможность батальону вступить в бой не с ходу, а заранее подготовившись к обороне.

Только спустя некоторое время стали известны подробности боя в Тарановке. В марте 1943 года там был совершен подвиг, подобный подвигу 28 героев-панфиловцев. В Тарановке героически сражался взвод, которым командовал гвардии лейтенант П. Н. Широнин. Почти все воины взвода погибли, но не пропустили фашистские танки. Всем двадцати пяти отважным широнинцам было присвоено звание Героя Советского Союза.

Геройски дрались и чехословацкие солдаты. Наносившие под Тарановкой, Соколово, Мерефой главный удар в направлении Харькова с юго-запада немецко-фашистские войска не сломили героического сопротивления чехословацких воинов. Бой под Соколово стал яркой страницей в боевой истории чехословацкой армии. «Надо сказать, что чехословаки в Соколово дрались так, как можно драться только за свою родину», - писал бывший командир советской дивизии, на участке которой сражались чехословаки.

Узнав, что под Харьковом действует первое чехословацкое подразделение, гитлеровцы попытались сделать все, чтобы уничтожить его. Но это им не удалось. Однако в их руки попало несколько тяжело раненных чехословацких воинов. Фашисты подвергли их страшным пыткам: отрезали уши, носы, выкололи глаза.

- Мы видели наших замученных товарищей, привязанных к столбам и выставленных фашистами для устрашения, - сказал один из чехословацких офицеров, с которыми мы встретились в Ефремовке, - они хотели запугать нас, но мы не испугались, мы только больше теперь ненавидим фашистов.

Мы узнали, что основные силы батальона вместе с командиром Л. Свободой еще на подходе к Ефремовке, и распрощались со своими новыми знакомыми.

Было солнечное мартовское утро. Из домов на улицу высыпали чехословацкие солдаты. Они собирались группами, оживленно переговаривались, а потом запели какую-то чешскую песню. Слов песни мы не поняли, но мелодия была задушевная, сходная с напевом наших украинских песен. Узнали, что это песня об их родине. Пели ее чешские и словацкие воины вдохновенно.

Мы подошли к одной группе, поздоровались. Солдаты дружно ответили: «Наздар!» А в это время от другой группы отделились трое солдат и направились к нам. [225]

Один из них, широко улыбаясь, подошел ко мне совсем близко и спросил:

- Господин надпоручик, а вы нас не познаете?

Я вглядывался в подошедших солдат, пытаясь вспомнить, где я их мог видеть.

- Нет, - признался я, - не узнаю.

Тогда, мешая чешские, словацкие, украинские и русские слова, солдаты наперебой стали объяснять, что знают меня. Это было осенью 1940 года. Их задержали пограничники нашей заставы у села Кривки. И я вспомнил многоликие, пестро одетые группы людей, почти каждый день доставлявшиеся пограничными нарядами на заставу, - уходивших в СССР от фашистской неволи граждан Чехословакии. В одной из таких групп были и те, кто узнал меня сейчас в Ефремовке. Солдаты вспоминали подробности перехода границы и время, проведенное на нашей пограничной заставе.

- Господин надпоручик, а помните, как ваш капрал . кормил нас прямо на улице? Много тогда нас было на вашей заставе. А тот капрал сейчас с вами?

- Нет, - ответил я, - старшина Вершинин погиб в 1942 году под Обоянью.

- Жалко, - сказал один из чехословаков, - добрый был человек.

Потом солдаты рассказали, как из Сколе, где находился штаб нашего отряда, они приехали во Львов, а потом в Казахстан. Работали в совхозе. А когда началась война, попросились в формируемую в Советском Союзе чехословацкую часть. Теперь чехи и словаки с оружием в руках сражаются за свой оставленный дом, за свою родину.

- Где происходило ваше формирование?

- О, далеко отсюда, на Урале, в Бузулуке.

- А под Харьков как попали?

- Хотели на фронт, драться с фашистами, вот нас и послали сюда.

Они тоже рассказали, как сражались с гитлеровцами и как не уступили им.

Чехословацкие воины были счастливы, что наконец били фашистов, с оружием в руках боролись и за свободу своей родины.

Неожиданная эта встреча тронула до глубины души. Словно встретился со старыми знакомыми. Было приятно сознавать, что молодые люди правильно поняли и оценили события в трудную минуту для своей и моей родины. Мы [226] тепло распрощались, пожелали друг другу успехов и снова встретиться уже после войны. Не знаю, кто из этих чехословацких солдат дошел до своего дома. Больше наши пути не пересекались, хотя Чехословакию я увидел, когда попал в эту страну со своим батальоном с наступавшими частями Красной Армии.

Из Ефремовки мы отправились в город Волчанск. В Волчанске наших войск не было. Базировавшийся здесь до последнего момента авиационный истребительный полк сменил аэродром. Оставался лишь батальон аэродромного обслуживания. Но и тот уходил. Зато в другом повезло. В горисполкоме нам помогли получить на одной из баз продукты.

Направились в обратный путь. Но неподалеку от Северского Донца к нам подъехал заместитель командира 3-го танкового Котельниковского корпуса, войску которого выходили в этот район.

- Есть ли в городе наши войска? - спросил генерал. И, услышав ответ, заметил: - Да, хотя река и бурлит, но без войск она не преграда. Скажите, а в селе Белый Колодезь находится застава вашего полка?

- Наверно, наша. На этом направлении несет службу наш батальон.

- Я уже отдал начальнику заставы необходимые распоряжения, - сказал генерал, - вы тоже пока будете у меня под рукой.

В селе Белый Колодезь действительно оказалась застава нашего полка, которой командовал старший лейтенант Василий Анисимов. Так мы попали в непосредственное подчинение к заместителю командира 3-го танкового корпуса. Потом стали прибывать передовые части корпуса, и генерал, сообщив, что наш полк сосредоточивается в Большетроицком, разрешил следовать в часть.

На второй день мы добрались до села Большетроицкого. Полк выходил на охрану тыла 7-й гвардейской армии, штаб которой дислоцировался недалеко от села Зимовеньки в лесу. Штаб нашего первого батальона располагался вместе со штабом полка в Большетроицком. Капитан Татьянин к этому времени получил повышение. Вместо него временно исполнять обязанности командира батальона назначили меня.

К концу марта 1943 года войска Воронежского фронта в упорных боях остановили контрнаступление противника и закрепились на рубеже Краснополье, севернее Белгорода, и далее по левому берегу Северского Донца. На этом [227] участке фронта образовался южный фас так называемого Курского выступа, который сыграл важную роль в последующих боевых действиях. Таким образом, расчеты гитлеровского командования окружить и уничтожить крупную группировку советских войск в Донбассе и в районе юго-западнее Харькова, а затем под Курском были сорваны. Понеся большие потери, противник вынужден был перейти к обороне. После зимних наступательных боев, закончившихся победами Красной Армии, на фронте наступило относительное затишье.

Весна вступала в свои права. Ярко светило солнце. Забурлили, зашумели вешние воды. Вышел из берегов Северский Донец. Под горячими лучами солнца парилась черноземная курская земля. Потеплел воздух. Зазеленели луга и поляны. Покрылся бледной зеленью лес, забелели сады, неугомонно пели птицы.

Постепенно просыхали грунтовые дороги. Армейские саперы и местные жители, в основном подростки и женщины, приводили их в порядок. Ремонтировали мосты, засыпали колдобины, воронки. По дорогам потянулись вереницы повозок, колонны автомашин. К передовой везли боеприпасы, орудия, продовольствие, летнее обмундирование. В тыл - полушубки, валенки, ватные брюки и куртки, стреляные артиллерийские гильзы, тару, трофейную технику.

Все чаще на наших контрольно-пропускных пунктах можно было услышать:

- Гвардии рядовой такой-то, после излечения следую в свою часть.

Или:

- Гвардии сержант... Гвардии лейтенант, с пополнением направляюсь в Н-ск.

На груди у солдат и офицеров сиял знак «Гвардия».

Было приятно наблюдать за огромным потоком людей и техники. Все это свидетельствовало о нашей растущей мощи. К лету 1943 года советская промышленность производила только за один месяц около 3 тысяч самолетов и свыше 2 тысяч танков и самоходно-артиллерийских установок. Резко увеличилось количество новых образцов оружия. Техническая оснащенность войск, изменившиеся условия ведения войны, рост боевого мастерства личного .состава и командных кадров, выполнение все новых задач привели к дальнейшему совершенствованию организации Красной Армии. Был завершен в основном переход стрелковых войск на корпусную систему, что намного улучшало [228] управление. Создавались крупные соединения артиллерии резерва Главного командования, формировались новые танковые части, соединения и армии, обладавшие высокой маневренностью и большой ударной силой.

Многое из того, что происходило вблизи линии фронта на южном фасе Курского выступа, в тылу 7-й гвардейской армии, мы видели собственными глазами. Только вот общение наших бойцов и сержантов с гвардейцами принесло нам, командирам, некоторые огорчения. Прибывавшие в полк из частей Красной Армии и из госпиталей на пополнение солдаты сетовали:

- Вот попал сам не знаю куда. Был вроде артиллеристом, а теперь кто? У себя бы в части я давно на грудь гвардейский знак надел, а тут не дождаться награды, как ни служи.

Были даже просьбы об откомандировании в свои полки и подразделения, хотя по состоянию здоровья бойцы не могли быть в действующей армии. Приходилось нам, командирам и политработникам, вместе с нашим активом прилагать немало усилий, чтобы привить людям любовь к своей части, службе. Мы рассказывали прибывавшим бойцам об истории нашего полка и пограничного отряда, о боевых делах его бойцов и командиров, обо всем увиденном и пережитом. Иногда кто-нибудь из бывших пограничников извлекал из вещмешка видавшую виды зеленую фуражку, надевал ее с гордостью и говорил:

- Ну что ты, друг любезный, приуныл? Знаешь, как мы охраняли границу еще до войны, как встречали врага в темные дождливые ночи? В этой зеленой фуражке мы первыми встретили огневое утро 22 июня 1941 года. Все, что Гитлер и его генералы сосредоточили для нападения на нашу Родину, в первый час войны обрушилось на пограничные заставы. Но разделаться с нами оказалось не так-то просто. Смотри, третий год идет война, а мы все воюем, сражаемся с врагом. Нет, зря ты, брат, сетуешь. Было время, мы без орудий и авиации стояли против танков. Отступали последними. Так что каждый из нас гвардейский значок давно заслужил, только тогда их не давали. Жалуешься на «тыловую» жизнь? А поразмысли. Не распознаешь того, кого послала гитлеровская разведка, - взлетят на воздух склады, воинские эшелоны, точно будет бить по целям вражеская авиация и артиллерия, будут разрушены мосты и переправы. Конечно, воевать в гвардейской части почетно. Но кто-то и здесь должен быть и закрыть дорогу тайному врагу в наш тыл. [229]

Подобные беседы не пропадали напрасно. Настроение бывших фронтовиков постепенно менялось. Они, как говорят, почувствовали вкус службы и добросовестно выполняли возложенные на них задачи. В конце апреля или в начале мая 1943 года мы получили приказ, в котором командование поздравляло бойцов и командиров полка с высокой правительственной наградой. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 14 апреля 1943 года наш 92-й пограничный полк за образцовое выполнение боевых заданий командования на фронтах борьбы с немецко-фашистскими захватчиками и проявленные при этом доблесть и мужество награждался орденом Красного Знамени. Каждый боец, командир глубоко сознавал, что в этой высокой награде есть частица и его личного подвига. С объявлением приказа и вовсе прекратились ненужные разговоры.

Началась усиленная подготовка к летним боям. Войска Воронежского фронта, занимавшие оборону от Суджи до Волчанска, создавали непреодолимый глубоко эшелонированный рубеж с хорошо развитой системой траншей и ходов сообщения, большим количеством всевозможных противотанковых и противопехотных заграждений. И на участке 7-й гвардейской армии от Белгорода до Шебекина усиленно велись оборонительные работы. В землю зарывались не только передовые части, но и тылы армии. Большую помощь войскам в создании оборонительных рубежей оказывали местные жители. К концу мая были полностью закончены работы в оборонительных районах. Почти прекратилось движение по фронтовым дорогам. Все дороги на ночь минировались, а проходы охранялись саперами и пограничниками. Находясь в боевых порядках второго эшелона армии, наш полк продолжал вести борьбу с разведкой противника, выкорчевывал ее агентуру и диверсионные группы, проводил ряд других мероприятий, связанных с поддержанием необходимого порядка в тылу армии.

В любой обстановке пограничники проявляли смелость, находчивость, вступая подчас в вооруженное столкновение с врагом. Вспоминается случай, происшедший в это время на одном из контрольно-пропускных пунктов батальона. Неподалеку от села Большетроицкого нес службу старшина Анисимов с четырьмя бойцами. Где-то под вечер на дороге среди машин и повозок появился всадник, одетый в военную форму. Заметив шлагбаум и пограничников, он повернул обратно. Это не ускользнуло от внимания старшины Анисимова.

- Стой! - крикнул Анисимов. [230]

Неизвестный вскинул автомат и, дав по пограничникам очередь, попытался уйти, ранив одного бойца. Но ответным огнем был тоже ранен, упал с коня.

Задержанного отправили в госпиталь. Когда он подлечился, то был передан в органы контрразведки и разоблачен как крупный агент врага.

- Почему вы открыли огонь, - спросил его следователь, - а не попытались предъявить документы, положиться на случай?

Гитлеровский шпион безнадежно махнул рукой:

- Я потерял всю группу, выброшенную со мной на парашютах в тыл Красной Армии. Парашютисты наткнулись на пограничников и были задержаны. И я не надеялся, завидев пограничный наряд, удачно выбраться. Попробовал скрыться. Но меня остановили. Ничего не оставалось, как открыть огонь.

Случалось, мы занимались и такими делами, которые не входили в наши прямые обязанности. Как-то по соседству со штабом батальона в Большетроицком расположился армейский госпиталь. Командующий отдал приказ: весь автотранспорт, подвозящий боеприпасы с тыловой станции снабжения на передовую, при возвращении обязательно направлять в госпиталь для эвакуации раненых во фронтовой госпиталь. Поначалу некоторые шоферы, старшие автоколонн старались уклониться от этого. Приходилось на контрольно-пропускном пункте дополнительно выделять бойцов для сопровождения автомашин до госпиталя. В общем забот хватало. Когда требовалась помощь, многие шли за ней к пограничникам.

Между тем противник после поражения под Сталинградом готовился к новому наступлению на центральном направлении. Немецкий генеральный штаб разработал план наступательной операции, получившей название «Цитадель». После длительной и тщательной подготовки гитлеровские войска сосредоточились на исходных рубежах.

Но план немецкого командования был разгадан. В ночь на 5 июля 1943 года, незадолго до начала наступления немецко-фашистских войск, артиллерия наших армий и фронтов провела мощную огневую контрподготовку. В результате гитлеровцы понесли серьезные потери, нарушилось управление войсками. Однако от наступления враг не отказался. Утром этого же дня фашисты начали артиллерийскую и авиационную обработку нашей обороны. Затем атаковали ее. У нас они наступали на участке 69-й стрелковой дивизии севернее Шебекина. Завязались ожесточенные [231] бои. В течение дня участок прорыва несколько раз переходил из рук в руки. Противник нес громадные потери, но стремился во что бы то ни стало прорвать нашу оборону. Так продолжалось несколько дней. Сражение развернулось и на земле и в воздухе. Гитлеровское командование ввело в бой новые танки «тигры» и «пантеры» и самоходные артиллерийские установки «фердинанды», на которые возлагало особые надежды. Воины 7-й гвардейской армии отражали в отдельные дни по двенадцать атак. Появилось много раненых. Они шли по дорогам или ехали на машинах. Нам приходилось смотреть в оба. В один из дней старшина Анисимов остановил подошедшую автомашину с сидевшими в кузове ранеными. Старшина-санитар грубовато бросил:

- Что, не видишь, кого везу? Поднимай шлагбаум!

- Вижу, не торопи, проверим, тогда и поедешь, - спокойно ответил Анисимов. - Сколько у вас человек по списку?

- Со мной восемнадцать, - ответил санитар.

Анисимов встал на колесо, внимательно осмотрел сидящих. У противоположного борта притулился раненый с замотанной кровавыми бинтами головой. Он показался старшине подозрительным.

- Ну-ка, - сказал он бойцу, - сойди с машины.

В адрес Анисимова посыпался град обидных слов. Один не в меру раскипятившийся раненый показал в сторону передовой и бросил:

- Эй ты, тыловая крыса, что придираешься? Вот туда иди, тогда будешь знать, как задерживать.

- Ты меня передовой не пугай, передовую мы видели еще в июне сорок первого, когда кое-кто из вас еще с бабой спал, - спокойно возразил Анисимов, переходя на колесо с другого борта.

Кто-то из сидящих в машине костылем ткнул Анисимова в грудь.

- А-ну не дури, - по-прежнему сдержанно бросил старшина, - а ты, замотанная голова, слезай!

Раненый упирался, остальные шумели.

- Издеваешься над человеком! - опять набросились на пограничника.

Старшина Анисимов скомандовал:

- Ковтун, Гичкин, ко мне! Старший машины тоже. Снять этого!

Приказание выполнили. «Раненный» в голову и ногу стоял на земле и разматывал окровавленные бинты на [232] здоровом теле. В машине ахнули. Анисимов поднял шлагбаум:

- Теперь можете ехать.

- Извини, друг, - попросил прощения у старшины Анисимова не в меру разбушевавшийся раненый.

Другие обменивались впечатлениями об этом инциденте.

- А старшина - молодец, как это он его распознал? - раздалось с отъезжавшей машины.

На допросе задержанный сначала сказал, что он струсил и бежал с поля боя, а чтобы не задержали, забинтовал себя подобранными бинтами, предварительно разрезав палец и измазав бинты и гимнастерку кровью. Но потом перестал вилять и сознался, что он агент абверовской разведки, получивший задание под видом раненого проникнуть в тыловые районы и установить расположение армейских резервов.

Так, оберегая армейские тылы от вражеских лазутчиков в развернувшемся на широком фронте сражении, мы вносили свой скромный вклад в разгром фашистских войск на Курской дуге.

12 июля наступил перелом в битве под Курском. С 16 июля немецко-фашистское командование начало отводить свои войска, стоявшие против 7-й гвардейской и других армий. К 23 июля было восстановлено то положение, которое занимали войска обеих сторон к 4 июля.

Однако фашистскому командованию не удалось стабилизировать фронт, несмотря на то что оно требовало удерживать позиции до последнего человека. Советские войска нанесли мощный контрудар. 5 августа 1943 года они в один день освободили Орел и Белгород. Впервые за время Великой Отечественной войны в Москве был произведен салют. Столица нашей Родины салютовала войскам Западного, Брянского, Центрального, Воронежского и Степного фронтов, успешно наступавшим на запад. Это были первые двадцать артиллерийских залпов из ста двадцати орудий.

Узнав о салюте, пограничники так прокомментировали это событие:

- Вот как теперь мы зажили. Бывало, каждая пушка была на счету. Одно орудие подчас решало исход боя. А теперь только для салюта выделили сто двадцать стволов. Значит, есть нынче и чем бить фашистов, и чем салютовать в честь победных ударов наших войск.

Наступление на Белгородско-Харьковском направлении [233] продолжалось. 6 августа войска Воронежского фронта ликвидировали Томаровский узел сопротивления противника и из района Красная Яруга двинулись на Ахтырку. Это была та Ахтырка, неподалеку от которой осенью 1941 года пограничники нашей и других застав выходили из вражеского тыла. Теперь мы диктовали врагу свои условия. Войска фронта охватили борисовскую группировку гитлеровцев с запада и востока. После ожесточенных боев эта группировка перестала существовать. 12 августа началась ликвидация харьковской группировки противника. К исходу 22 августа советские войска обошли Харьков. В ночь на 23 августа начался решительный штурм города. Он закончился освобождением крупнейшего промышленного центра на юге нашей страны.

26 августа 1943 года газета «Правда» писала о значении освобождения Харькова: «Немцы сами назвали Харьков восточными воротами на Украину, замком на двери Украины, ключом к Украине. Победа Красной Армии взломала немецкий замок, распахнула ворота и открыла просторы украинской земли перед советским освободительным оружием. Под Харьковом разгромлены отборные немецкие дивизии, потерпел крушение гитлеровский план использования всей Украины как базы для снабжения разбойничьей немецкой армии. Заря освобождения Украины ярко разгорается над Днепром».

Бесславно закончилось последнее летнее наступление немецко-фашистских войск. Попытка гитлеровского командования взять реванш за Сталинград провалилась. Следуя за наступающими частями, наш батальон едва успевал очищать леса и рощи от остававшихся там мелких групп противника. Однажды, прочесав очередную рощу, мы вышли к реке. На заливном лугу стояли копны свежескошенного сена. Был объявлен привал. Многие бойцы сняли вещевые мешки, снаряжение и побежали к воде. Вдруг кто-то крикнул:

- Смотрите, копна колышется, словно при землетрясении!

- А ты ткни туда штыком, она и перестанет трястись, - посоветовали ему.

Боец со всей силой нанес удар штыком в сено. Кто-то вскрикнул. Верхушка копны отлетела в сторону. С поднятыми руками поднялись две фигуры в немецких мундирах. Пограничники забыли про купание. То в одной, то в другой копне находили худых, обросших, в потрепанном обмундировании гитлеровских солдат, твердивших: [234]

- Гитлер капут, война некарашо.

Жалок был вид немецких вояк. Как они теперь не походили на тех самоуверенных завоевателей, что в июне 1941 года с засученными рукавами и расстегнутыми воротниками мундиров ворвались на нашу землю! Однако отходчива, добра душа русского человека. Мы накормили немцев, а затем передали их на пункт сбора военнопленных.

При подходе к Грайворону мы получили приказ перейти на участок 2-й ударной армии. Эта армия пока находилась в резерве, ее только готовили ввести в прорыв, и в Грайворон можно было не спешить. Под вечер остановились в одном селе. Колхозники попросили помочь убрать хлеб. Решили просьбу колхозников уважить. Бойцы и командиры восприняли это с большим подъемом. С колхозными стариками мы стали приводить в порядок уцелевший инвентарь, а рано утром вышли в поле. Соскучившись по мирному труду, пограничники с охотой убирали застоявшуюся пшеницу. Одни косили, другие вязали снопы, третьи укладывали их в копны. Зерно грузили в подводы и перевозили на ток. Работали полный день. С хорошим настроением мы покидали это село.

28 сентября войска Воронежского фронта очистили от гитлеровцев левый берег Днепра от Лютежа до Кременчуга и захватили плацдарм севернее Канева. Первому батальону было приказано взять под охрану две паромные и одну мостовую переправы через Днепр в районе Букринского плацдарма и вместе с армейскими саперами обеспечить бесперебойное движение войск и транспорта по ним. Одновременно нам предлагалось выделить одну заставу для охраны лагеря немецких военнопленных. Послал туда старшего лейтенанта Гарифа Джамолдинова, когда-то служившего во внутренних войсках НКВД и знавшего немного специфику этой работы.

В один из дней я поехал по заставам посмотреть, как они несут службу. В районе села Педсинье, что в пяти километрах юго-западнее города Переяслав-Хмельницкого, мост вместе с саперами охраняла наша первая застава, которую принял от меня старший лейтенант К. Г. Колодин, раньше служивший в 92-м Перемышльском пограничном отряде начальником заставы. Мы подъехали в то время, когда после попытки прорвать оборону противника на Букринском плацдарме происходила перегруппировка сил. Армии уходили с плацдарма, а вместо них на плацдарм вступал 59-й укрепрайон. Хорошо помню, у переправы [235] скопилось большое количество техники и войск. В это время сюда прибыл командующий 1-м Украинским франтом генерал армии Н. Ф. Ватутин. Он вызвал командира саперного батальона и меня и приказал немедленно рассредоточить прибывающие и убывающие войска у переправы. Чтобы выполнить этот приказ, пришлось изрядно попотеть, так как батальоны укрепрайона не торопились переправляться на правый берег, а возвращавшиеся армейские части не уходили далеко от моста, тут же на опушке небольшого леса устраивали привал. Все же общими усилиями приказ командующего выполнили. Через два часа берега были очищены и войска с обеих сторон шли через мосты, не задерживаясь.

Лагерь немецких военнопленных находился в нескольких километрах от переправы, и переезд к нему не занял много времени. В большом лесу посреди поляны был обнесен одним рядом колючей проволоки участок, куда доставляли сдавшихся немцев. Это был один из пересыльных лагерей, которых теперь становилось все больше. Почти каждый день кто-нибудь прибывал сюда. Вот и сейчас близ лагеря я обогнал колонну человек в двести, которую конвоировали наши бойцы.

Пограничники несли внешнюю охрану лагеря. Внутренние дела решала лагерная администрация, помогали которой сами военнопленные, настроенные против войны и фашизма. Застава размещалась в нескольких палатках, стоявших в отдалении. В одной из них обосновался Джамолдинов с политруком и дежурным. Гариф Садыкович доложил, что никаких происшествий за время службы не было, и предложил осмотреть лагерь:

- Взгляни, Михаил Григорьевич, на этих завоевателей.

Тысячи полторы немецких пленных солдат и офицеров лежали, сидели, стояли за колючей проволокой. Они были грязны, небриты, оборваны. Те, кто находились поближе к изгороди, поднимались, когда мы подходили. Другие встречали и провожали взглядом. Разное было во взглядах: и любопытство, и страх, и злоба, и смирение. Больше смирения. Видимо, массе, одурманенной и околпаченной гитлеровской пропагандой, уже было окончательно ясно, что война проиграна и пора подумать над тем, что делать дальше.

От группы к группе немецких военнопленных переходил наш военный фельдшер - офицер, выявляя больных. Противоэпидемические мероприятия проводились в этих лагерях [236] широко. Отношение к пленным было совершенно иным, чем в фашистских лагерях к советским пленным. Случалось, борясь с болезнями среди взятых в плен немцев, заболевали наши врачи и медицинские сестры, а иногда и умирали, заразившись от больных, которым они спасали жизнь.

До самых ноябрьских праздников простояли мы у Переяслав-Хмельницкого. Здесь и услышали об освобождении нашими войсками столицы Советской Украины Киева. Это был хороший подарок к 26-й годовщине Великой Октябрьской социалистической революции. Киев освободили 6 ноября 1943 года. Вместе с 38-й общевойсковой и 3-й гвардейской танковой армиями с Лютежского плацдарма наступали на Киев и освобождали его воины 1-й чехословацкой бригады, с которыми свела нас судьба в Ефремовке после их первого боя у Соколова.

С удвоенной энергией пограничники батальона несли службу, выполняя помимо главных самые разнообразные задания в тылу действующей армии. Одним из них был сбор и охрана трофейного имущества и боевой техники. Эта работа казалась неприметной, в ней не было ничего героического. Но это была важная работа, если взглянуть на дело в масштабе всей армии, всех пограничных войск, действовавших в прифронтовой полосе. В справке Главного управления войск по охране тыла действующей Красной Армии по итогам службы за 1943 год говорится: «Попутно с выполнением своих прямых задач войска НКВД по очистке тыла фронтов (по неполным данным) собрали на полях сражений трофейного и отечественного оружия, боеприпасов и прочего военного имущества: самолетов - 85, танков - 659, бронемашин и бронетранспортеров - 8, орудий разных калибров - 230, минометов - 547, противотанковых ружей - 293, станковых и ручных пулеметов - 1190, автоматов - 2487, винтовок - 34 095, револьверов и пистолетов - 889, артснарядов разных калибров - 302 827, мин - 79 098, ручных гранат - 47 086, патронов разных - 5467411 и другое военное имущество.

Значительная часть этого вооружения и боеприпасов оставлена в частях и подразделениях для довооружения, остальная часть сдана на склады Красной Армии.

Кроме того, в тылу фронтов обнаружено 150 складов с отечественным вооружением и боеприпасами, оставленных без охраны, и 19 складов, брошенных противником при отходе. [237]

Склады переданы командованию частей и соединений Красной Армии...»

К концу 1943 года войска 1-го Украинского фронта вышли на линию Овруч - Коростень - Житомир - Сквира и успешно продвигались на запад. Взаимодействуя с ними, выполняя свои задачи по охране фронтового тыла шли по освобождаемой советской земле и подразделения Нашего полка. Наступление продолжалось и зимой. Под Корсунь-Шевченковским была окружена крупная группировка немецко-фашистских войск. Ей было предложено капитулировать. В один из дней нам поступило распоряжение прибыть на командный пункт фронта в село Джурженцы в распоряжение особоуполномоченного генерал-майора Селивановского.

- Готовьтесь принимать пленных, - сказал генерал, когда я доложил о прибытии.

Но принимать пленных не пришлось. Гитлеровское командование, отклонив предложение о сдаче, попыталось вырваться из «котла». Весь следующий день мы подносили снаряды к «катюшам» от застрявшей в снегу колонны машин с боеприпасами.

- Если враг не сдается, - приговаривали артиллеристы, - его уничтожают.

А еще через некоторое время, когда наши войска двинулись дальше, пришла радиограмма: выделить одну из лучших застав батальона и наиболее опытного офицера для выполнения специального задания. Офицер и застава лейтенанта Морковкина поступили в распоряжение представителя штаба фронта - полковника. Через несколько дней мы подошли к Виннице. Город горел. На окраинах еще шел бой. Саперы наводили через реку штурмовые мостики. Появился командир дивизии, бравшей город.

- Опасно, товарищ генерал, - сказал кто-то из пограничников, - поберегли бы себя.

- На войне неопасно не бывает, сынок, - ласково ответил генерал и поторопил саперов.

В сопровождении нескольких автоматчиков и нашего штаба командир дивизии переправился на противоположный берег. Мы шли с ним, пока он не остановился у одного горящего дома. Генерал долго смотрел на выгоревшие глазницы окон, на языки пламени.

- Дом жалко, товарищ генерал?

Командир дивизии, не повернув головы, ответил:

- В этом доме до войны жила моя семья... [238]

Генерал продолжал руководить боем. Представитель штаба фронта, офицер и застава Морковкина убыли в только им известном направлении. А мы двинулись дальше через город. На несколько дней штаб батальона задержался в городе Литине. Здесь мы задержали четырех важных агентов врага. Наконец вернулась с выполнения специального задания застава лейтенанта Морковкина. Морковкин доложил, что застава побывала в ставке Гитлера под Винницей и выполнила работу, которую возложил на пограничников представитель штаба фронта.

Бойцы шутили:

- Что ж Гитлера не поймали?

- Поймаем еще, - с улыбкой говорили пограничники, - теперь мы знаем его точный адрес...

Так пограничникам 94-го погранотряда довелось побывать в ставке Гитлера под Винницей.

Мы продолжали путь все ближе к тем местам, где нас застала война.

Под Заболотовом

В Центральном государственном архиве Советской Армии на страницах архивного дела ? 82 покоится пожелтевший от времени небольшой блокнотный листок, на котором размашистым почерком написано:

«АКТ

1944 года, апреля месяца, 27 дня.

Мы, нижеподписавшиеся, командир 2 сб 92 пограничного Краснознаменного полка капитан Швидь, с одной стороны, и помощник начальника штаба 989 полка 22 СД старший лейтенант Иваненко, с другой стороны, составили настоящий акт на передачу рубежа обороны 2 сб 92 ПКП, 2/989 СП справа включительно - железная дорога, слева - река Прут западнее м. Заболотова.

Сдал: командир 2 батальона 92 ПКП капитан Швидь.

Принял: пом. нач. штаба 989 стрелкового полка старший лейтенант Иваненко».

Этот лаконичный документ напоминает об одном не очень значительном событии минувшей войны, по сути частном боевом эпизоде, который не оказал сколь-нибудь серьезного влияния на ход сражения на огромном фронте большой войны. Но из таких боев местного значения складывались [239] подчас значительные успехи. И такие пусть самые маленькие бои приближали час нашей окончательной победы над ненавистным врагом. И в этих боях наносился урон противнику и смертью героев погибали наши советские воины.

Продвигаясь дальше и дальше на запад за наступавшими войсками 1-го Украинского фронта, 92-й пограничный полк все ближе подходил к государственной границе Советского Союза. Вместе с войсками 27-й армии действовал и наш первый батальон. Была сильная распутица. Мы едва поспевали за частями армии, к тому времени уже в основном посаженной на колеса. Настроение у пограничников было приподнятое. Позади осталась самая тяжелая пора Великой Отечественной войны. Вот-вот врага должны были полностью изгнать с советской земли Всем запала в память новогодняя речь главы Советского государства М. И. Калинина, который заявил, что в новом, 1944 году Красная Армия нанесет сокрушительные удары немецко-фашистским захватчикам и полностью очистит от них территорию Советской Родины.

К концу марта 1944 года наши войска, преследуя противника, вышли на реку Прут - границу Советского Союза и Румынии. «Вот она, долгожданная, трижды желанная государственная граница нашей Отчизны, тридцать три месяца назад попранная врагом», - писала в те дни «Правда».

Весть о выходе наших войск к государственной границе была одной из самых радостных. Ну а для нас, пограничников, радостной вдвойне. Ведь это была наша родная граница, встречи с которой мы ждали вот уже около трех лет. Не терпелось поглядеть на нее, сказать: «Вот мы и вернулись!»

В эти дни и поступила из штаба полка телеграмма, в которой мне предписывалось сдать обязанности начальника штаба и командира батальона, исполняемые мною в одном лице, и прибыть в распоряжение командира полка. Всегда трудно расставаться с теми, с кем делишь невзгоды фронтовой жизни, ее радости и огорчения, победы и опасности. Так было и на этот раз. Простившись с бойцами и сев на коня, я с сожалением уезжал в штаб полка.

Через полуразрушенные села, разбитые станции мы с ординарцем ехали к фронту, куда беспрерывным потоком шли, обгоняя нас, груженные снарядами машины, тягачи с пушками, колонны танков, вереницы подвод. Все это лязгало, гудело, урчало, радуя сердце и взгляд неодолимой [240] мощью. Сворачивали с дороги, отходили в сторону, пропуская идущую к передовой боевую технику, встречные колонны пленных немцев. На них уже не обращали внимания, столь привычно было видеть взятых в полон гитлеровских вояк. Фронтовые дороги затихали только под вечер. Во всех близлежащих селах скапливалось на ночь такое огромное количество войск и техники, что приютиться там практически не было никакой возможности.

На второй или третий день между реками Южный Буг и Прут в небольшом селе, стоявшем в стороне от основных фронтовых магистралей, мы отыскали штаб полка. В доме размещались различные службы. Тут же стучали по клавишам машинистки, несколько офицеров, склонившись над столами, склеивали карты.

В маленькой комнате за столом сидел незнакомый майор, оказавшийся новым начальником штаба полка.

- Смирнов, - назвался он. - Подождите здесь. Он вошел в соседнюю комнату. Минут пять спустя дверь отворилась.

- Входите, - пригласили меня.

В комнате находились командир полка полковник Блюмин, офицер штаба капитан Игнатов и заместитель командира полка по снабжению майор Рейтаров. Блюмин предложил сесть и, как всегда, справился о здоровье, поговорил о службе, поинтересовался настроением пограничников.

- Мы вот тут посоветовались и решили послать вас на усиление второго батальона, - сказал Блюмин. - Будете исполнять обязанности начальника штаба батальона. Это не повышение для вас. Но думаю, вы правильно воспримете наше решение. Нужен хороший, опытный, твердый начальник штаба во второй батальон. Выбор пал на вас.

Снова в путь. Предстояло разыскать штаб второго батальона, для чего нужно было перебраться с правого фланга 38-й армии на ее левый фланг. Карты у нас не было. Оперативные отделы армий выдавали нам, пограничникам, только карты в пределах своей полосы. Поэтому надо было как-то сориентироваться, так как уже наступали сумерки, а мы оказались в чистом поле. Оглядевшись, увидели впереди село.

Расспросив у местных жителей дорогу, решили заночевать тут, а утром поспешили в Снятын, где находился штаб второго батальона.

Это был чистый зеленый городок, ничем особенно не примечательный. Сотни таких городов разбросаны по украинской [241] земле. Разве что стоял на берегу пограничной реки Прут. До войны в Снятыне была пограничная застава, которую спалили немцы. Одна из улиц встретила нас сиротливым безлюдьем. В домах раскрыты настежь окна и двери, а на белых стенах чернели надписи «Еврейское гетто». Тут же валялись спирали колючей проволоки. -Кучками была сложена детская обувь, одежда. Улица заканчивалась оврагом. На краю его особняком стояли три .дома. Тут и обосновался штаб второго батальона. Прочитав предписание, капитан Швидь заметил:

- Ну что ж, очень хорошо, устраивайтесь и принимайте дела у капитана Чернова.

Батальоном капитан Швидь командовал недавно, пришел на эту должность из политотдела полка.

Особенно близко мы познакомились с заместителем командира батальона по снабжению капитаном Иваном Федоровичем Чухановым, не по возрасту подвижным и расторопным. Не знаю, чем приглянулись мы друг другу, но уже не расставались до конца войны, прошли вместе от Снятына до Потсдама. Лучшего хозяйственника и не приходилось встречать за всю войну. В любых ситуациях личный состав батальона был обеспечен всем необходимым. Не хотелось расставаться с Иваном Федоровичем. Но в 1945 году он категорически заявил:

- Ну вот и кончилась война, отпустите меня домой, в Липецк. Я ведь по натуре человек гражданский. Вернусь в свой райпотребсоюз. Буду восстанавливать родной город.

Как ни уговаривали капитана Чуханова остаться в армии, он только улыбался и твердил свое:

- Отпустите, я человек гражданский...

Так в 1946 году и уехал.

Еще приглянулся мне командир одного из взводов резервной заставы, пожилой уже человек лейтенант Мамуков. Было в нем как-то все обстоятельно, прочно, хотя по характеру Мамуков был весельчаком, а по профессии - артистом. Выступал до войны в одном из театров Москвы. Мамуков воевал в гражданскую, после служил в частях особого назначения. Артистические наклонности не мешали лейтенанту Мамукову в совершенстве знать военное дело. Взвод был хорошо сколочен. А бойцы отличались такой же твердостью и таким же жизнелюбием, как и их командир. Помню, как, бывало, пели во взводе. Заходя в какое-либо село, взвод Мамукова всегда запевал. А на привалах чаще других звучало: «Ой, Днiпро, Днiпро...» [242]

И жители сел, высыпавшие встретить пограничников, нередко плакали, слушая эту песню.

Заставы приняли под охрану участок государственной границы на берегу реки Прут, и батальон представлял собой как бы довоенную комендатуру с центром в Снятыне. Все мы в то время думали, что с выходом к государственной границе нам суждено теперь на ней и остаться. В общем, основания для таких предположений были. Из Военных советов фронтов поступило распоряжение о немедленной организации охраны государственной границы, хотя в то же время, требовалось продолжать охранять. и тыл фронтов и армий.

В те апрельские дни 1944 года мы все же склонны были больше считать, что останемся на этих рубежах. Многие подразделения расположились в уцелевших зданиях бывших пограничных застав, начали их благоустраивать. Обживались другие помещения. На границу высылались все виды пограничных нарядов. Такое происходило не только на участке нашего фронта, но и на участках других фронтов. «С момента форсирования частями Красной Армии р. Прут, т. е. 3 апреля 1944 г., части войск НКВД, охраняющие тыл 2-го Украинского фронта, немедленно приступили к организации охраны государственной границы, - говорится в одном из документов. - К охране государственной границы было привлечено по одному стрелковому батальону от 24, 123, 124, 128-го погранполков».

В книге «Пограничные войска в годы Великой Отечественной войны 1941 - 1945» есть снимок, на котором запечатлены два пограничника с автоматами, в пограничных фуражках у широкой мутной реки. Ветви деревьев голы. Только сошел снег. На противоположной стороне реки - холмы. Под снимком подпись: «Снова на границе. Пограничный наряд на берегу р. Прут. Март 1944 г.»

Вот так же вышли на охрану государственной границы по реке Прут весной предпоследнего года войны и пограничники второго батальона. В один из дней я выехал на правый фланг участка, охраняемого батальоном, в село Борщев, где находилась застава, которой командовал лейтенант Иванов. Трепетное было это чувство - снова видеть государственную границу. Ощущение радости переполняло душу и сердце. Не лирик по натуре, я испытывал истинное волнение, передвигаясь вдоль государственного рубежа.

В селе Борщев легко отыскал дом, в котором обосновалась застава. Лейтенант Иванов доложил о результатах [243] службы, рассказал, как организована охрана определенного заставе участка границы. Иванов был кадровым пограничником, поэтому все у него было тщательно продумано, верно распределены силы и средства. Хороший был у него и помощник - лейтенант Мальков, до войны служивший старшиной заставы в Перемышльском отряде. С ним и вышли мы на границу для проверки несения службы пограничными нарядами.

Темнело. Величаво нес вешние воды Прут. На границе было так тихо, как бывало на заставах до войны. Тогда мы еще не знали ни звука рвущихся бомб, ни лязга гусениц немецких танков, ни пронзительного воя мин, ни свиста пуль. Вот такая тишина стояла у Прута в те дни. Настоящая пограничная тишина.

Вернулись на заставу, когда совсем стемнело. И я двинулся на другую заставу. Так в течение нескольких дней объехал все. Граница по Пруту была заперта накрепко.

Постепенно в город Снятый стали прибывать партийные и советские руководители района. Повсеместно в селах создавались сельские Советы. Колхозники готовились к весенней посевной кампании. Цвели сады.

По соседству с нами располагался батальон 226-й стрелковой дивизии, который занимал оборону на высоте за рекой Прут, южнее города Коломыи. Сплошной линии наших войск там не было. Только основные перевалы заняты небольшими гарнизонами. Это вынуждало нас вести за рекой непрерывное наблюдение.

Вскоре в Снятыне оказалось несколько офицеров из штаба 18-й армии во главе с начальником штаба генерал-лейтенантом Озеровым и членом Военного совета полковником Слонем. Полковник Слонь одновременно являлся и первым секретарем Станиславского обкома партии. Он был им еще до войны. Одна из комендатур 94-го пограничного отряда в то время дислоцировалась на территории Станиславской области. Во время выборов Слонь приезжал в комендатуру, встречался с пограничниками.

Войск у командования 18-й армии не было. Армия только выходила на новый оборонительный рубеж. Сейчас ей передавались 11-й и 17-й стрелковые корпуса из состава 38-й армии, которая в это время отбивала контратаки немцев юго-восточнее Станислава в районе Тлумача и Коломыи. Штаб 18-й армии сначала предполагалось разместить в тридцати километрах севернее Заболотова, в Гвоздеце, но до прихода частей генерал Озеров и полковник Слонь решили оставаться в Снятыне. [244]

24 апреля 1944 года мы получили радиодонесение начальника заставы лейтенанта Иванова: «В 22.00 в тридцати километрах юго-западнее Заболотова разведывательная группа под командованием лейтенанта Чайки имела боевое столкновение с разведкой противника. Из захваченных документов установлено, что пограничники вели бой с разведгруппой 3-й горнострелковой дивизии и фронтовой школой немецких офицеров».

Командира батальона капитана Швидя в Снятыне не было. Он находился в городке Кицмане, на левом фланге участка батальона. Поэтому мне пришлось составлять донесение и по рации сообщать обо всем в штаб полка. Из штаба полка пришел ответ: «Не создавайте паники. По данным штаба армии, противник далеко, впереди вас наши войска. Вероятно, лейтенант Чайка столкнулся с бандой».

Эта телеграмма заставила задуматься. Действительно, всего несколько дней назад в этом районе была ликвидирована банда, руководимая шпионом германской разведки Сикорой. Бандиты намеревались напасть на сборный пункт райвоенкомата и увести в лес призывников, которым вскоре предстояло идти в армию. Вместе с начальником районного отдела НКГБ майором Горшковым мы решили ликвидировать банду, воспользовавшись работой призывной комиссии. Назначили день явки молодежи в село Карлув на приписной пункт.

Ночью с группой оперативных работников в село прибыл майор Горшков. Вокруг села расположили бойцов резервной заставы. Командный пункт выдвинули в хутор Будылов. Утром в Карлув явились работники военкомата. Начала работать призывная комиссия. Из ближайших сел и хуторов одиночками и группами потянулись те, кому надлежало стать на военный учет. К вечеру в селе собралось порядочно людей. Работники райвоенкомата проводили беседу о положении на фронте и задачах, стоящих перед тружениками села.

Все было тихо, спокойно. Мы уже начали подумывать, что бандиты каким-то образом разузнали о наших планах, как наблюдатели доложили:

- Через лиман от реки Прут по кустарнику к селу пробирается группа вооруженных людей.

Бандиты шли прямо на засаду работников районной милиции. Когда они приблизились, из засады крикнули:

- Стой, что за люди?

В ответ бандиты открыли огонь. Им удалось сбить милицейский заслон. Они ринулись в село. Видимо, бандиты [245] считали, что с небольшой группой милиционеров им удалось легко разделаться. Но тут банду встретили автоматным огнем пограничники взвода лейтенанта Иванищева. Оставляя убитых и раненых, бандиты побежали. Однако не тут-то было. С флангов по ним ударили пограничники под командованием политрука Сергеева. Бандиты заметались в огненном полукольце и стали отходить к плавням.

Пришлось принимать меры, чтобы никто не ускользнул от нас. Командный пункт батальона прикрывали наши пулеметчики во главе с начальником связи лейтенантом Буриновым. Вот им-то и приказали на мотоцикле преградить путь бандитам. Буринов с пограничниками успел по берегу реки выйти в тыл банде. И когда оставшимся в живых бандитам казалось, что они вот-вот окажутся в безопасности, пулеметчики Дроздов и Калмыков с лейтенантом Буриновым почти в упор ударили по ним.

Больше десятка бандитов было убито в этом бою. Около семидесяти сдались в плен. Только главарю банды Сикоре удалось скрыться. Но и его в конце концов поймали.

Это было всего несколько дней назад. Неужели опять банда? Пришлось связаться снова с разведывательной группой лейтенанта Чайки и попросить подробно доложить о случившемся. Чайка подтвердил, что бой разведгруппа вела с передовыми подразделениями регулярных войск.

Утром 25 апреля начальник другой заставы старший лейтенант Охремчук донес: «Колонна противника 300 - 400 человек с артиллерией и минометами подходит к селу Дебиславец». Снова информировали штаб полка о полученных сведениях. Опять последовал ответ: «Не паникуйте, проверьте данные».

Пока шел этот радиообмен, противник занял село Дебиславец и под прикрытием артиллерийско-минометного огня форсировал реку Прут. Затем перерезал армейские коммуникации, шоссейную и железную дороги от Снятына до Коломыи, оказался в селах Замулинцы и Борщев. Начальник связи батальона лейтенант Буринов доложил, что лейтенант Иванов по рации открытым текстом сообщил, что его застава и застава Охремчука закрепились у табачной фабрики и ведут бой с превосходящими силами противника. Гитлеровцы из артиллерии обстреливают город. На этом связь оборвалась.

- Донесите немедленно обо всем в полк, - приказал я лейтенанту Буринову, а сам поспешил в штаб 18-й армии. [246]

Генерал-лейтенант Озеров и полковник Слонь выслушали мой доклад, при этом член Военного совета заметил:

- Нам тоже сейчас сообщили из Заболотова, что пограничники ведут бой с регулярными войсками противника.

Начальник штаба армии развернул карту и задумался. Потом как бы между прочим заметил:

- Да, обстановка такова, что противник может ударить в тыл нашим частям или двинуться к Снятыну. Полковник Слонь спросил меня:

- А что у вас есть в городе?

- Взвод автоматчиков, два станковых пулемета, взвод противотанковых ружей. За рекой - застава.

- Это все?

- Да.

- Жидковато, - резюмировал генерал Озеров, прислушивавшийся к нашему разговору, и добавил: - Заставу из села Ильинцы оттяните вот сюда, к мосту, - он указал точку на карте. - Поставьте командиру задачу прикрыть юго-западную окраину Снятына. Остальные подразделения, находящиеся в городе, подготовьте для выброски в район Заболотова. Автомашины сейчас будут.

Пока отдавались необходимые распоряжения командирам подразделений, из Кицманя вернулся командир батальона капитан Швидь, которому уже передали по радио, что заставы правого фланга вступили в бой с регулярными войсками гитлеровцев. Он уточнил обстановку и, узнав о приказе начальника штаба 18-й армии генерал-лейтенанта Озерова, сказал:

- Вы останетесь в Снятыне, а я поеду в Заболотов.

Прибыли автомашины. К одной из них была прицеплена 76-миллиметровая пушка. Подошли еще два броневичка и расчет «катюш». Вместе с капитаном Швидем мы направились к генералу Озерову доложить о выполнении его приказа.

- Кто из вас поедет в Заболотов? - спросил генерал.

- Я, товарищ генерал, - ответил Швидь.

- Хорошо. Старшим группы подразделений охраны штаба армии будет заместитель начальника связи подполковник Фактор. Командиром сводной группы назначаю вас, капитан Швидь. Действуйте, исходя из обстановки.

Подполковник Фактор со своими бойцами уже ждал нас. Швидь и Фактор сели в броневики, и колонна переулками выехала на дорогу. К десяти часам утра она подошла к восточной окраине города. Бой шел на западной. [247] Пограничники сошли с машин и развернулись в цепь. Неожиданно во фланг им из окна железнодорожной будки ударили вражеские пулеметы. По будке дали несколько очередей бронемашины. Но пулеметный огонь не причинил врагу вреда. От стен лишь летели крошки кирпича. Пулеметы продолжали прижимать пограничников к земле. Видя, что, пока не будет подавлена эта огневая точка, не удастся без потерь продвинуться дальше, капитан Швидь решил обратиться к артиллеристам.

- Сержант Шкуро, передайте командиру орудия: два снаряда в окно будки.

- Есть передать командиру орудия дать два снаряда в окно будки.

Но выполнить приказ командира батальона не так просто. Вражеские пули буквально бороздят землю. Начали бить по пограничникам и минометы гитлеровцев. Однако Шкуро, резко вскакивая и отползая в сторону, меняя направление, добрался до артиллеристов.

- Кто у вас тут старший?

- Я, - отозвались из укрытия.

- Командир батальона приказал выкатить пушку на прямую наводку и дать два снаряда в окно будки.

- Это можно.

И бойцы покатили орудие вперед. На гребне небольшой возвышенности они быстро установили его. Тут же последовала команда:

- Прямой наводкой, в окно будки, двумя снарядами, огонь!

Один за другим прогремели орудийные выстрелы. Из окна рванулось пламя. Вражеские пулеметы замолчали.

Резервная застава во главе с политруком Сергеевым стремительно продвинулась к табачной фабрике, где оборонялись заставы лейтенантов Охремчука, Иванова и разведчики лейтенанта Чайки. С возгласами «Ура!» бойцы бросились в контратаку. Противник поспешно отошел в село Борщев. Завязался уличный бой. Подоспели подразделения, которые возглавляя подполковник Фактор. Наступавшие достигли берега реки на юго-западной окраине села Борщев.

Но тут противник открыл сильный артиллерийско-минометный огонь. Атака захлебнулась. Тогда капитан Швидь приказал выдвинуть вперед бронемашины. Под их прикрытием продвинулись автоматчики лейтенанта Иванищева и пулеметчики лейтенанта Мамукова. Командир расчета гвардейских минометов дал два залпа по Дебиславцу. [248] Застава старшего лейтенанта Охремчука очистила от врага остальную часть села Борщев. Вслед за нею ворвались в село остальные подразделения сводной группы. Противник отошел к селу Замулинцы.

В 18 часов капитан Швидь и подполковник Фактор перешли в решительную атаку и на село Замулинцы. В жестоком уличном бою пограничники штыками и гранатами били врага. Спустя три часа сопротивление противника было окончательно сломлено. Оставив на улицах села. 85 убитых, гитлеровцы поспешно отошли за Прут. Заставы, отправив в Снятый погибших в бою пограничников, заняли оборону по левому берегу реки.

Так закончился этот бой, в котором пограничники батальона проявили самоотверженность, храбрость и мужество, разбили численно превосходившего врага, отбросили его, чем дали возможность командованию 18-й армии подтянуть к Заболотову войска и окончательно закрыть брешь, образовавшуюся в результате неожиданного удара немцев в этом районе.

Рано утром 28 апреля по приказу генерала Озерова оборону у пограничников принял второй батальон 989-го стрелкового полка, о чем и был составлен упомянутый акт, обнаруженный мной в Центральном государственном архиве Советской Армии.

К вечеру в район Заболотова подошли 9-я Краснознаменная пластунская дивизия, самоходно-артиллерийский полк и танковая бригада, которые завершили разгром врага.

Капитан Швидь приказал захоронить павших в бою пограничников. Их было пятеро: сержанты Иван Петрович Кирсанов, Анатолий Иванович Боровский, Иван Захарович Мартыненко, рядовые Иван Иванович Петров и Василий Фомич Цацорин.

Похороны павших в бою под Заболотовом пограничников состоялись на городском кладбище. Пришли многие жители Снятына. Секретарь райкома партии Пятунин и командир батальона капитан Швидь выступили с прощальным словом. Под залпы ружейного салюта мы предали земле боевых товарищей, чей жизненный путь оборвался на государственной границе Родины в схватке с врагом. Мы прощались с боевыми товарищами, которые честно исполнили свой воинский долг и пали в бою как герои.

Спустя неделю после этих событий из полка пришла телеграмма, в которой говорилось, чтобы я принял батальон, а капитан Швидь убыл в штаб полка. В батальон [249] лрибыл новый заместитель - капитан Илья Васильченко. Помощником начальника штаба батальона назначили лейтенанта Павла Главизнина. Вторым помощником - старшего лейтенанта Василия Ханина.

Мы получили приказ оставить Снятын и перебраться в Ланченский район, на сотню километров северо-западнее. Границу принимали под охрану формируемые Украинский и Молдавский пограничные округа. Нам же предстояло продолжать охранять тыл 38-й армии, готовившейся к новым боям.

Наступил июнь - месяц начала летнего наступления советских войск. Накануне его мы узнали, что во Франции высадились американцы и англичане, открыв в Европе второй фронт.

Известие это бойцы прокомментировали так:

- Поздно союзники спохватились. Теперь и дураку видно, что мы сами с Гитлером сладим.

Красная Армия наступала на широком фронте, нанося гитлеровцам удар за ударом. Сначала, 10 июня 1944 года, его нанесли на Карельском участке. Потом, 23 июня, в Белоруссии. 13 июля перешли в наступление войска нашего 1-го Украинского фронта на Рава-Русском направлении. 14 июля двинулась на Львов и 38-я армия.

Мы пошли за наступавшими войсками. Тут и услышали новость, которая вызвала всеобщее ликование: на Гитлера совершено покушение. Тогда мы не знали подробностей, но, ч;го Гитлера чуть не убили, об этом услышать было приятно. С именем Гитлера связывались все злодеяния, совершенные фашистами, все беды, все горе, все слезы. Ненависть к нему была столь велика, что при одном упоминании его имени невольно сжимались кулаки.

Взрыв, произведенный 20 июля 1944 года в ставке Гитлера «Волчье логово», расположенной близ восточно-прусского города Растенбурга, был совершен, однако, не во имя свержения фашизма. Заговорщики были далеки от истинных интересов германского народа. Они лишь хотели заменить Гитлера другой фигурой, чтобы потом попытаться сговориться с нашими союзниками и продолжать войну только на одном фронте - восточном.

«Путч 20 июля служил интересам определенных кругов буржуазии, которая надеялась таким путем предотвратить народное восстание против гитлеровского правительства, как только советские войска и войска союзников перейдут границы Германии, - писал В. Ульбрихт. - Путч вызвал новую волну террора, что повлекло за собой ослабление [250] антифашистско-демократического фронта. Поэтому в решающий момент - ко времени вступления советских войск на территорию Германии у антифашистов не оказалось достаточно сил для свержения гитлеровского правительства».

И все же покушение на Гитлера отразило глубочайший политический кризис, в который попала фашистская Германия в результате сокрушительных ударов Красной Армии. Очень скоро пограничникам нашего батальона предстояло побывать в родовом замке одного из заговорщиков - бывшего посла Германии в Советском Союзе Вернера фон Шуленбурга. Мы разыскивали его. Но прежде чем оказаться в Германии между городами Кверфуртом и Фрайбергом на крутом берегу реки Унструт, где находился старинный замок Шуленбурга, нам предстояло пройти по дорогам войны еще сотни верст.

В начале августа войска левого крыла 1-го Украинского фронта, а вместе с ними и наш полк были перебазированы в полосу 4-го Украинского фронта, соединения которого 6 августа овладели городом Дрогобычем и вышли в предгорья Карпат.

Через Карпаты

Для понимания обстановки, сложившейся в тылу 1-го и 4-го Украинских фронтов с выходом в Западную Украину и Прикарпатье, необходимо обратиться к документам. Вот что говорится в докладе командования войск по охране тыла 1-го Украинского фронта: «Служебно-оперативная и боевая деятельность войск проходила в новой, более усложненной обстановке. Новое заключалось в том, что в связи с успешным продвижением Красной Армии на запад и освобождением от немецкой оккупации областей Западной Украины наши войска столкнулись с развитой бандитской сетью - украинско-немецкими националистами. Таким образом, наши войска наряду с выполнением основной задачи по охране тыла фронта должны были проводить значительными силами боевые операции по ликвидации крупных и мелких банд, действующих как вблизи, так и на отдаленном расстоянии от фронта».

В документе отмечалось, что при ликвидации банд пограничники встретились со многими трудностями. Бандиты пользовались гнусными террористическими приемами [251] и ухищренными методами борьбы, разработанными националистическими центрами еще задолго до прихода Красной Армии. Банды имели также оборонительные сооружения - окопы, блиндажи, землянки, ходы сообщения в лесах, оврагах и в некоторых населенных пунктах с запасом продовольствия и боеприпасов, который пополнялся за счет местного населения как «в добровольном порядке, так и в порядке его ограбления, а также при нападении на подразделения и обозы Красной Армии».

За годы немецко-фашистской оккупации население западных областей Украины подвергалось усиленной обработке как со стороны гитлеровцев, так и со стороны националистов. Часть людей поддалась враждебной пропаганде, была втянута в банды. Нередко родственники и знакомые бандитов оказывали им помощь. Они информировали их о мероприятиях, проводимых партийным и советским активом, сообщали о расположении мелких подразделений и гарнизонов Красной Армии, не поддерживали проводимой с этими бандами борьбы.

Перед политработниками пограничных войск, партийными и советскими органами стояла задача разъяснить местному населению освобожденных районов всю контрреволюционную сущность программы и действий украинских националистов как самых заядлых врагов украинского народа, как прямой агентуры и ставленников немецко-фашистских захватчиков. Надо было помочь населению разобраться во внутренней и внешней политике Коммунистической партии и Советского правительства в годы войны, рассказать людям о героизме и самоотверженности воинов Красной Армии на фронте и советского народа в тылу, мобилизовать жителей этих районов на активную помощь нашим войскам в проведении служебно-оперативных мероприятий и боевых операций.

Эту работу мы начали еще в Снятыне и Снятынском районе. Но одними беседами нельзя было ограничиться. Бандиты активизировали свою деятельность, особенно в Вашковском, Путиловском, Кицманском, Хвамском и некоторых других районах. В Вижницком районе они полностью уничтожили телефонную связь, спилили столбы, разрушили стратегически важный мост через реку Черемош. В самой Вижнице сожгли три магазина с товарами и склады с запасами лесоматериалов на лесопильном и фанерном заводах. В селе Берегомет разгромили совхоз, учинили расправу над семьей председателя сельсовета, находившегося в рядах Красной Армии. В другом месте [252] убили председателя колхоза, трех бойцов истребительного батальона, сторожа сельсовета и женщину. Нападали бандиты на отдельных бойцов и малочисленные группы красноармейцев, машины и повозки с боеприпасами и продовольствием, отставшие от колонн. Однажды захватили даже застрявшую 45-миллиметровую пушку одного из артподразделений 9-й Краснознаменной пластунской дивизии и вступили в открытое боевое столкновение с другим подразделением этой дивизии.

Для меня это было не первое знакомство с организацией украинских националистов, как, впрочем, и для тех, кто служил в этих местах еще до войны. Да и сама эта преступная организация имела давнюю «родословную». Она была создана еще в 1929 году с центром в Берлине. Одним из организаторов ОУН и первым ее руководителем был полковник петлюровской армии, австрийский подданный, служивший в австро-германской армии, Е. Коновалец. Он отличился особой жестокостью в подавлении революционного восстания рабочих в Киеве в 1918 году. Потом Коновалец чем-то не угодил фашистам, начавшим активную подготовку к нападению на Советский Союз, и был ими убит. В 1938 году во главе ОУН стал другой бывший полковник петлюровской армии и агент немецкой разведки - А. Мельник, по кличке «Консул-1». В 1940 году в организации произошел раскол. В результате ОУН разделилась на мельниковцев во главе с Мельником и бандеровцев во главе с Бандерой. Обе эти группы преданно выполняли задания гитлеровской разведки по организации террористических, диверсионных актов и шпионажа против СССР.

В конце 1939 года я, будучи помощником начальника заставы, в одном из приграничных сел познакомился с девушкой-полькой, работавшей в местной школе уборщицей. Она поведала мне о трудной, безрадостной жизни при польском буржуазном правительстве, призналась, что впервые увидела кино, когда в их село пришла Красная Армия. Я поинтересовался, читает ли она газеты, книги. Девушка сказала, что читает книги учителя, у него много книг. И не только русских, но и украинских. Даже есть такие, за которые польские власти преследовали.

- Это очень интересно, - заметил я, - нельзя ли хотя бы взглянуть на них? Учитель навряд ли даст их мне.

- А вы, товарищ лейтенант, заходите к нам в школу.

Я доложил о моем разговоре начальнику заставы старшему лейтенанту Ковалю и на следующий день отправился [253] в школу. Моя знакомая заканчивала уборку классов. Она повела меня в другую половину здания.

- Здесь живу я, - сказала она, - а туточки - пан учитель.

Она открыла дверь:.

- Заходьте, товарищ лейтенант, пана учителя нема дома, вин поехал до району, а мне наказал убрать его квартиру.

Девушка открыла книжный шкаф.

- Вот и побачьте те книжки.

Среди школьных учебников и томиков русской литературы были и книги на украинском языке - Тарас Шевченко, Леся Украинка, Иван Франко. Между ними стояла толстая в хорошем переплете «История самостийной Украины» и разная другая националистическая литература. Девушка подала мне «Историю самостийной Украины». С первых страниц этого катехизиса на меня смотрели портреты идейных вдохновителей украинского национализма - Коновальца, Мельника, Бандеры, а также защитников его - батьки Махно, Скоропадского и прочих деятелей разного пошиба. В разделе «Вооруженные силы» описывались организационная структура, воинские звания командного состава, были даже красочные иллюстрации формы одежды националистических формирований.

В первые месяцы нашего пребывания в Прикарпатье мы не придавали особого значения такой литературе, считали, что украинцы, проживавшие длительное время под пятой польской буржуазии и подвергавшиеся жестокой эксплуатации, создавали эти организации как ответную реакцию на произвол. Но жизнь показала, что украинские националисты, деятельность которых финансировалась и направлялась империалистическими силами, прежде всего германским фашизмом, развернули активную подрывную деятельность против Советского государства.

Как выяснилось, школьный учитель оказался подрайонным «проводником» ОУН, «идейно» обрабатывавшим население. В начале февраля 1940 года пришлось познакомиться и с иной деятельностью этой бандитской организации. Областное управление НКВД совместно с командованием 94-го пограничного отряда проводило ряд чекистских войсковых операций по изъятию подпольных складов оружия и боеприпасов и задержанию оуновских нелегалов. Со взводом пограничников я принимал участие в такой операции в Стрыйском районе. В ходе ее был ранен начальник НКВД Дрогобычской области полковник Д. Медведев, [254] который в годы Великой Отечественной войны стал командиром известного партизанского отряда на Ровенщине. В составе этого отряда действовал и легендарный советский разведчик Н. Кузнецов.

Хотя ОУН именовала себя политической организацией, на самом деле это была банда шпионов, диверсантов, грабителей и убийц. Еще до нападения Германии на нашу страну ОУН, опираясь на свою агентуру в западных областях Украины, создала широкую сеть подпольных районных и кустовых организаций во главе с так называемыми районными «проводами» - органами, непосредственно руководившими бандитскими формированиями на местах. Эти организации вели подрывную деятельность против Советской власти и государственных интересов СССР.

Приведу выдержку лишь из одного документа того времени, помещенного в сборнике материалов о деятельности пограничных войск в предвоенные годы:

«Основной опорой германской разведки в ее деятельности является ОУН, которая под непосредственным влиянием и руководством гестапо активно проводит свою контрреволюционную антисоветскую деятельность и поставляет кадры разведчиков, диверсантов и террористов. В течение всего 1940 года, особенно второго полугодия, гестапо и закордонный провод (центр) ОУНа, находящийся в Кракове, проводили интенсивную деятельность через своих эмиссаров и агентов, забрасываемых на нашу территорию, направленную на активизацию оставшихся в западных областях оуновских организаций, налаживание и создание связей, добывание разведывательных данных (особенно по вопросам военной разведки), проведение контрреволюционной агитации...»

С первыми выстрелами на советской границе эта так называемая «политическая» организация начала убивать партийных и советских работников, отдельных граждан, громить узлы связи, стрелять с чердаков и из подвалов, из лесов и оврагов в спину бойцам и командирам Красной Армии.

В годы оккупации бандеровцы вели борьбу с партизанами, ловили и убивали наших разведчиков, выдавали их гестапо, совершали диверсионные акты в тылу Красной Армии, вели шпионаж в пользу фашистов. В 1943 году на территории Советской Украины были созданы дополнительные националистические вооруженные банды, именовавшиеся «Украинской повстанческой армией» (УПА). Эти банды совершали террористические акты против трудящихся [255] Украины в угоду гитлеровским оккупантам. Руководителями УПА были сначала Клячковский по кличке Клим Савур, а затем член центрального «провода» ОУН Шухевич.

С освобождением западных областей Украины от немецко-фашистских захватчиков многие участники УПА бежали на запад. Оставшаяся часть банд перешла на нелегальное положение и продолжала совершать террористические и диверсионные акты против наших войск и партийно-советского актива, всеми силами стремясь воспрепятствовать восстановлению Советской власти, продвижению Красной Армии. Наибольшую активность ОУН стала проявлять с момента объявления призыва в Красную Армию граждан освобожденных западных областей Украины в начале августа 1944 года. Поэтому начальнику войск охраны тыла 4-го Украинского фронта пришлось оставить по одному батальону для охраны тыла 18-й и 38-й армии, а остальные силы сосредоточить для уничтожения банд УПА.

92-й пограничный полк был введен в город Надворная. Туда прибыл и наш батальон. Лейтенанты Палагин, Лобанов, Озорное, Чайка, Застрожин, Ткаченко вместе с капитаном Васильченко принялись собирать сведения о бандах. Вскоре удалось задержать двух связных, которые шли с донесением от районного «провода» к станичному.

В донесении сообщалось: «В Надворную прибыл пограничный полк и расположился по всему городу небольшими подразделениями. Бойцы и командиры ведут себя в высшей степени бдительно. Службу несут так, что из города в город пройти нет никакой возможности. В каждой группе имеется радиостанция. Что намерен делать этот полк, пока неизвестно».

А намерен был этот полк вместе с привлекавшимися для операции в масштабе всего фронта частями Красной Армии ликвидировать в так называемом Черном лесу в 15 километрах северо-восточнее Станислава центр бандитских формирований ОУН.

Были также получены данные, что помимо Черного леса банда орудует в районе села Густов, выполняя роль как бы боевого охранения на пути к центру основного формирования.

По приказу штаба полка наш батальон выступил к Густову с задачей ликвидировать эту банду. Мы совершали марш. На привале к нам подошел молодой человек в потрепанной красноармейской форме с орденом Красного [256] Знамени на груди. На правой руке у него виднелись следы тяжелого ранения. Молодой человек рассказал, что после ранения на фронте его признали негодным к военной службе. Спустя немного времени к нему пришли трое вооруженных людей и отвели в лес. Бандитский главарь сказал ему: «Ты воевал за Советы, так вот теперь будешь обучать наших бойцов тактике боя красных».

- Я понял, что могу вырваться от бандитов только хитростью. Для вида согласился и отпросился домой повидаться с родными. По пути узнал, что в Надворную пришли пограничники, вот и направлялся туда, чтобы сообщить, где скрывается банда.

По словам встреченного нами местного жителя, в плавнях реки Стрый и ее притока Дубе базировалась школа младших командиров, о которой нам ничего не было известно. Верить назвавшемуся бывшим красноармейцем или нет? Красноармейская форма и орден не обо всем еще говорят. Было известно, что бандиты целые подразделения переодевали в красноармейскую форму. Если это неправда, то батальон не выйдет вовремя на исходный рубеж и сорвется операция по ликвидации банды у села Густов, куда следовали и другие подразделения полка. А если сообщение правдиво? Тогда в тылу у нас окажется бандитская школа, которая может ударить в спину. Раздумывать долго не позволяло время.

- Ночью поведете нас в плавни, - сказал я.

- Хорошо, - отозвался он.

О полученных данных сообщили командиру полка и попросили прикрыть опушку леса за рекой.

Стояла теплая августовская ночь. Наш добровольный помощник вел нас в плавни. Прошли село. Началось поле ржи. Батальон развернулся цепью. Неожиданно на левом фланге послышались выстрелы. Лейтенант Иванов доложил:

- Встретил боевое охранение бандитов, веду бой.

Прикрыв село взводом станковых пулеметов лейтенанта Мамукова, остальными подразделениями мы решили охватить плавни справа и слева. Кольцо вокруг бандитов сжималось. Они устремились к реке. Но из-за реки с опушки леса по ним ударили бойцы маневренной группы, которых предусмотрительно направил туда полковник Блюмин. Бандиты бросились в разные стороны. Неожиданно они навалились на пулеметчиков лейтенанта Мамукова. Положение тут создалось серьезное. Бандиты едва не прорвались в село. Мамукова выручили автоматчики лейтенанта [257] Иванищева и старшего лейтенанта Охремчука, ударившие с флангов и с тыла. Сопротивление националистов было сломлено. Только где-то в центре плавней еще продолжали раздаваться одиночные выстрелы. Вскоре и там все стихло.

Решили провести контрольную проческу. Лейтенант Буринов, связист Кириллов и я верхом на лошадях продвигались за цепью бойцов. Мы приближались к берегу реки. И тут доложили, что нашли генеральский мундир и радиостанцию. Поспешили туда. Бойцы держали черный эсэсовский мундир, на рукаве которого виднелась надпись «Генерал-губернатор». Поодаль валялась радиостанция.

В этот момент лейтенант Буринов крикнул:

- Товарищ капитан, берегитесь!

Прямо на меня из кустов поднялся здоровенный детина. У него взъерошенные волосы, глаза горят ненавистью. Он целится в меня. Даю коню шпоры и сбиваю бандита с ног. Кто-то из бойцов стреляет. Бандит падает навзничь.

Подъехал старший лейтенант Главизнин, посмотрел на генеральский мундир.

- А где владелец?

Владелец пока не обнаружен. Зато нашлась генеральская фуражка. Вместо эсэсовской кокарды - черепа со скрещенными костями - на тулье трезубец - символ украинских националистов.

На берегу реки мы обнаружили девять трупов. Семь лежали рядком, а два - поодаль. Семеро убиты выстрелом в затылок, двое - в висок. Похоже было, что командный состав школы был расстрелян, а какие-то руководители покончили жизнь самоубийством.

- Погибли, как погибают в банке скорпионы от укуса других скорпионов, - сказал кто-то.

Один из тех, кто лежал поодаль, был без мундира, в белой шелковой нательной рубахе и без головного убора. Привели нескольких задержанных. В трупе без мундира они опознали «генерал-губернатора», прибывшего в школу с инспекцией. Ни имени его, ни должности задержанные не знали. Доложили о результатах боя в штаб полка и получили указание отправить тело человека, которому принадлежал мундир, а также сам мундир и генеральскую фуражку под охраной в штаб фронта генералу Фадееву. Группу конвоя возглавил старший лейтенант Главизнин. Пограничники вернулись на следующее утро.

- Ну что, - спросил я Главизнина, - опознали «генерал-губернатора»? [258]

- Не знаю, - ответил мой помощник, - сказали, чтобы возвращались обратно, а кто это и что - разберутся.

С бандитской школой покончено.

Вскоре такая же участь постигла и банду, скрывавшуюся у села Густова. В донесении штаба полка на имя начальника войск по охране тыла 4-го Украинского фронта генерал-майора Фадеева говорилось: «Силами 2 и 3 сб и мангруппы при проведении операции у с. Густов уничтожена бандитская школа и ликвидирована банда «Лесовой». Убито 77 бандитов, подобрано пулеметов - 2, минометов - 1, винтовок - 18, автоматов - 7, патронов 5800».

Оставалась основная бандитская группировка, сосредоточенная в Черном лесу. По данным нашей разведки, бандиты имели все виды стрелкового оружия, а также минометы. В банде находилось значительное количество солдат и офицеров из разбитых немецких частей. Общая численность формирования достигала нескольких тысяч человек. В ликвидации банды помимо нашего полка участвовали 90-й пограничный полк, 112-я отдельная маневренная группа управления войск, а также приданные нам в помощь 318-я стрелковая дивизия и фронтовые курсы политсостава.

Полк выступил в район села Пацыкув, в сторону Станислава. Начальник войск охраны тыла генерал-майор Фадеев доносил: «Военному совету 4-го Украинского фронта. Во исполнение приказа от 17.8.44 г. для уточнения местоположения и ликвидации контрреволюционных групп ОУН, оперирующих в районе «Черного леса», отдал приказ 92-му Краснознаменному пограничному полку (без одного батальона) к 12.00 18.8.44 г. сосредоточиться в с. Пацыкув и в 16.00 18.8.44 г. приступить к ликвидации бандитской группы. Результат операции донесу».

У села Майдан наш батальон занял исходный рубеж. Началась проческа леса. Находившийся рядом со мной старший лейтенант Павел Главизнин заметил:

- Ну и лес. И впрямь черный. День солнечный, на небе ни облачка, а тут темно, точно в сумерках. А ели какие, как у нас в Сибири. И тишина, словно в тайге.

- Смотри, Павел, как бы эта таежная тишина боком нам не вышла, - отозвался капитан Илья Васильченко.

Впереди и правее послышался приглушенный стон. Что-то с шумом проскочило мимо по кустарнику. Начальник заставы Охремчук доложил:

- В густом ельнике коза ударила в живот рядового Цыпленкова. [259]

И снова тихо, будто все вымерло.

Уже около двух часов батальон прочесывал лес, но, кроме нескольких спугнутых коз, мы ничего не обнаружили. Лес безмолвствовал. Вот и первый уравнительный рубеж - просека. Одна за другой на нее выходят заставы батальона. И тут лейтенант Губарь и сержант Шкуро привели двух задержанных. Они были одеты в галифе, гимнастерки грязно-зеленого цвета из самотканой материи, пилотки, за плечи закинуты самодельные рюкзаки.

- Товарищ капитан, задержали с ручным пулеметом.

- Как удалось это сделать?

- Видно, пригрелись на солнце, задремали, мы их и накрыли.

- Кто такие? - спросил я задержанных. - Почему в лесу? Откуда пулемет?

Молчат, словно воды в рот набрали. Допрашивать их некогда. Наше движение точно рассчитано по месту и времени. Доложил о задержанных в штаб полка и о том, что на вопросы они не отвечают. Но и так было ясно, что эти люди из сторожевого охранения. Надо ждать скорой встречи с основными силами. Так оно и случилось. Впереди послышалась стрельба. Потом застучали автоматы левее - на участке соседнего батальона. Лес наполнился треском очередей и винтовочных выстрелов.

Генерал Фадеев доносил в Военный совет 4-го Украинского фронта: «Проведенной разведкой 18.8.44 г. в районе Новая Гута, Рыбно, Майдан, Палочь, Завуй, Яворов выявлена бандгруппа численностью 250 человек. В ночь с 18 на 19 августа силами 100 человек курсантов политсостава фронтовых курсов выставлены заслоны на вероятных путях выхода бандитов из леса в села. Силами 92-го Краснознаменного пограничного полка произведена проческа, в результате которой задержано 187 бандитов, убито - 3, ранен - 1. Из числа задержанных два курьера от районного «провода» к станичному. Изъято 4 экземпляра приказов, напечатанных на машинке, и сведения разведывательного характера. Продолжая операцию по проческе «Черного леса», 92-й Краснознаменный пограничный полк и фронтовые курсы политсостава имели два боевых столкновения с бандитскими группами. В результате боя убито 27 бандитов, захвачено 77 бандитов, пулеметов - 2, винтовок - 2, пистолетов - 2, гранат - 7, патронов - 540. Наши потери: 92-й КПП - убит - 1, курсы политсостава убито - 2». [260]

Операция продолжалась. Прочесывая Черный лес, мы наткнулись на лагерь оуновцев. Завязалась перестрелка. Впереди глухо били пулеметы и автоматы. Лесное эхо множило очереди, так что казалось - стреляет каждое дерево. Вначале трудно было установить, где огневые позиции националистов. Потом, присмотревшись, увидели, что они укрылись с немецкими пулеметами за толстыми стволами буков. Из-за таких укрытий выбить их непросто. Пришлось подтянуть взвод противотанковых ружей. Один за другим пулеметы замолчали.

Преодолев лесной завал, пограничники стремительно ворвались в бандитский лагерь. Завидев бойцов, это пестро одетое скопище людей, беспорядочно отстреливаясь, бросилось бежать. Среди бандитов мелькали фигуры, одетые в форму немецких солдат и офицеров, среди них кто-то в черной эсэсовской форме. В лесу догнать бандитов трудно. Банде удалось отойти. Мы вышли на опушку. В глаза ударили яркие лучи солнца. Здесь начиналось мелколесье, изрезанное лощинами, ручьями, оврагами. Старшие лейтенанты Охремчук и Дударенко со своими бойцами осматривали кустарник и овраги. Обнаружили большое количество немецких мин. Подходы к лагерю оказались минированными. Приходилось продвигаться с предосторожностями. Первым шел сержант Шкуро с четвероногими помощниками. Нет, это были не овчарки, столь привычные на границе. Мины отыскивали небольшие собачки-дворняжки, обученные этому делу.

Неожиданно сержант крикнул:

- Стой, стрелять буду!

Прогремел выстрел. Дударенко доложил, что задержали бандита, другого убили. Что они тут делали? Неожиданно один из песиков, маленький, желтенький, визжа, прыгнул к обрывистому берегу ручья и стал лапами царапать дерн. Шкуро поспешил собаке на помощь - отвернул пласт срезанной земли. Показалась деревянная дверь. Набросив «кошку» на нее, сержант рванул дверь на себя. Дворняжка стремглав бросилась в открывшийся ход. В схроне оказался бандитский склад.

Генерал Фадеев доносил в Военный совет фронта:«По состоянию на 24.00 26 августа 1944 г. 92-й КПП, продолжая проческу «Черного леса», обнаружил склад с оружием и боеприпасами. Охранявшие склад бандиты убит - 1, захвачен - 1. В складе обнаружено пулеметов - 5, запасных стволов - 2, магазинов с патронами - 19, винтовок - 7, гранат, патронов - 15000. Операция по ликвидации [261] банды «Гамалея» в «Черном лесу» продолжается».

28 августа поздним вечером наш батальон вышел на очередной рубеж в село Богородчаны. Было тихо, безветренно. Мы поднимались по проселку в гору. Потом подъем кончился. Батальон вышел на пологое плато. Взошла луна. Она осветила все вокруг зеленоватым призрачным светом. Впереди, где кончалось плато, виднелись огромные буки. От их густых крон падали сумрачные тени. Вдруг сержант Шкуро тронул меня за рукав и прошептал:

- Товарищ капитан, смотрите, вон у того крайнего бука что-то белеет.

Я присмотрелся и увидел у дороги, подле которой стояли буки, два белых пятна.

Подал сигнал батальону остановиться. Капитан Васильченко с группой бойцов незаметно приблизились к деревьям. Послышался легкий шум. Затем две зеленые вспышки электрического фонаря - сигнал «все в порядке».

На земле лежали двое связанных мужчин в постолах из сыромятной кожи. Сержант Шкуро держал в руках две винтовки немецкого образца. Оказалось, что бойцы прихватили неизвестных спящими.

- Из какого села? - спросил я задержанных.

- Из Богородчан, - ответили они.

- Что тут делали? Дома у вас нет, что спите в лесу, под буками?

- Нет, товарищи, у нас ушла корова. Весь день шукали, заблудились, легли отдохнуть и заснули.

- А винтовки зачем, где их взяли?

- В лесу нашли. Боялись зверя, чтобы ночью на нас не напал.

- Да вы, оказывается, стрелять умеете?

- Нет, товарищ.

- А тогда винтовки зачем, если стрелять не умеете, выломали б дубины?

Они еще некоторое время морочили нам голову. Затем тот, что был постарше, признался, что они часовые от бандитского караула. Уточнив место расположения караула, мы решили обезоружить его. Группа пограничников во главе с сержантом Шкуро поползла к окопу, где отдыхали бандиты. Все прошло без сучка и задоринки. Караул из восьми человек был обезоружен.

Наутро мы оказались у высоты с отметкой «403». И тут нас обстреляли из села. Бандитские пулеметчики строчили [262] с чердаков домов и с колокольни на церкви. Но это были их последние выстрелы. Итог этого боя хорошо изложен в донесении: «В дополнении к ? 10/00384 от 29.8.44 г. 29 августа подразделения 92-го КПП и фронтовые курсы политсостава продолжали бой с окруженной бандой «Гамалея». К исходу дня банду полностью ликвидировали. В результате боя убито - 166 бандитов, из них немцев - 19; захвачено в плен - 88 бандитов. Изъято оружия: пулеметов - 2, минометов - 1, винтовок - 18, автоматов - 7, гранат - 77, патронов - 53 000. Кроме того, в ходе боя уничтожено: пулеметов - 6, винтовок - 37, автоматов - 12. Наши потери: 92 КПП - убит - 1, ранено - 2.

Начальник охраны тыла 4-го Украинского фронта генерал-майор Фадеев».

Вот так действовали в Черном лесу наш батальон, другие подразделения 92-го полка, курсы политсостава. Подобное было и на других участках, где находились 90-й погранполк, 112-я маневренная группа и 318-я стрелковая дивизия. В это.время операции по ликвидации националистических банд проводились также в тылу 1-го Украинского, 2-го Белорусского, 2-го Прибалтийского и ряда других фронтов. В них принимали участие пограничные части, охранявшие тыл действующих армий, и вышедшие к тому времени на охрану государственной границы пограничные отряды, им помогали части Красной Армии. В итоге бандитским формированиям в тылу фронтов был нанесен серьезный удар. Это заставило ОУН уйти в глубокое подполье и на некоторое время прекратить активные действия.

Проводимые мероприятия по очистке тыла фронтов от банд националистов и другого контрреволюционного сброда, усиление агитационной и пропагандистской работы среди населения заметно изменили обстановку в освобожденных районах. «Молодежь русской и украинской национальностей с огромным подъемом и воодушевлением идет добровольно в ряды Красной Армии, - говорится в отчете о боевой деятельности войск по охране тыла 4-го Украинского фронта. - Так, за первые три дня записалось и принято в Красную Армию свыше 5 тыс. добровольцев, и к настоящему времени число добровольцев превышает 20 тыс. человек. Население сел оказывает большую помощь в приведении в порядок шоссейных дорог, строительстве мостов, восстановлении железной дороги, телеграфно-телефонной сети. Так, например, население дер. Поляна [263] в одну ночь восстановило два моста, обеспечив этим самым своевременную переброску техники и боеприпасов для успешно наступающих частей Красной Армии».

Многие из тех, кто составлял бандитские формирования или поддерживал их, поняли бесполезность дальнейшей борьбы. В перехваченном отчете одного из оуновских руководителей под кличкой Бурьян говорилось: «Население целиком падает духом. Большинство не верит в нашу победу. Разговоры ходят среди людей, что раньше были кущи, сотни, а теперь все пропало, всех разбили. Так будет по всей Украине - ни сотен, ни кущей, а где мужчины остались, то соглашаются идти в Красную Армию, что вредит нашей работе. Отношение населения сильно изменилось по сравнению месяц тому назад. Теперь вообще не хотят принимать и на квартиры...»

Конечно, это была еще не полная победа. Но дышать в прифронтовом тылу стало легче.

Завершив операцию в Черном лесу, мы двинулись к линии фронта. Наш полк все ближе подходил к рубежу, на котором 22 июня 1941 года 94-й пограничный отряд встретил начало Великой Отечественной войны. Где-то в пути в один из сентябрьских дней в штаб батальона поступила ориентировка, в которой сообщалось об антифашистском восстании в Словакии. Как говорилось в поступившем документе, восставших поддерживают словацкие войска, советские и чехословацкие партизаны. А вскоре и 4-й Украинский фронт начал операцию по прорыву в Словакию, получившую наименование Карпатско-Дуклинской.

Заместитель командира батальона по политчасти капитан Евсеенко провел с пограничниками политинформацию, которую закончил словами:

- Фашистским захватчикам нанесен еще один удар. Словаки восстали против фашизма и этим тоже приблизили его конец. Вместе с нашими славянскими братьями в рядах повстанцев - советские партизаны, воины. На помощь словакам движутся советские войска. Мы тоже можем помочь восставшим. Для этого необходимо еще самоотверженнее выполнять возложенные на нас задачи по борьбе с агентурой и пособниками врага, вытаскивать врага из любых щелей, бить его всюду.

Никто из нас, конечно, не знал в ту пору, что в самом центре восстания бесстрашно действует под именем Белов начальник особого отдела 94-го погранотряда майор А. Д. Коваленко. Путь майора А. Д. Коваленко в Словакию [264] был долог. С границы он отходил вместе с группой майора Ф. И. Врублевского. В Проскурове получил телеграмму с приказом прибыть в Киев и вскоре стал выполнять обязанности начальника особого отдела Украинского пограничного округа. Когда сдали Киев, выходил из окружения вместе со штабом Юго-Западного фронта. А потом стал готовиться к выброске в тыл врага. Действовал сначала под Ровно, в Сарненских лесах, поблизости от отряда полковника Медведева, а затем в Цуманских лесах Волынской области. Так до января 1944 года. Потом оказался в Польше. Оттуда попал в Словакию незадолго до начала Словацкого национального восстания.

«В ночь на 1 августа 1944 года, - написал мне после войны А. Д. Коваленко, - я с отрядом перешел чехословацкую границу и линию обороны Словацкой армии, проходившую по Бескидскому хребту Карпатских гор. Действовал в Словакии восемь месяцев. Кроме боевых и диверсионных операций против гитлеровских оккупантов помогал восставшим словацким войскам. Соединился с Красной Армией в конце февраля 1945 года».

В Москву А. Д. Коваленко возвратился в первых числах апреля 1945 года. За героизм, проявленный при выполнении задания, был награжден чехословацким правительством двумя орденами и двумя медалями, а также польским орденом. Жители поселка Лендак Попрадского района в Чехословакии избрали его почетным гражданином. В книге «Советские люди в европейском Сопротивлении» есть строки и об Анатолии Дмитриевиче Коваленко: «1 августа передовые группы отряда под командованием Анатолия Коваленко и Андрея Залка вышли на территорию Словакии и установили связь с командиром словацкого полка полковником Гусаром и секретарем местной организации КПЧ Иваном Гакушей. В первой половине августа 1944 г. партизаны и местные антифашисты совершили несколько диверсий на железных дорогах».

Много боевых подвигов совершил начальник особого отдела 94-го пограничного отряда в тылу врага во время Словацкого национального восстания. Так что помощь этому восстанию со стороны пограничников нашего отряда была и непосредственной. Только об этом в то время никто из нас ничего не знал.

А шли мы почти теми же дорогами, что и наш боевой товарищ майор А. Д. Коваленко. Мы почти повторяли его маршрут. И это не было случайностью. Мы шли там же, где отходили летом 1941 года, потому что таков был приказ. [265]

Начальники пограничных застав западной границы, те из них, кто не погиб в боях, должны были пройти по пути отхода снова, чтобы встретиться с людьми, которых оставили для борьбы в тылу врага. Эти люди помогали и майору А. Д. Коваленко успешно выполнить задание. Они же помогали и нам бороться с осевшей в освобождаемых Красной Армией районах вражеской агентурой.

В один из дней батальон горными лесными тропами вышел на рокадную дорогу неподалеку от села Высоцко-Нижнего, находившегося на участке нашей довоенной третьей комендатуры. Еще раньше мне удалось связаться с Михаилом Осовским, о котором рассказано в начале книги. Так вот, получив известие, он разыскал меня, и мы теперь вместе шли через перевалы, которые Осовский знал как свои пять пальцев. Батальон двигался с тыловыми частями 24-й дивизии 18-й армии, которая наступала на этом направлении.

Любопытное это было зрелище. В условиях Карпатских гор тылы наших армий использовали для транспортировки продовольствия и боеприпасов не только лошадей, но и верблюдов и ишаков. Ишаки обычно несли на себе термосы с пищей и водой, а верблюды - стволы и опорные плиты тяжелых минометов, ящики с минами, патронами и гранатами. Многие гуцулы впервые видели представителей южной фауны и с любопытством рассматривали диковинных животных. А те, выгнув дугой длинные шеи, легко неся огромные вьюки, спокойно взирали на окружающее.

Вначале и Осовский с нескрываемым любопытством разглядывал это словно со сказочной картины сошедшее войско. А потом сказал в шутку:

- Видно, гитлеровцы потому тикают так швидко, что боятся этих длинноногих горбатых великанов!

Мы посмеялись. Конечно, верблюды были тут ни при чем. Животные всего-навсего облегчали солдатский труд. Гитлеровцы улепетывали по другим причинам. Мы были не те, что в июне 1941 года. И они были не те. Сила теперь была на нашей стороне. И эта сила несла справедливое возмездие фашистскому чудовищу. Казалось, не будет конца колоннам наших танков, самоходных орудий, тягачей, тянувших пушки, расчетам «катюш», тысячам автоматчиков, стрелков, бронебойщиков, заполнявших окрестные лощины, рощи, ближайшие села.

С волнением подходил я со своим батальоном к местечку Сможе, где раньше находился штаб нашей третьей [266] комендатуры. Вот и сосновая роща. Но здания комендатуры нет. Сожжено. А домики резервной заставы, которой командовал лейтенант Титков, остались. Я приглядывался к знакомым домам, улицам. Изменилось село Сможе за эти три года. Печать запустения лежала на всем. Дворы заросли бурьяном. Булыжная мостовая выщерблена, разбита. Многочисленные мостки через речку Сможанку раздавлены, смяты. Прежде это было очень веселое село. А теперь оно встречало нас настороженно. Во взглядах людей затаился страх. Не прошло бесследно время фашистской оккупации. Да и террор бандитов останавливал кое-кого от естественного желания улыбнуться, порадоваться приходу частей Красной Армии.

И все же нашим врагам не удалось сломить, уничтожить все те добрые ростки, что появились в жизни гуцульского крестьянина с приходом в Прикарпатье Советской власти. Не успели мы расположиться в Сможе на привал, как весть о том, что в село вернулись советские пограничники, разнеслась по окрестным селам. В Сможе потянулись люди. Многие узнавали меня. Ведь в штаб комендатуры по разным делам приходилось приезжать нередко. Разговорам, расспросам не было конца: а где нынче комендант Щербаков? Что стало с капитаном Гладких? Где такой-то? А сами как воевали, насовсем ли пришли?

Потом рассказывали, как жили в оккупации, кто как вел себя, что мешает сейчас наладить нормальную жизнь.

Помогли сможане установить и месторасположение одной банды. О ней мы сообщили в штаб полка. Банда была ликвидирована.

Противник изо всех сил пытался сдержать натиск советских частей. Приходилось выбивать его из последних приграничных сел. Ареной боя стал и участок бывшей десятой заставы. Здесь действовал 168-й стрелковый полк 24-й стрелковой дивизии. Пригодился наш оборонительный район, который был создан на участке заставы перед самой войной. 30 сентября один из батальонов 168-го полка, занимавший его, отбил шесть контратак врага из района села Латорки.

Дни пребывания гитлеровцев на нашей земле в Прикарпатье были сочтены. Как сейчас помню утро перехода нашими войсками линии бывшей государственной границы. «Катюши» развернули свои направляющие на запад. Туда же смотрели стволы сотен орудий и минометов, стоявших вдоль рокадной дороги. Заалел небосвод. Розовые блики легли на вершину горы Пикуй. Вышли из домов гуцулы. [267] Они с интересом наблюдали за сноровистыми и слаженными действиями наших артиллерийских и минометных расчетов. Потом полезли на крыши домов, чтобы получше увидеть артиллерийскую подготовку.

И вот рявкнули пушки. Рванулись в языках пламени реактивные снаряды.

После мощной артиллерийской подготовки советские войска перешли границу. Наш батальон вступил на участок десятой заставы. Сколько мы ждали этой минуты! Через сколько испытаний прошел каждый из нас, пограничников, чтобы снова увидеть государственный рубеж, оставленный летом 1941 года! Чувство, с каким я вступил на участок своей заставы, ни с чем не сравнимо. Я, бывший начальник десятой заставы, был единственным, кто вернулся сюда в сентябре 1944 года. Война разбросала, раскидала бойцов заставы. А многих уж не было в живых. Шестьдесят три человека отходили со мной с границы. Вернулся я один. Конечно, многие сражались на других участках огромного советско-германского фронта и вступали на государственную границу в других местах. Но на свою заставу из бывших ее бойцов и командиров попал только я.

Когда батальон оказался в Кривке, бойцов тотчас окружили жители. Несмотря на ранний час, на улицу высыпало все село. Завидев пограничные фуражки, сельчане спрашивали, нет ли кого из их старых друзей, что до войны служили на десятой заставе. И вдруг увидели меня.

- Живой, товарищ начальник!

Сам собой получился митинг. Парторг батальона лейтенант Николай Ивлев, поднявшись на крыльцо бывшего сельского Совета, рассказал, как сражались пограничники десятой заставы и батальона с немецко-фашистскими захватчиками, попросил собравшихся помочь быстрее восстановить разрушенные врагом мосты и дороги, чтобы успешнее громила врага Красная Армия.

Выступил и житель села Иван Мельничий, с которым мы хорошо работали до войны, кто оставался патриотом в тяжелые для Родины дни.

- Дорогие граждане села, - сказал он. - Помните, все эти черные годы гитлеровской оккупации я постоянно твердил вам: «Не верьте немцам, не слушайте оуновцев, все равно победят товарищи, они разобьют фашистов и вернутся в наше село. Придут сюда и товарищи с заставы». Видите, так оно и вышло. [268]

Пришлось и мне сказать несколько слов.

После митинга никто не хотел расходиться. Жители обступили бойцов, расспрашивали, интересовались, пойдем ли дальше или останемся на границе.

- Нам надо добить фашистов, - говорили бойцы, - дойти до Берлина. А сюда, на границу, придут другие.

Незаметно подступили сумерки. Покрылись черной мглой горы и леса. Привыкшие за многие годы жизни у границы к соблюдению пограничного режима, кривчане расходились по домам. Мы узнали, что здание десятой заставы разбито во время боев артиллерийским и минометным огнем. Бойцы расположились в пустующей школе, а штаб батальона - в доме по соседству.

Трое жителей Кривки, три Ивана - Иван Мельничий, Иван Хлипнич и Иван Полупан, мои довоенные знакомые, пришли, чтобы поговорить со мной, вспомнить о предвоенных годах, обо всем, что нас крепко связывало.

- А помните, - говорили они, - как мы рубили просеку в лесу, как устанавливали проволочные заграждения, как боронили контрольно-следовую полосу, подвозили телефонные столбы?

Потом стали расспрашивать о бойцах заставы, о тех, кого особенно хорошо знали, об их судьбе.

Я рассказал, как погибли политрук Скляр, старшина Вершинин, сержант Беляев и многие другие.

- Да, добрые были хлопцы, - вздохнул Иван Хлипнич, - когда мы ходили в школу смотреть кино, сержант Беляев всегда играл на гармошке. Помню, в марте 1941 года ночью меня подняли Вершинин и Беляев. «Быстрей, - говорят, - запрягайте коней, поедем к границе». Потом с политруком Скляром везли на санях раненого нарушителя. Дюже он, ваш политрук, пришелся по сердцу людям нашего села. Как хорошо он тогда нам рассказывал о жизни в Советском Союзе, о том, что делалось в других странах!

Хлипнич вспомнил и двух братьев, служивших на заставе и часто выступавших перед селянами.

- Братья Хретинины, - подсказал я.

- Да, Хретинины, - подтвердил Хлипнич.

Постепенно наш разговор перешел к тому, как жилось кривчанам при немцах, кто боролся с ними, а кто прислуживал им. Оказалось - все жители Кривки стойко перенесли гитлеровскую оккупацию. Никто из них не поддался на враждебную агитацию, не пополнил ряды фашистских прихлебателей или бандитов. А двое - Змиевский и Бурмило [269] даже поплатились жизнью за то, что отказались сотрудничать с бандеровцами, не пошли в банду. Многие кривчане помогали партизанам, особенно тогда, когда совершал рейд по Карпатам Ковпак, оказывали содействие советским парашютистам, разведчикам.

- Как-то в нашем районе объявились парашютисты, - сказал Иван Полупан, - так мы их снабдили продуктами и дали им проводника. Одного я узнал. На вашей заставе служил.

- Когда это было?

- Да году в сорок третьем.

- А кто, фамилию не помните?

- Не, фамилии я его не знал.

Как я ни напрягал память, но вспомнить бойца по приметам, о которых говорил Иван Полупан, не мог.

Еще не раз выбрасывались в этот район наши парашютисты. И каждый раз находили приют у жителей села.

- А вот в Битле, - заметил Иван Мельничий, - немцы построили одному дом.

- Кому?

- Вы знали Резака?

- Что ты, Иван, виткиля товарищу начальнику знать о Резаке? - вмешался Хлипнич. - Резак ушел за кордон еще в 1939 году, как прибыли на границу пограничники с лейтенантом Пожарских.

Я только улыбнулся. Об этом матером шпионе, не раз пытавшемся прорваться через границу, хорошо было мне известно. Это он проводил оуновцев за границу в апреле 1941 года на формирование первого батальона дивизии СС - «Галиция», приходил на связь к бандитским главарям. Но я не стал разубеждать моих собеседников, а спросил:

- И как же Резаку живется в доме, который ему построили немцы?

- Дом ему, товарищ начальник, немцы построили еще в 1942 году. Да редко он бывал в кем. Постоянно куда-то пропадал. А когда объявлялся, то ненадолго.

- А где он сейчас?

- Когда Красная Армия заняла Бориню, - отозвался Мельничий, - Резак снова исчез.

- Может, он подался в банды? - уточнил я.

- Нет, с бандитами он вроде бы не якшался. Бандитские главари его почему-то боялись.

Далеко за полночь я простился со своими довоенными товарищами. Только они ушли, как часовой у штаба задержал [270] человека, который настоятельно просил встречи с командиром. Его пропустили ко мне. В комнату вошел парень лет двадцати четырех, одетый, как и все гуцулы, в самотканые штаны, шляпу, деревянные колодки-башмаки. Вошедший робко сел на предложенный стул и, сняв шляпу, сказал:

- Я узнал, что в селе Кривке появились пограничники, и пришел пожаловаться вам.

- На кого и по какому поводу вы хотите пожаловаться?

Парень покрутил свой широкополый головной убор, посмотрел на потертые башмаки, на меня и не очень решительно заговорил:

- Дело вот в чем. Я знаком с одной девушкой, которую очень люблю. Но в 1942 году вернулся из-за кордона человек по фамилии Резак и просто-напросто отбил у меня девушку, пригрозив ей. Он сказал, что если она не будет с ним встречаться, то он убьет ее родителей и меня. В своем доме Резак почти не живет. Однако как только появляется, сразу присылает дружков за ней. Вот и сегодня они увели ее.

- Так, - сказал я, - это интересно. А не знаете, куда ушла ваша девушка?

- Точно не знаю. Но направились они к хутору, что находится между селами Хусней и Высоцким. Есть там несколько домов в лощине, а рядом небольшой лесок.

- Так в хуторе или в лесу искать вашу девушку?

- Этого не знаю, - пожал плечами парень, с надеждой глядя на меня.

Я вызвал дежурного и попросил показать нежданному гостю, где можно ему обождать, а к себе пригласил заместителя капитана Васильченко и обо всем рассказал ему.

- Надо проверить сведения парня. С лейтенантами Застрожиным и Чайкой и пятью автоматчиками пройдите вместе с ним к матери девушки и выясните, дома дочь или нет. Может, мать знает и о Резаке. Потом попросите парня провести вас к хутору. Тем временем мы прочешем лес и блокируем хутор.

Со своей группой капитан Васильченко направился в дом девушки, а я незаметно вывел две заставы в намеченный район. Ночь была холодной, туманной, как обычно бывает в Карпатах в октябре. В низинах в трех шагах ничего не видно. Но по знакомым тропинкам мы вышли к хутору точно. Начальник одной из застав старший лейтенант Охремчук выставил заслоны на опушке рощи. Хутор [271] оцепила застава лейтенанта Ларченко. Стали ожидать, когда забрезжит рассвет.

Как только на востоке зарозовело небо и стала видна в низинах белая пелена тумана, мы прочесали рощу. Никого и ничего не нашли в ней. Потом туман рассеялся, и в глубокой горной лощине проглянули несколько хат. Это и был хутор, о котором говорил ночной гость. Оставив на месте заслоны, я приказал осмотреть первые два дома. Неожиданно на улице появилась девушка, но никто не заметил, откуда она вышла. Она походила на ту, что описал нам молодой человек. Незнакомку задержали. Я спросил ее:

- Куда вы так рано спешите?

- Была у подруги, - ответила девушка, - долго задержалась и заночевала у нее. Дома одна мама, беспокоится за меня, вот я и бегу пораньше.

- А в каком доме вы ночевали?

Она показала.

Хозяин дома и его дочь подтвердили, что девушка действительно ночевала у них. В это время появился со своей группой капитан Васильченко, и молодой человек, сообщивший нам о Резаке, подтвердил, что это она, его коханая.

Дом за домом обходили пограничники хутор, но ничего не находили. Уже проверили шестой дом. Последний осматривали сержант Кузнецов и рядовой Мурашкин. Хозяин уверял, что у него в доме никого нет и в хуторе он тоже посторонних не видел. Закралось сомнение в правдивости сведений, полученных от неудачливого влюбленного, и мы уже намеревались снять засады вокруг хутора, как с чердака последнего дома донесся голос одного из пограничников:

- А ну выходи, а то стрелять будем!

Через специально сделанные бойницы в крыше дома бандиты открыли сильный огонь. Забухали винтовочные выстрелы. Мурашкина ранило. Кузнецов осторожно спустил его с чердака, и пограничники прижались к стене. Появился сержант-санинструктор Стаценко. Бандиты ранили и его. Шальная пуля ударила в грудь моего коня. Пришлось залечь. Перестрелка продолжалась. На предложение сдаться бандиты отвечали огнем. Стало ясно: живыми их не взять.

Тут загорелась соломенная крыша дома. Бандиты спустились в комнаты. Потом они бросили за дверь дымовую шашку и несколько гранат. Под прикрытием дымовой [272] завесы трое из них выскочили на улицу, остальные продолжали отстреливаться. Эти трое бежали прямо на нас с сержантом Александровым.

Стрелять нам по бандитам мешал выступ обрыва берега. Все же Александров дал автоматную очередь. Бандиты бросили в ответ гранату. Мелкими осколками сержанту рассекло в нескольких местах кожу на лбу, а землей запорошило глаза. Я выхватил у него автомат. В это время послышалась команда лейтенанта Губаря:

- По бандитам огонь!

Двоих скосили сразу, а третий перепрыгнул через нас с Александровым на противоположный берег ручья и упал. Оборачиваюсь. Бандит лежа стреляет в меня. Чувствую, как пуля проходит между шинелью и кителем. Нажимаю на спусковой крючок. Стучит очередь. Стрелявший в меня лежит неподвижно. Поднимаюсь. Иду к нему. Рослый детина в полувоенной форме зажал в руке винтовку немецкого образца. Подошел капитан Васильченко, посмотрел на убитого.

- Это Резак.

Я ответил:

- Да, судя по описанию, это действительно Резак, но для уверенности пусть его опознают и другие.

Резака узнали молодой человек и девушка. Подтвердили и хуторяне, знавшие бандита.

Мы составили акт. Потом я распорядился вырыть могилу. Кривчане зарывали этих и тех бандитов, которых мы уничтожили в доме, приговаривая: «Собаке собачья смерть».

Рассказ о бесславном конце того, кто еще до войны орудовал на советской границе, выполняя задание гитлеровской разведки, и теперь продолжал служить ей, можно закончить выдержкой из архивного дела: «15.10. 1944 года 6 и 7 заставы 2 батальона в районе хутора у села Высоцкое ликвидировали разведывательно-диверсионную группу в количестве 12 человек, руководимую довоенным немецким агентом Резаком».

В эти же дни в наши руки попал еще один довоенный шпион - Бугайчик. С приходом пограничников в Кривку Бугайчик пытался скрыться в селе Битля, где размещался 293-й запасной полк. В этот полк приписывали местных гуцулов. Вот шпион и изъявил желание «добровольно» пойти служить в Красную Армию. Любопытно было взглянуть на Бугайчика, когда лейтенант Палагин с двумя автоматчиками доставил его ко мне. [273]

- Все расскажу вам, гражданин начальник, - сразу начал он.

История Бугайчика, как он ее рассказал, была такова. Осенью 1939 года во время поездки в село Высоцко-Верхнее Бугайчик зашел к своему знакомому Михаилу Ляху. Они разговорились. Бугайчик спросил:

- Как-то оно теперь будет при Советской власти? Лях ответил, что Советы здесь долго не продержатся.

- А я собирался уйти в Польшу, к немцам, - признался в своих намерениях Бугайчик.

Лях стал более откррвенен.

- А зачем идти тебе из дома на чужбину, немцам и здесь помогать можно. Твое село у самой границы. Немцы придут - они тебя не забудут.

Бугайчик согласился. Лях дал ему кличку Голубчик и задание оставаться по-прежнему в селе Битле. К Бугайчику от Ляха будет приходить связной по кличке Калиныч с пакетами, за которыми потом явится человек и назовет условный пароль: «У вас нет продажного клевера?», на что Бугайчик ответит: «Уже продал». Пакеты он должен отдавать пришедшему, а те, что принесет тот, передавать Калинычу. Во время войны Бугайчик выполнял задания фашистов. Но справедливо говорят: сколько веревочка ни вьется, а конец найдется. Пришел конец и деятельности Бугайчика в пользу гитлеровской разведки.

Однажды капитан Васильченко привез в Кривку еврейскую семью - мужа с женой и двоих детей.

- Вот, - сказал он, - какой произошел случай.

Оказалось, что глава семьи до войны учительствовал в селе Битле. Там была и пограничная застава нашей комендатуры. На этой заставе некоторое время служил Илья Васильченко политруком. Со школьным учителем они были хорошо знакомы. Когда началась война, семья учителя не смогла эвакуироваться. И вот почти три года пряталась в лесах. Ей помогали две гуцульские семьи из Битле и Хусни. Поддерживали, снабжали одеждой, продуктами, а на зиму укрывали у себя дома. Так и перенесла еврейская семья время фашистской оккупации.

Мне не удалось увидеться с семьями патриотов, кто, рискуя своей жизнью и жизнью своих детей, спас жизнь еврейским детям, их отцу и матери. А так хотелось отблагодарить их за патриотизм и мужество!

Семью учителя мы отправили в тыл. А сами, попрощавшись с жителями Кривки, пошли дальше.

Войска нашего фронта успешно продвигались на запад, [274] освобождая города и села Закарпатья. Батальон перешел речку Кривчанку и оказался перед вершиной горы Пикуй.

- Видно, здорово придется попотеть, чтобы перевалить через эту горку, - заметил старший лейтенант Ханин.

- Что, пугает высота? - спросил я и улыбнулся, вспомнив, как в 1940-1941 годах мы днем и ночью бегали по тревоге по этим скатам. И успокоил Канина: - Преодолевать вершину не будем. Чуть поднимемся и по плато дойдем до самой границы.

Все было тут почти таким, как прежде. Горы. Ельник. Каменные столбцы, что обозначали линию государственной границы. Остановив батальон, я сказал:

- Товарищи, вот здесь кончается наша советская земля. Это бывшая граница. На высоте с просекой, которую вы видите отсюда, стояла застава, на которой я был начальником. Теперь заставы нет. Она разрушена. Но я и мои товарищи по заставе всегда помнили и будем помнить о ней. Здесь мы встретили первое военное утро. Отсюда уходили в глубь страны. Сюда вернулись вновь.

- А как называется высота, на которой стояла ваша застава? - спросил кто-то из бойцов.

- Названия эта высота не имеет, но отметка ее - 902 метра над уровнем моря.

Внизу лежала земля сопредельного государства. Виднелось село Латорка. Перейдя линию границы, батальон спустился в лощину. Здание бывшей вражеской стражницы пустовало. Окна и двери раскрыты. Вокруг битое стекло, обрывки бумаги, воронки от разрывов снарядов. Как все знакомо здесь! Все выглядело именно так, как описывали наши наблюдатели.

Перейдя речку Латорицу, мы пошли дальше на запад.

Партия и правительство высоко оценили героизм советских воинов, действовавших в Закарпатье. 18 октября столица нашей Родины Москва салютовала войскам 4-го Украинского фронта, преодолевшим Карпатский хребет на протяжении 275 километров. Приказом Верховного Главнокомандующего сорок соединений и частей 4-го Украинского фронта получили почетное наименование Карпатских. В конце октября 1944 года мы узнали, что и наш 92-й пограничный Краснознаменный полк получил почетное наименование Карпатского.

18-я армия продвигалась вперед и к исходу 25 октября овладела городами Перечином и Мукачевом. Перечин запомнился особенно хорошо, потому что у меня тут произошла неожиданная встреча с бывшим пограничником [275] десятой заставы Макаровым. На подходе к Перечину батальон выставил контрольно-пропускной пункт. Сюда и подъехал с каким-то грузом Макаров, служивший в 24-й дивизии. Увидев пограничников, он спросил на всякий случай у старшего наряда:

- А у вас кто командир батальона?

- Капитан Паджев, - ответил старший.

- Какой Паджев? Не тот, что был начальником заставы в Кривке?

- Тот самый.

Макаров помчался разыскивать меня. Мы встретились. Хотелось оставить боевого солдата в батальоне, да дело у Макарова было срочное. А потом наши дороги разошлись и больше не сходились. Где сейчас Макаров, как сложилась его жизнь, не знаю. От Макарова я узнал о судьбе еще одного пограничника десятой заставы - Борисова, с которым довелось увидеться после войны. Макаров подтвердил, что видел, как убило в бою под Обоянью старшину Вершинина.

Несколько дней мы пробыли в Перечине и Мукачеве. В Мукачеве побывали в зданиях гестапо и одной из разведшкол.

Больше нет тени гестапо над Мукачевом, над другими городами и селами Закарпатья. Темная ночь фашистской неволи позади. Стали явью слова национального героя Закарпатья, Героя Советского Союза Олексы Борканюка, чья жизнь оборвалась в венгерской тюрьме Маргит Керут. «Я иду на смерть смело, мужественно, так, как положено людям нашего склада. Прожил я 41 год, из которых 20 посвятил делу бедного народа. Всю жизнь был честным, преданным, неутомимым борцом без личной корысти. И таким умираю, ибо знаю, что наше дело справедливое и победа будет наша».

Совсем другая жизнь пришла в Закарпатье с Советской властью. Много лет спустя я вновь побывал в этих местах. Как же тут изменилось все! Снова заехал в свою Кривку. Была уже ночь. Но село встретило морем электрического огня. Светом был озарен каждый дом. А утром я не поверил своим глазам: ни одноглазых, убогих, покосившихся хат, ни лоскутных наделов земли. Опять встретился со своим старым знакомым Иваном Полупаном. Он рассказал, что в Кривке теперь богатый скотоводческий колхоз. Счастливо и зажиточно живут люди.

Мы поднялись с Иваном на высоту с отметкой 902 метра. Время сделало свое дело. Заросло травой и ельником [276] место, где когда-то была наша застава и шли жестокие бои. Изменилось и село Латорка. Новенькие дома, яркие крыши. Только вот вершины гор Великий Верх, Пикуй, Яборник, Ближней, Магура не тронуло время. Они были такими же, как и в 1941 году, как и в ноябре 1944 года, когда мы вышли к ним, чтобы обеспечить перевалы нашим наступавшим войскам.

В Чехословакии

Перед советскими войсками лежала Европа, которая ждала своего освобождения. После войны писатели и поэты всех народов освобожденных Красной Армией европейских стран написали о советском воине много волнующих, благодарных слов, выразили великую признательность советскому воину за его бескорыстный интернациональный подвиг. И для них не было важным, танкистом был советский солдат или пехотинцем, артиллеристом или сапером, связистом или летчиком. Советские воины разных видов и родов войск были для освобожденных народов все едины.

Но для нас это все же имеет некоторое значение. «Никто не забыт и ничто не забыто» - это не общие, а очень конкретные слова. Значит, не забыт ни один подвиг, ни одно событие минувшей войны. Но я еще не встречал книги, в которой бы рассказывалось об участии пограничников в освободительной миссии в странах Европы. Вот только сборник документов «Пограничные войска в годы Великой Отечественной войны 1941 -1945», выпущенный в 1968 году, несколько восполняет этот пробел. Там есть документы, рассказывающие об участии воинов пограничных войск в освобождении Польши, Венгрии, Румынии, Болгарии, Югославии. Правда, в книге нет сведений об участии пограничников в освобождении Чехословакии. Не все документы, видно, еще найдены. Но сказано первое слово.

Сказано о том, что пограничники брали город Аккерман, участвовали в штурме Берлина, в ликвидации окруженной фашистской группировки в Будапеште и даже пленили командующего будапештской группировкой генерал-полковника П. Вильденбруха. Рассказывается о пограничниках, которые сражались в рядах европейского движения Сопротивления. Ну и, конечно, говорится о том, как боролись бойцы в зеленых фуражках с различными [277] антинародными фашистскими организациями и вооруженными формированиями, вражеской агентурой, различными бандами.

С чем же столкнулись в освобождаемых странах пограничники, шедшие с наступающими частями Красной Армии? «В результате длительного нахождения под оккупацией на этой территории, - говорится в документе о боевых действиях пограничных частей при освобождении Польши, - осталась широко развитая сеть агентуры разведорганов противника, ставленников, пособников врага и прочего враждебного элемента. Кроме того, с выходом на территорию Польши в тылу фронта проявляли свою нелегальную деятельность польские националисты - сторонники эмигрантского польского «правительства». Помимо этого, разведорганами противника забрасывалась своя агентура в тыл нашего фронта путем выброски их с самолетов на парашютах... Характерным явлением на участке 2-го Белорусского фронта было и то, что в тылу передовых частей Красной Армии находилось значительное количество окруженных солдат и офицеров противника. Нашим войскам приходилось вести борьбу с разрозненными мелкими группами...»

Вот выдержка из документа о боевой деятельности пограничных частей в Венгрии: «С момента перенесения военных действий на территорию Венгрии в тылу фронта начала проводить активную деятельность венгерская фашистская партия «Нилош-Керестеш», которая приступила к сколачиванию диверсионно-террористических групп из числа бывших солдат и офицеров венгерской армии и других фашистских элементов. Оставляемые в тылу фронта диверсионно-террористические группы снабжались немецким командованием оружием, боеприпасами, взрыввеществами и скрывались в глубоких лесных массивах. После непродолжительной учебной подготовки эти диверсионные группы должны были развернуть свою деятельность на коммуникациях частей Красной Армии...»

Нечто подобное было и на территории Чехословакии, куда в ноябре 1944 года вступили войска 18-й армии 4-го Украинского фронта. В связи с быстрым продвижением частей армии в горах и лесах оставались многочисленные мелкие группы солдат и офицеров противника, которые приходилось вылавливать, нередко вступая с ними в бой. Выявляли мы и диверсионные группы врага, обезвреживали гитлеровских агентов, власовцев и бандитов Каминского. [278]

Фашистская разведка бросала в дело свои последние кадры. Она распускала разведывательные школы, создавая из слушателей диверсионные группы, оседавшие на территории Чехословакии и в других странах, освобождаемых Красной Армией от фашистского ига.

В начале ноября 1944 года наряд в составе старшины Каплина, рядовых Пенчука, Шилова и Гафарова в селе Малая Березна задержал человека, одетого в форму младшего лейтенанта Красной Армии, у которого в оформлении одного из документов были неточности. На предварительном расследовании задержанный показал, что в чехословацком городе Кошице он был завербован гитлеровской разведкой и теперь пробирается через линию фронта. Шпиону была поставлена задача выйти на фронтовые коммуникации в районе села Малая Березна, обосноваться там, установить наблюдение за передвижением штабов наших частей и после выполнения задания вернуться.

Допрашивал гитлеровского агента заместитель командира 92-го пограничного полка капитан Игнатов. Сохранился протокол этого допроса. Как ни пытался выгородить себя задержанный, но был изобличен не в одном преступлении. Выяснилось, что он находился в отряде головорезов, которыми командовал изменник Родины Каминский, произведенный гитлеровцами в генералы СС.

В конце 1942 или начале 1943 года в поселке Локоть тогда Орловской области, который являлся центром созданного оккупантами административного округа, обосновался гитлеровский разведывательный орган «Абверштелле-107» - филиал шпионского центра в Орле. Бургомистром Локотского административного округа стал бывший инженер-строитель Бронислав Каминский. По указке немцев Каминский организовал «Русскую национальную трудовую партию», состоявшую из бывших уголовников, полицаев, старост и другого отребья. Эта партия ставила целью свержение с помощью немцев Советской власти и установление «самостоятельной национальной России». Одновременно Каминский участвовал в формировании и так называемой «Русской освободительной армии». Руки этого врага Советской Родины были обагрены кровью сотен и тысяч патриотов. Брянские леса, в которых укрывалось множество партизанских отрядов, были главным объектом карательных экспедиций Каминского.

Начальник войск по охране тыла 2-го Прибалтийского фронта генерал-майор Абызов, командовавший сводным отрядом пограничников под Попельней, писал в донесении [279] в 1943 году: «Помимо заброшенной и оставленной на оседание в тылу фронта агентуры разведывательных органов противника освобожденная частями Красной Армии от оккупантов территория оказалась сильно засоренной агентурой контрразведывательных и полицейских органов противника. Особо сильному воздействию немецких разведывательных органов подвергся район Брянских лесов, являвшийся мощной базой партизанского движения. Помимо мероприятий агентурного характера в целях борьбы с партизанским движением оккупантами создавались специальные формирования подразделений РОА («Русской освободительной армии») и полицейских отрядов «Народной стражи». Наиболее крупным формированием РОА являлась бригада, возглавляемая обер-бургомистром Каминским, которая дислоцировалась на территории Локотского административного округа Орловской области». Каминского давно искали советские чекисты. Мы тоже получили соответствующее указание на этот счет. Поэтому Игнатов спросил задержанного нами агента:

- А где сейчас находится Каминский?

- Точно не знаю, но последнее время он был в Польше.

Это соответствовало, действительности. Немцы вывели бригаду Каминского в Польшу и бросили наряду со своими частями на подавление варшавского восстания. Это они сделали в чисто провокационных целях. Гитлеровцам было выгодно использовать русских против поляков. Подразделения бригады не играли главной роли в усмирении варшавян, они выполняли свою провокаторскую задачу, участвуя в бойне.

Долго длился допрос. Мы получили немало ценных сведений о других агентах врага, которые обучались в Кошице вместе с задержанным, о месте их переброски, примерных заданиях. А вот местопребывание Каминского так и не выяснили. Лишь спустя некоторое время узнали, что немцы сами расстреляли Каминского. Так закончился путь бывшего обер-бургомистра, а точнее, обер-предателя и бандита.

К концу ноября 1944 года противник никак не ожидал, что широкая болотистая равнина к юго-западу от Ужгорода станет ареной ожесточенного боя. Сюда на правый берег реки Ондавы по железнодорожному мосту были переправлены передовые части 24-й стрелковой дивизии. Часть подразделений форсировала реку с помощью подручных средств. После захвата плацдарма на Ондаве дивизия во взаимодействии с другими соединениями 18-й [280] армии начала развивать наступление на город Требишов. Враг оказывал слабое сопротивление и отходил в горы. Преследуя его, наши войска 26 ноября освободили чехословацкий город Требишов. Зато в горах завязались тяжелые бои. Наше наступление приостановилось. Войска 4-го Украинского фронта закрепились на достигнутых рубежах и стали готовиться к новым наступательным операциям.

В Требишов наш батальон вошел незадолго до нового года. Военный комендант города сообщил, когда мы разместились, что к нему обратились руководители Требишова с просьбой встретить Новый год с представителями частей Красной Армии, освободивших город.

Встреча Нового года проходила в самом большом здании. В просторном зале стояли столы, накрытые белыми скатертями. В центре была установлена украшенная игрушками елка. С потолка падал яркий свет электрических ламп. Звучала музыка. Стрелка часов приблизилась к полуночи. Секретарь райкома КПЧ - женщина пригласила всех занять места. Музыка стихла. Из приемника донесся голос родной Москвы. Ударили куранты, зазвучал гимн нашей Родины. Выступал М. И. Калинин. А потом слово взяла секретарь райкома КПЧ и председатель городского самоуправления - тоже женщина. Они произнесли здравицу в честь нашего Советского правительства, Коммунистической партии и советского народа, горячо поблагодарили представителей Красной Армии за освобождение от фашистских захватчиков.

Тогда я не спросил имен этих женщин, которые, как мне сказали, отважно сражались с гитлеровскими захватчиками в партизанских отрядах. Но вот спустя много лет мне пришло письмо из Чехословакии. Его написал председатель городского национального комитета в Требишове Ян Хованец: «Мы прочитали в Вашей книге о встрече Нового 1945 года в нашем городе и о том, что Вы не помните имена женщин, принимавших участие в торжествах. Одной из них была Роза Зарембова, которая, к сожалению, умерла три года тому назад, а второй - Йолана Сачекова, вышедшая замуж вскоре за командира Ковальчука и с ним выехавшая в Советский Союз. Теперь бы Вы с трудом узнали наш город. За годы, истекшие со дня освобождения, он сильно изменился. Он меняется и сейчас благодаря большому строительству, которое мы осуществляем. Мы были бы рады, если бы Вы приехали к нам в Требишов». [281]

А тогда мы разошлись уже на рассвете. Было тихое утро. Первый день января 1945 года - последнего года ожесточенной войны. В 6 часов заговорили наши орудия. Войска 18-й армии продолжали наступать в направлении города Кошице.

В первых числах января от командира полка по рации был получен приказ: «По решению Военного совета фронта вашему батальону в город Кошице приказано войти с передовыми частями армии и обеспечить надлежащий порядок. Свяжитесь с представителем штаба фронта полковником Вироном. До особого распоряжения поступаете в его подчинение».

Начало января 1945 года в Словакии было слякотным. Зато в горах мороз доходил до 25 градусов. На пути к Кошице нам предстояло преодолеть горный хребет Хедьял. Единственная дорога, по которой могли свободно продвигаться все рода войск, проходила по берегу реки Горнад. Сойти с нее было нельзя. Противник очень плотно минировал всю пойму реки. По дороге же соорудил множество завалов. Дорога все время находилась под обстрелом вражеской дальнобойной артиллерии.

Все же, следуя прямо за боевыми порядками наступающих войск, мы удачно проделали большую часть пути. Лишь на подступах к Кошице произошла заминка. Оказался взорванным мост. Стрелка указателя показывала обход вправо. Мы перешли реку вброд, с большим трудом перетянув через нее свои повозки и автомашины. Берега реки были буквально размяты гусеницами танков и превратились в глинистую жижу. Такой же была объездная дорога - сплошное земляное месиво, проложенное по целине вдоль реки. Только к вечеру мы выбрались на каменистое мелководье, снова перешли реку и оказались на шоссе.

Оно поднималось в гору. Это и был хребет Хедьял. Вначале подъем казался почти неощутимым. Потом идти стало тяжелей. Натруженно скрипели повозки. С надрывом гудели моторы машин. Стало холодно. Дорога покрылась льдом. Машины начали буксовать. Казалось, что совсем немного остается до перевала, а его все не было.

Вдруг головная автомашина, на которой была установлена радиостанция, остановилась, хотя мотор ее работал на полную мощь, а затем медленно поползла назад. За ней поползла и другая. Люди сошли с дороги. С трепетом наблюдали мы, как наши водители проявляли выдержку и хладнокровие, находясь буквально на грани катастрофы. Каким-то чудом водители Новик и Антонов вырулили на [282] площадку, выдолбленную в горе. Наткнувшись на кучи щебня и песка, машины остановились. Мы облегченно вздохнули.

Из кабин выскочили командир взвода связи батальона лейтенант Буринов и капитан Чуханов.

- Ну, я думал, нам крышка, - сознался Чуханов. - Смотрел, как Антонов крутил баранку, и не верил, что все обойдется. Мотор работает, скорость включена, а машина скользит, как сани.

Надо было что-то предпринимать. Чуханов предложил оставить машины, идти пешком, а с рассветом водители попробуют одолеть подъем. Но это нас не устраивало. Машины могли понадобиться в любую минуту. Да и лед под утро на дороге не стает, разве только будет его еще больше. Кто-то осветил фонариком кучи песка. А что, если дорогу посыпать песком? Пройдут, наверно, машины.

Освободили две повозки, загрузили их песком. Повозки выехали вперед. За ними тронулась батальонная колонна. Бойцы обильно посыпали песком обледеневшее шоссе. Так шли всю ночь. Мы буквально штурмовали перевал. Подвозили песок, посыпали шоссе, снова возвращались за песком, подкладывали под колеса машин бревна, опять тянули в гору груженные песком повозки вместе с выбившимися из сил лошадьми. Мытарства закончились только утром. Одолев перевал, батальон спустился на равнину.

19 января передовые части 18-й армии выбили противника из Кошице и продолжали теснить его на запад. Вместе с этими частями вошел в Кошице и наш батальон. С близлежащих высот фашисты еще обстреливали город. Горел вокзал. На путях стояли составы, до отказа забитые мебелью. Было такое впечатление, что гитлеровцы свезли сюда мебель из всех разграбленных ими городов Европы. Полковник Вирон, вошедший в город с одной из частей 18-й армии, показал мне пустовавший замок, принадлежавший венгерскому барону, и велел там разместить пограничников. В первый же час пребывания в Кошице мы организовали комендантскую службу. Въезды в город и выезды из него закрыли контрольно-пропускными пунктами, на улицы выслали патрулей, прочесали ближайшие лощины и рощи.

На другой день после освобождения Кошице от гитлеровцев в городе нормально работали все учреждения местного самоуправления. Владельцы магазинов открыли торговлю. Улицы города приводились в порядок. Стало [283] известно, что в Кошице должно прибыть чехословацкое правительство.

В день приезда правительства мы были на центральной площади. Начальник почетного караула капитан чехословацкой армии отдал рапорт прибывшим. Все поднялись на балкон одного из домов. Будущий председатель правительства, чехословацкий посол в Москве З. Фирлингер обратился с краткой речью к собравшимся. Вечером торжественная встреча правительства продолжалась в городском театре.

Батальон получил приказ следовать на север в город Прешов и продолжать охрану тыла 18-й армии. Когда мы оказались в Прешове, я вспомнил большую группу беженцев из Прешова, тех самых студентов, кто в 1940 году, спасаясь от нового гитлеровского порядка, покинул родной город и, перейдя советскую границу, оказался на десятой заставе. По их рассказам я и запомнил город Прешов.

Командование фронтом производило перегруппировку войск. Части 18-й. армии, а за ними и наш полк продвигались все дальше и дальше на северо-запад. В конце февраля или начале марта мы перешли чехословацкую границу в районе Новы-Тарга - Закопане и оказались на территории Польши. Вспоминая, как нас радушно встречали в Чехословакии, мы удивились, когда, вступив в Закопане, не увидели на улицах этого небольшого города ни одной живой души. Словно пронеслась эпидемия по городу и все вымерло.

Проверив одно из пустующих зданий и убедившись, что оно не минировано, мы расположились в нем. Для поддержания порядка в городе организовали патрульную службу. Бойцы и командиры Красной Армии, вступившие в Закопане, безукоризненно выполняли постановление Военного совета о нормах поведения наших воинов на территории иностранного государства.

Вечером в наше расположение пришли две женщины. Робко поздоровавшись, они рассказали, что раньше работали у владельца этого здания. Имен женщин не запомнил, одна из них была уроженкой польского города Гдыни. Я спросил, почему в городе не видно людей.

- Богачи бежали, - ответили женщины, - а рабочий люд есть, только попрятался.

- От кого же попрятался? - удивился я. - Ведь боев за ваш город не было. Кого ваши люди боятся?

- Знаете, - признались женщины, - фашистское радио днем и ночью кричало, что русские поголовно всех [284] забирают и угоняют в Сибирь. Не отставали от немцев и наши польские коллаборационисты. Когда части Красной Армии приблизились, немцы стали ловить людей и уводить с собой. Вот народ и попрятался.

На следующий день городок постепенно ожил. Безупречное поведение наших бойцов воочию убеждало в лживости фашистской пропаганды. К пограничникам батальона пришла целая делегация. Несколько пожилых мужчин наперебой рассказывали о том, что в их городе и в соседнем Поронине жил Владимир Ильич Ленин. Все они охотно брались показать нам исторические места, проводить к ленинскому домику. Мы были тронуты тем, что поляки с такой любовью и уважением говорили о Ленине.

Конечно, очень хотелось пройти по тем местам, где когда-то был всем нам дорогой Владимир Ильич. Но войска фронта непрерывно наступали. Связанные с ними неразрывно, мы повернули на юго-запад. Вновь преодолели горный хребет и вступили на чехословацкую землю.

Вот тут мы впервые столкнулись с отрядом немецких «фольксштурмистов». Примерно с осени 1944 года фашистское руководство Германии стало принимать чрезвычайные меры, чтобы любой ценой увеличить численность немецко-фашистских вооруженных сил и расширить военное производство. 25 сентября 1944 года было опубликовано распоряжение о создании так называемого «фольксштурма». Указ требовал от «всех немецких мужчин, способных носить оружие, включиться в борьбу». В «фольксштурм» мобилизовывалось все мужское население страны в возрасте от 16 до 60 лет. Эти необученные и плохо вооруженные части направлялись на фронт. С февраля 1945 года в дополнение к «фольксштурму» стали создаваться так называемые «батальоны Гнейзенау» и части «Валькирия», предназначенные для «обороны» населенных пунктов.

С одним из таких «фольксштурмистских» формирований мы и столкнулись, когда снова оказались в Чехословакии, в районах, где проживали судетские немцы. Конечно, серьезного сопротивления «фольксштурмисты» не оказали нам, хотя пытались стрелять с чердаков домов и из подвалов. Пограничники быстро выловили всех, обезоружили, собрали на городской площади. В основном это были мальчишки, которые с любопытством смотрели на нас, ожидая решения своей судьбы. Но были и такие, кто оказался раздосадованным неудачей. Эти посматривали зло, как молодые волчата, - укусил бы, да зубы слабоваты. [285]

Проведя соответствующую беседу с молодыми немцами и предупредив их, что в случае повторения подобного они будут нести ответственность по законам военного времени, мы распустили их по домам. А руководителей отвели в пустовавший дом и допросили. Впервые тогда столкнувшись с «фольксштурмом», мы хотели узнать, что же это за формирование. Не бандиты ли, пришедшие откуда-нибудь? Командир батальона, немец лет тридцати, бывший эсэсовец, получивший ранение на Восточном фронте, заявил, что «фольксштурм» не банда, а «народное ополчение». Несмотря на то, что войско его оказалось небоеспособным, он говорил о том, что «народное ополчение» еще сыграет свою роль в войне. Думаю, он и сам плохо верил в это и говорил не столько для нас, сколько для тех, кто оказались под его началом, а теперь были нашими пленниками, дабы они не усомнились в его верности рейху.

Мы отправили командиров «фольксштурма» в лагерь военнопленных, а сами занялись другими делами.,Вскоре перед нами сидел чешский гражданин, о котором рассказывали, что он то ли служил в гестапо, то ли был взят за что-то, а потом выпущен фашистами. Ему было лет сорок, он хорошо говорил по-русски, поэтому не понять или неправильно истолковать его мы не могли.

- В Советском Союзе готовится крупное убийство, - сказал он.

Сначала мы подумали, что он немножко не в себе. Но речь его была связной, мысли логичны. Он довольно подробно изложил план подготовки покушения на одного из представителей Ставки Верховного Главнокомандования.

О сообщении чешского гражданина мы немедленно доложили в штаб полка. Оттуда приехал капитан Игнатов. Поначалу он к нашему сообщению отнесся с недоверием, но, поговорив с задержанным, запротоколировал его показания и быстро уехал обратно. Кого потом проинформировал капитан Игнатов, мне неизвестно. Но после войны я прочитал, как советские контрразведчики предотвратили террористическую операцию фашистского органа «Цеппелин» по уничтожению руководителей Ставки Верховного Главнокомандования. Все детали операции, о которой мы сообщили по команде с рассказа чешского гражданина, совпадали.

Из города Спишска Нова-Вес батальону приказали выйти в район села Смаковцы и до подхода наших войск обеспечить сохранность находившихся там чехословацких курортов, разбросанных по лесным склонам гор. Одновременно [286] от заместителя начальника контрразведки фронта полковника Вирона мы получили данные о том, что немецкое командование через горные хребты Татр готовит на этом направлении заброску в наш тыл диверсионной группы в количестве 20-30 человек. Эта группа, по имевшимся сведениям, должна была воспользоваться пустовавшими зданиями курорта на одной из самых высоких гор.

В Смаковцы была послана седьмая застава лейтенанта Морковкина. Вместе с Морковкиным пошли также начальник штаба батальона капитан Василий Анисимов и парторг батальона Владимир Белов. Бойцы сноровисто преодолевали заснеженные кручи, отчаянно штурмовали двухкилометровую высоту, хотя ни у кого из них не было альпинистской практики. Пограничники изрядно выбились из сил, но вышли к курорту заблаговременно. Наутро они перехватили диверсантов и в завязавшемся бою полностью уничтожили их, сами не потеряв ни одного человека.

А несколькими днями позже мы передали здания курорта представителям штаба генерала Людвика Свободы. Этот эпизод запечатлели на пленку фронтовые кинооператоры.

Перемещаясь по чехословацкой земле за наступавшими войсками, мы ликвидировали вражескую агентуру, тем самым ослабляя деятельность антикоммунистического, контрреволюционного подполья, которое пытались создать в стране фашисты. По одному, по два, а то и группами вылавливали гитлеровских агентов, затаившихся в тылу советских войск. «Пограничники 7-й заставы задержали неизвестного в форме офицера Красной Армии, вооруженного двумя пистолетами чехословацкого образца, - говорится в одном из архивных документов. - На предварительном расследовании задержанный показал, что он учился в школе гитлеровской военной разведки «Абвер». В связи с успешным продвижением Красной Армии руководство школы из числа курсантов-разведчиков срочно создало диверсионные группы и стало забрасывать их в советский тыл или оставлять в селах и городах при отходе гитлеровских войск. Такие группы оставлены в районе Радова и Ново-Место».

Для поиска и задержания диверсантов в Ново-Месте мы выслали поисковую группу во главе с лейтенантом Чайкой, начальником заставы старшим лейтенантом Дударенко и его помощником лейтенантом Вороненко. С помощью местных жителей лейтенант Чайка установил, где [287] скрываются диверсанты Кравчек и Фридерих, и задержал их. Они рассказали, что учились в диверсионной школе, расположенной в туристическом доме «Тухубайде» в 10 километрах восточнее Зайтенберга, а потом были заброшены в тыл Красной Армии. Остальных членов этой группы выловили близ сел Яблуново и Древохостице.

Не могу не рассказать еще об одном задержании вражеского агента пограничниками нашего полка. Об этом я уже после войны узнал от капитана Игнатова. Дело было в Попраде. Наши войска только освободили город. Вслед за ними вошли и пограничники. Не успели, как говорится, прийти, как получили заявление от местной жительницы, что она встретила на улице женщину, которая работала в гестапо в Прешове.

- Как давно вы ее видели? - спросил Игнатов.

- Зараз, зараз, - ответила словачка.

Капитан Игнатов попросил как можно подробнее описать внешность и приметы сотрудницы гестапо, Пограничники быстро перекрыли все выходы из города. Начался поиск. На одной из окраин города старшим контрольного пункта был сержант Переводчиков. К нему подошла женщина и, улыбаясь, попросила:

- Мальчики, помогите мне сесть на попутную машину.

- А вам куда? - спросил сержант.

- В село Габи, - женщина держалась свободно, игриво улыбалась, но во взгляде, брошенном на безлюдное шоссе, сержант уловил беспокойство. Переводчикову показалось, что незнакомка похожа на ту, о которой ему сообщили на КПП. Он внимательно посмотрел на женщину.

- Что поглядываешь? Или нравлюсь? - незнакомка стала откровенно заигрывать.

- Пойдемте со мной, - сухо ответил сержант.

- Куда это еще? - встрепенулась женщина, сразу изменив тон.

- В нашу часть.

- Ты что, сдурел? Мне ехать надо, я и так опаздываю! Переводчиков взял автомат на изготовку, приказал:

- Идите прямо.

В штабе отряда она предъявила справку на имя Гузеевой Зои Сергеевны, которая с 24 января по 5 февраля 1945 года находилась в партизанском отряде подполковника Величко.

- Это все? - спросил женщину капитан Игнатов.

- А что еще может быть у партизанки? [288]

Действительно, что может иметь партизан или партизанка, отряд которых только что соединился с частями Красной Армии? Но Игнатов решил не торопиться. Была сделана очная ставка с женщиной, которая описала сотрудницу гестапо. Словачка подтвердила свое заявление. Выдававшая себя за Гузееву пыталась даже наступать:

- Эта женщина меня с кем-то путает. Я никогда не встречалась с ней. Это провокация!

Нашлись еще люди, подтвердившие заявление местной жительницы, и задержанной пришлось назвать себя. Оказалось, что еще с апреля 1943 года она была причастна к разведотделу одной из немецких армий. Вначале служила переводчицей в тюрьме СД в Дрогобыче и Львове, а затем оказалась в Катовице и в Прешове, где с декабря 1944 года выполняла задание начальника СД по установлению дислокации партизанского отряда Ахматдулина. Она обошла много горных сел, но партизанского отряда не обнаружила. Зато нашла другой партизанский отряд, о чем и сообщила в СД.

- Что стало с этим партизанским отрядом? - спросил Игнатов.

- Это в мои функции не входило. Вероятно, в этот район были направлены войска СС.

- Что еще вы делали по заданию СД?

- По заданию начальника отдела я несколько раз посещала лагеря советских военнопленных, где агитировала пленных идти служить в так называемую «Русскую освободительную армию» Власова и в войска СС.

- Где в последний раз виделись с начальником отдела?

- В городе Жилине.

- Чем занимался отдел и лично вы в этом городе?

- Что делали сотрудники отдела и какова их дальнейшая судьба, мне неизвестно, так как я находилась в Жилине всего два дня. Меня вызвал начальник отдела, велел быстро собраться. Мы сели в машину и выехали из города. Он дал мне задание под видом советской парашютистки пробраться в отряд подполковника Величко и выяснить некоторые данные. Так как штаб партизанского отряда, где находилась Гузеева, по словам моего начальника, полностью уничтожен, мне не следовало опасаться свидетелей.

Гестаповка лишь частично выполнила задание, ей удалось разыскать партизанский отряд и даже получит справку о том, что она пробыла в нем десять дней, но все [289] остальные замыслы остались неосуществленными. Пограничники с помощью словацких патриотов обезвредили вражеского агента.

Войска 4-го Украинского фронта, в составе которого сражались и воины 1-го Чехословацкого армейского корпуса, продолжали наступление. Успешно действовали и вошедшие в Чехословакию 1-й и 2-й Украинские фронты. К середине апреля после серьезных боев были освобождены важные промышленные центры страны - Острава и Брно. Своим наступлением 4-й и 2-й Украинские фронты сковали главные силы почти миллионной группировки немецких армий «Центр» и не позволили гитлеровскому командованию перебрасывать отсюда подкрепления в Германию, к Берлину. Это значительно облегчило борьбу наших войск против берлинской группировки врага.

Отходя все дальше на запад, противник продолжал подрывать мосты, виадуки, даже взрывал полотно шоссе. Нередко приходилось идти по бездорожью. Помню, однажды мы целый день продвигались по берегу горной реки, несколько раз переходя по мелководью то на один, то на другой берег. Стемнело, когда мы в последний раз перешли речку и оказались на небольшой равнине. Впереди виднелось несколько домишек. Решили сделать привал.

У крайнего строения остановилась головная застава. Кто-то из командиров постучал в дверь. Она чуточку приоткрылась. И нас спросили на непонятном языке. Пограничник-молдаванин перевел мне:

- Товарищ капитан, здесь цыгане.

Включили электрофонарь, вошли в дом. Желто-черные прокопченные стены от курной топки печи были сплошь покрыты капельками воды. На полу, застланном толстым слоем мятой соломы, плотно прижавшись друг к другу, лежали старики, женщины, дети, юноши, мужчины. С большим трудом нашли место, где бы можно было стать. Спросили, как называется эта деревня. Поднявшийся с пола широкоплечий, с густой бородой цыган ответил:

- Это не деревня.

- А что же?

- Зимний цыганский табор, таких кибиток здесь всего десять.

Его сообщение меня озадачило. Продолжать марш в кромешной темноте по бездорожью, не зная местности, когда вздулись от вешних вод горные реки... Да если и выберемся на хорошую дорогу, все равно остается опасность: ее могли минировать. По-видимому, цыган догадался, [290] о чем я думаю. Он что-то громко сказал, на полу все пришло в движение, как в большом муравейнике. Бородатый цыган-великан шумно раскрыл дверь, и все куда-то ушли. Через несколько минут цыган вернулся, подвел нас ко второй кибитке, потом к третьей, рукой показал: занимайте.

- А как же вы?

- Мы потеснились и разместились по остальным стоянкам.

- Ну спасибо вам.

Мы заняли «хаты», вокруг расположили обоз. Не очень уютны были наши «хоромы», но это все же не хлюпающая холодная вода под ногами. Бойцы и командиры немного отдохнули.

С рассветом мы покинули цыганский табор, приютивший нас. Несмотря на ранний час, цыгане все были на улице. Они весело о чем-то говорили, смеялись, пели. Когда мы миновали последнюю кибитку, они еще долго махали нам вслед руками.

Расставаясь с этой веселой, пестро одетой толпой, с босоногими малышами, я невольно вспомнил пушкинские строки: «Цыганы шумною толпой по Бессарабии кочуют». Оказывается, они кочуют и здесь, в Чехословакии. Просохнет земля, и они оставят свое зимнее пристанище.

Нам не повезло. Протекавшая здесь река так разлилась, что вода поднялась выше моста сантиметров на тридцать. Пришлось идти через бурлящий поток. Мы почти благополучно преодолели его, да застряла одна из наших трофейных машин. Решили не купаться из-за нее в холодной воде - бросить. И тут словно из-под земли к нам на помощь прибыли на лошадях те же цыгане. Они привезли бревна, канаты и помогли вытащить из воды автомашину. Видно, и этим вечно кочующим людям была небезразлична судьба их родины. И они помогли нам ускорить день и час изгнания фашистских завоевателей из Чехословакии.

2 мая 1945 года пала столица фашистского рейха Берлин. Незадолго до этого командование войск по охране тыла 1-го Белорусского фронта обратилось к бойцам и командирам пограничных войск. В обращении говорилось:

«Настал великий час! Победоносные войска 1-го Белорусского фронта пошли на штурм Берлина. Врагу наносится последний смертельный удар. Исторические дни переживаем мы. Не о них ли мечтал каждый из нас в степях Сталинграда, на Курских полях, в лесах Белоруссии? Не [291] их ли приближали мы честным солдатским трудом, бессонной чекистской службой? И вот эти дни пришли. Теперь мы окончательно рассчитаемся с врагом, сторицей отплатим ему за кровь и слезы советских людей, за руины и пепелища наших городов и сел. Враг старается любыми средствами, любыми способами оттянуть час своей гибели. Он еще больше, чем прежде, засылает к нам своих лазутчиков, он стреляет из-за угла, маскируется и хитрит. Но ничто не поможет теперь немцам. Они будут разбиты до конца!

Боевые друзья! От нашего труда во многом зависит успех наступающих частей Красной Армии. Как бы ни маскировались вражеские лазутчики, мы обязаны их найти. Как бы ни были хитры и коварны диверсанты, мы должны их поймать. Ни один фашист не должен избежать суровой расплаты. Пусть зорким будет наш глаз, пусть не знает устали рука, пусть в сердце кипит неистребимая ненависть к врагу. Победа добывается в упорном труде и в суровых боях. Высокая организованность, дисциплина и порядок на службе, в походе, в быту решают успех дела. Наши полки славно поработали в дни зимнего наступления Красной Армии. Сейчас, накануне победы, все наши силы - на разгром врага!

Товарищи! На долю нашего фронта выпала великая честь - водрузить над Берлином знамя Победы. К нам обращены сейчас взоры Родины, весь свободолюбивый мир смотрит на нас. Будем достойны высокой чести!..

Вперед на Берлин!

Смерть немецким захватчикам!»

Вместе с частями Красной Армии пограничники штурмовали Берлин, брали рейхстаг и имперскую канцелярию, отличились во многих уличных боях и при выполнении специальных заданий. Берлин был взят. Гарнизон Берлина и берлинская группировка гитлеровских войск прекратили свое существование.

Об этой победе наших армий мы узнали на подступах к чехословацкому городу Оломоуцу. Батальон совершал марш. Вечером в небольшом селе сделали привал. Ко мне подбежал шифровальщик сержант Румянцев и подал телеграмму. На лице его была такая улыбка, что я невольно спросил:

- Чему вы так радуетесь, товарищ сержант?

- Как же не радоваться, товарищ комбат? Наши Берлин взяли! Теперь фашистам крышка.

- Откуда вам известно, что взяли Берлин?

- А вы, товарищ капитан, прочитайте телеграмму. [292]

Я быстро пробежал строки телеграммы, в которой командование полка сообщало, что войска 1-го Украинского и 1-го Белорусского фронтов разгромили берлинскую группировку врага и овладели столицей Германии Берлином.

Я приказал построить батальон и зачитал телеграмму. По горной долине прокатилось могучее «ура!». Люди обнимали друг друга. Сколько радостных мыслей родило это короткое сообщение у каждого из нас! Вот он, близкий час нашей окончательной победы над фашизмом! Как ждали мы этого часа, сколько пережили, чтобы он наступил, сколько перенес наш народ в долгой кровопролитной войне, чтобы наконец услышать о близком ее конце! Вот завершение нашего возмездия за тысячи разрушенных городов и сел, за слезы и горе наших матерей, жен, детей.

Мы ликовали.

Оставалось всего несколько дней до безоговорочной капитуляции гитлеровской Германии. В один из майских дней мы расположились в селе Будислав близ Литомышля. Только остановились, как прибежали два чеха и сообщили, что неподалеку движется автоколонна с немцами. Батальон поднялся по тревоге. Вскарабкались на .гору, а потом спустились на совершенно ровное место у железнодорожной станции. Здесь проходила дорога. Вот на ней-то и показалось с десяток транспортных машин.

Развернули батальон, дали в воздух несколько залпов из противотанковых ружей, а также открыли автоматную стрельбу. Колонна остановилась. Мы прекратили огонь, выслали к немцам парламентера - одного из наших добровольных помощников. Немецкому офицеру было объявлено, что они окружены. Советский офицер предлагает сложить оружие, людей построить у автомашин, оружие оставить в кузовах. Эти условия были приняты. Так мы обезоружили мотострелковый батальон 1-й танковой армии. Правда, это были эрзац-солдаты, призванные, видимо, по последней тотальной мобилизации. Но техника оказалась новой. Машины марок «хорьх» и «оппельблиц» прошли всего по 500 километров.

Стало известно о восстании в Праге. Туда на помощь восставшим пражанам рванулись наши танковые армии. Они шли не только с востока, но и с севера - из Германии от Дрездена, Спеша на выручку, они преодолевали все на своем пути. К исходу 8 мая наши танкисты были всего в нескольких часах пути от Праги. А чуть восточнее чехословацкой столицы, в районе городов Пардубице, Градец [293] -Кралове, Млада-Болеслав, попали в кольцо основные силы группы армий «Центр» - последняя надежда нового правительства Германии, которое возглавил после самоубийства Гитлера гросс-адмирал Дениц.

Во второй половине 8 мая наш батальон сосредоточился в местечке Скутеч, юго-восточнее Пардубице. Свой командный пункт - автомашину с радиостанцией - я расположил в саду. Разговорились с хозяином дома. Он оказался работником местного почтового отделения. У него была жена и дочь. С первых минут у нас установились самые теплые отношения. Хозяин предложил нам занять второй этаж его особняка. Но день был теплым, в саду цвели яблони, уходить отсюда не хотелось.

Вечером вместе с чешской семьей мы ужинали прямо на улице, под одной из раскидистых яблонь. Наши новые знакомые рассказывали, как чехословацкий народ сопротивлялся оккупантам, как рады они, что Красная Армия их освободила. Потом они стали расспрашивать нас. Особенно разговорчивой оказалась дочь, которая интересовалась, как живут и учатся в Советском Союзе студенты.

- А сколько денег необходимо вносить за обучение в университете? - спрашивала она. - А могут ли быть приняты в институт дети рабочих и крестьян?

Нам нетрудно было ответить на эти и другие вопросы и вместе с тем убедиться, как мало знала девушка о нашей стране. Первый урок «политграмоты» состоялся. Он был не последним. Повсюду, где было можно, мы рассказывали чехословацким гражданам о Советском Союзе, нашей Родине.

Мы еще не знали, что в пригороде Берлина - Карлсхорсте, в здании военно-инженерного училища, уже заняли посты пограничники, охраняя место, где должно было свершиться историческое событие - подписание акта о безоговорочной капитуляции фашистской Германии. С капитаном Анисимовым мы обходили ночью расположение подразделений, проверяли часовых охранения. Пограничники несли службу четко. Часам к двум вернулись на КП. Командир взвода связи лейтенант Буринов встретил нас новостью:

- Товарищ капитан, война кончилась!

- Кто вам об этом сказал?

- Сам слышал. Только что американцы передали но радио, что в Берлине состоялась капитуляция фашистских войск.

- А это точно? - усомнился я. [294]

- Думаю, точно, товарищ капитан. По радио немецкое командование передает приказ о прекращении огня.

В это время западнее Пардубице послышалась мощная артиллерийская канонада.

- Что-то тут не так, - заметил я. - Вот что, лейтенант Буринов, вы об этом пока никому не сообщайте.

Но все же это оказалось так. Утром всюду началась стрельба. Вскоре этот произвольно начавшийся салют в честь нашей победы стих. Лейтенант Буринов вручил мне телеграмму командира полка:

«8 мая 1945 года представители поверженной гитлеровской Германии в Берлине подписали акт о безоговорочной капитуляции. Поздравляем личный состав с победой».

Как и по случаю взятия Берлина, я приказал построить батальон и объявил текст полученной телеграммы.

Нашей радости не было границ.

Вскоре об этом величайшем акте объявило чехословацкое радио. Пришла весть и о том, что 9 мая советскими войсками освобождена Прага. Жители города с цветами шли к нам. Мы поздравляли друг друга с победой. Потом состоялся массовый митинг. Народ ликовал. Допоздна играла музыка, люди пели, обнимали и целовали друг друга, шли к нам, советским бойцам, чтобы выразить свою признательность.

В ознаменование полной победы над Германией в Москве был произведен салют из тысячи орудий. К советскому народу обратился Сталин:

«Товарищи! Соотечественники и соотечественницы! - сказал он. - Наступил великий день победы над Германией... Три года назад Гитлер всенародно заявил, что в его задачи входит расчленение Советского Союза и отрыв от него Кавказа, Украины, Белоруссии, Прибалтики и других областей. Он прямо заявил: «Мы уничтожим Россию, чтобы она больше никогда не смогла подняться»... Но сумасбродным идеям Гитлера не суждено было сбыться, - ход войны развеял их в прах...

Великая Отечественная война завершилась нашей полной победой. Период войны в Европе кончился. Начался период мирного развития».

Да, война закончилась. Войска 1, 2 и 4-го Украинских фронтов, окружив вражескую группировку армий «Центр», принудили немецко-фашистские войска к капитуляции. Было взято в плен около 900 тысяч солдат и офицеров противника. Однако и после окончания боевых действий в лесах, в горах осталось много мелких групп из [295] разгромленных немецких частей и соединений. Прятались там и всевозможные ставленники и пособники фашистов. Они были уверены, что им удастся отсидеться в лесах, а потом перебраться в западные районы Германии.

В те дни часто можно было слышать в городах и местечках Чехословакии такие объявления по радио: «Увага, увага! В селе таком-то появились и ушли в лес три или пять эсэсманцев!» Дальше шел призыв к гражданам, жандармерии организовать их поиск, сообщить об этом командирам советских войск.

Решением Военного совета фронта нас обязали очистить леса Чехословакии от недобитых гитлеровцев. Так день за днем после 9 мая подразделения полка продолжали малые бои, ликвидируя различные группы противника, не пожелавшие сдаться в плен. Помню, в конце мая к нам поступили данные, что в лесу близ горного хребта в туристических домиках скрываются немцы. В горах всегда много неожиданностей. Поэтому я решил в селе вместе с тылами батальона оставить бойцов и командиров пожилого возраста и тех, кто ранее имел тяжелые ранения. Более выносливых разбил на три группы. По карте наметил для каждой маршрут, чтобы легче было окружить этот район. Хотя все мы прошли хорошую школу действий в горнолесистой местности и за войну преодолели не один горный хребет в Карпатах, в Низких и Высоких Татрах, но это наше восхождение показалось мне самым трудным.

Люди тяжело дышали, шум и звон стоял в ушах, сдавливало сердце, каждый думал: скоро ли будет конец этому восхождению? Наконец лес поредел. Мы вышли на плоскогорье. Впереди показалась просека. Среди елей и пихт стали видны разбросанные тут и там небольшие щитовые домики. Они пустовали. Однако сохранились следы пребывания людей. Даже трава на поляне не успела еще подняться.

Передохнув, мы продолжали поиск. К вечеру близ просеки обнаружили в лесу шалаши. Лейтенант Дударенко обошел их с одной стороны, старший лейтенант Колесников - с другой. Капитан Анисимов с группой бойцов направился прямо к шалашам. Завидев бойцов, обитатели их поспешно покидали свои укрытия, намереваясь скрыться в лесу. Но повсюду наталкивались на наши плотные заслоны. Убедившись, что из кольца им не вырваться, они собрались на просеке и сдались.

Среди пестро одетой толпы - сто семьдесят гитлеровских вояк, из них десять офицеров. Вид их жалок. Они [296] грязны и оборваны, лица обросли щетиной. Чуть в стороне от немцев - группа людей, одетых по-иному. Один особенно выделялся своим нарядом. На нем были сапоги, брюки с красными широкими лампасами, фуражка, темно-синий китель. Он оказался представителем так называемого «Союза донского и кубанского казачества».

Мы собрали весь этот сброд, построили и повели на один из пунктов приема военнопленных.

В начале июня войска нашего фронта получили.приказ оставить территорию Чехословакии и выйти в район польских городов Гливице и Катовице. Прямо с марша войска грузились в эшелоны и убывали в места назначения. Наш полк выходил из Чехословакии последним. При каждом батальоне были представители штаба фронта, в обязанность им вменялось возмещать местному населению материальный ущерб, который могли по неосторожности или в силу других причин нанести выходившие из страны войска. Ведь война только что окончилась. На дорогах зачастую было много взорванных мостов и других препятствий, которые приходилось обходить. Случалось, танк задевал за угол забора или подминал дерево, в другом месте, сойдя с разрушенной дороги, войска следовали по засеянному полю. Вот за все это представитель штаба фронта расплачивался с владельцами заборов, поломанных деревьев, помятых посевов. Только тогда, когда наш представитель убеждался, что все претензии удовлетворены, он уходил из, этих мест.

В один из дней мы тоже оказались в Гливице - городе, в котором, по сути, началась вторая мировая война. Готовясь напасть на Польшу, гитлеровцы подготовили провокацию, которая получила наименование «операции Гиммлер». Несмотря на весь свой авантюризм, фашисты стремились оправдать свои действия как перед лицом немецкого народа, так и перед мировой общественностью. Для этого и было организовано провокационное нападение на немецкую радиостанцию в Гливице. Ее осуществили эсэсовцы и уголовники, переодетые в форму польских; военнослужащих. Все участники нападения по приказу Гиммлера потом были расстреляны. Но зато был «предлог» для захвата Польши. 1 сентября 1939 года немецко-фашистские войска вторглись в Польшу. Началась вторая мировая война.

Мы оказались в Гливице спустя шесть лет, когда война в Европе закончилась. Советский Союз принес на алтарь победы огромные жертвы. Только в земле Чехословакии [297] навечно осталось 140 тысяч советских воинов. Почти полмиллиона наших воинов получили ранения при освобождении этой страны. Остались навсегда в Чехословакии и пограничники лейтенант Иванов, старшина Городнянский, старшина Анисимов, ефрейтор Ковтун и другие бойцы в зеленых фуражках.

Однажды мне показали письмо пионеров из словацкого села Люпче. Его передали воинам советской группы войск, находящейся в Чехословакии. Вот что писали словацкие пионеры: «Незнакомый советский герой! Четвертый отряд пионерской организации группы Юрия Маера при основной девятилетней школе в Словацкой Люпче поздравляет вас по случаю вашего праздника - Дня Советской Армии и Военно-Морского Флота. Мы благодарны всем советским солдатам - героям войны за то, что вы воевали бесстрашно, не жалея жизни, чтобы мы могли свободно учиться и счастливо жить. Вы нас защищали, чтобы мы строили нашу прекрасную родину. Пусть ваши тяжелые воспоминания о войне утешит благодарность словацких пионеров и ребят. Вы знаете, за что вы воевали. И мы знаем. И будем всегда помнить о тех жертвах, которые вы принесли во имя всех нас.

За все спасибо вам.

Ваши благодарные пионеры группы Юрия Маера основной девятилетней школы в Словацкой Люпче».

Не помню, пришлось нам быть в Словацкой Люпче или нет. Не видел я и пионеров, написавших это письмо. Но знаю: искренняя любовь граждан Чехословакии к Советской Армии, освободившей их родину от гитлеровских захватчиков, живет и будет вечно жить в их сердцах. Как живет эта любовь и признательность у народов всех освобожденных нашей армией стран, среди представителей которых были и советские пограничники.

У меня хранится грамота, полученная мной и бойцами батальона в Чехословакии: «Приказами Верховного Главнокомандующего Маршала Советского Союза товарища Сталина ? 260 от 27 января 1945 года; ? 355 от 30 апреля 1945 года; ? 365 от 8 мая 1945 года, за овладение городами Вадовице, Спишска Нова-Вес, Спишска Стара-Вес, Левоча, Моравская Острава и Оломоуц на территории Польши и Чехословацкой Республики всему личному составу, в том числе и вам, принимавшему участие в освобождении поименованных городов, объявлена благодарность». [298]

Там, откуда пришла война

После окончания войны в Европе войска 4-го Украинского фронта убывали на Дальний Восток. В конце июня в эшелоны погрузился и наш полк. Однако на этот раз мы последовали не за войсками фронта. Нас перебрасывали в Германию. Мимо дверей теплушек проносились разрушенные города, сожженные села, искореженная вражеская военная техника. Поначалу мы не знали точного места назначения, но потом стало известно, что полк перебрасывается в Берлин.

Город встретил нас грудами битого кирпича, изуродованными каркасами вокзала, обломками стен, сожженными автомашинами, разбитыми танками и орудиями, полным безлюдьем улиц. Так вот какая ты, столица фашистского рейха! Пограничники с любопытством разглядывали лежавший в развалинах поверженный город.

Кто-то спросил:

- А Гитлера, интересно, поймали?

- Если пока не поймали - так все равно поймают.

Мы тогда еще не знали, что Гитлер покончил самоубийством, а труп его облит бензином и сожжен.

Непродолжительной оказалась наша стоянка в Берлине. Нас отправили в Потсдам. Потсдаму повезло больше» Разрушены были лишь кварталы, прилегавшие к вокзалу. Отсюда мы прибыли на аэродром. Там уже собрались пограничники из разных полков, высвободившихся с охраны тыла фронтов. Военные дороги разбросали бойцов и командиров 94-го погранотряда, а тут мы встретились снова. Я отыскал бывших начальников застав капитанов Савелия Сиренко, Василия Фомичева, Михаила Трушевского, Василия Горбунова, Михаила Гаврикова, командиров взводов Ивана Комарова, Николая Иванищева и многих других.

Никто не знал, зачем мы прибыли в Потсдам. Да это как-то нас и не очень интересовало. Готовы выполнить любую задачу. Выстояли, когда гитлеровские танковые лавины рвали наши фронты. Теперь-то уж как-нибудь с любым другим делом справимся.

К вечеру в расположение батальона прибыла целая делегация генералов, офицеров и гражданских лиц. Вид [299] у нас был далеко не парадный. В батальоне собрались люди разных возрастов, обмундирование наше поизносилось, у некоторых были повязки после ранений. Однако грудь большинства украшали ордена. Провожали пограничники комиссию бравым взглядом. Помню, старший представитель, пройдя вдоль строя, сказал:

- Вот что, комбат, строевиков, конечно, из ваших бойцов не получится, но за эти дни научите их отдавать честь с оружием и без оружия.

Вскоре на аэродром приземлились транспортные самолеты. Они доставили нам новенькое обмундирование и оружие. Мы узнали, что на нас возложена охрана предстоящей здесь конференции, на которую прибудут представители держав антигитлеровской коалиции. Для начала следовало подготовить помещения. С утра и до позднего вечера бойцы протирали окна и двери во дворце германского кронпринца, выносили мусор из здания, расставляли мебель, прибирали территорию парка Сан-Суси. Начальник штаба пограничных войск, на которые была возложена охрана конференции, полковник А. М. Волков совместно с командованием частей разрабатывали систему охраны Потсдама.

14 июля наш полк перебросили на Потсдамский вокзал. Весь день и всю ночь до утра мы охраняли подступы к станции. 15 июля утром сюда прибыла колонна легковых автомашин. Люди в штатском и военные проверяли состояние подъездных путей, то, как мы несем службу.

Но вот машины ушли. Вокзал затих. Еще одну ночь мы охраняли железнодорожные пути, платформы, подходы и подъезды к ним. Наступило утро 16 июля. Привокзальную площадь заполнили вереницы автомашин. Прибывшие вышли на перрон. Вскоре передали: «Прекратить движение. Стоять на своих местах». Все замерли в ожидании. Плавно подкатил поезд. На ступеньках вагона появился И. В. Сталин. К нему подошел Маршал Советского Союза Г. К. Жуков. Сталин поздоровался с Жуковым и неторопливо направился туда, где стояли встречавшие его лица. Поднятием руки Сталин поприветствовал всех.

Конференция начала работать во второй половине дня. С чувством огромной ответственности и гордости мы охраняли участников Потсдамской конференции, которая выносила окончательный приговор фашизму. Служба наша шла без происшествий, хотя напряжение и нагрузка на бойцов и командиров были очень большими. [300]

2 августа конференция закрылась. На ней были приня: ты важные решения и соглашения. В сообщении об итогах работы конференции говорилось: «Союзники не намерены уничтожить или ввергнуть в рабство немецкий народ. Союзники намереваются дать немецкому народу возможность подготовиться к тому, чтобы в дальнейшем осуществить реконструкцию своей жизни на демократической и мирной основе. Если собственные усилия германского народа будут беспрестанно направлены к достижению этой цели, то для него будет возможно с течением времени занять место среди свободных и мирных народов мира».

Да, мы пришли в Германию не как завоеватели. Мы всячески помогали трудящимся строить новую жизнь, содействовали укреплению демократических сил. Советские воины, в том числе и пограничники, помогали немецкому народу восстанавливать разрушенные города и села, поднимать из руин заводы и шахты. Приводились в порядок и культурные учреждения. Начали работать театры и кинотеатры, открылись концертные залы и музеи. Организовано было медицинское обслуживание населения. Делалось все, чтобы у немецкого народа началась нормальная жизнь, чтобы никогда вновь не возродился фашизм.

Еще когда шли бои на территории Германии, Военные советы фронтов писали в своих обращениях к войскам: «Настоящий воин Красной Армии никогда не уподобится фашистским людоедам, никогда не уронит достоинства советского гражданина. Он не может забыть главного - священной и благородной цели войны, ради которой наш народ взялся за оружие, - разгромить немецко-фашистскую армию и покарать фашистских преступников. Мы не мстим немецкому народу, а хотим помочь ему сбросить с себя это кровожадное чудовище - фашизм».

Правильное поведение наших воинов, их безупречное отношение к немецким гражданам сделало невозможным со стороны фашистских недобитков разжигание ненависти к Красной Армии, нашим солдатам и офицерам. Наоборот, они завоевывали все большие симпатии у населения.

Разбирая как-то старые газеты, я нашел в одной из них признание военнослужащего Национальной народной армии ГДР Мальте Зиберта. Вспоминая о годах войны, он писал, с каким страхом их семья ждала прихода Красной Армии. И вот появились советские солдаты. Маленький братишка Зиберта случайно подорвался на немецкой мине. [301]

И когда потребовалась мальчишке кровь, ее дал советский солдат Сергей.

«Неужели это те самые русские, о которых радио рассказывало ужасные вещи? Ответ на этот вопрос пришел сам собой. В нашем доме поселились несколько советских солдат. Они сразу же обратились к нам с просьбой позволить им варить обед в нашей кухне. Но где же это видано, чтобы победитель просил разрешения у побежденного? И лишь потом, когда они пригласили нас к столу, рассеялись последние страхи».

Этот эпизод напомнил мне и наше пребывание в небольшом немецком городке Кверфурте, где дислоцировался штаб батальона. Мы занимали какое-то административное здание, стоявшее на самой окраине города. К нему примыкало несколько двухэтажных особняков. Попросили владельцев разрешить жить у них. Они отвели для наших офицеров вторые этажи. Каждый из нас платил за занимаемые комнаты, а также за свет, газ, воду, амортизацию мебели по местным тарифам.

Отношение к офицерам батальона всюду, как правило, было доброжелательное. Я тоже сдружился с немецкой семьей, у которой жил. И расстались мы, когда настал срок, очень тепло.

Но борьба с теми, кто всячески препятствовал нормализации обстановки в Германии, продолжалась. И одной из организаций, с которыми нам пришлось столкнуться, были бандитские группы «Вервольф».

Что представляли собою банды «Вервольфа», действовавшие в конце войны и после нее на территории Германии? Почти одновременно с «фольксштурмом» родился и «Вервольф» («Оборотень»). По мнению гитлеровского руководства, эта подпольная организация должна была сделать то, что не удалось выполнить с помощью танковых дивизий. Банды «Вервольфа» готовились для продолжения борьбы после войны. Они должны были стать базой «движения сопротивления» в Германии. План организации Подобного «сопротивления» предусматривал создание подпольных складов оружия и радиосвязи, боевых и террористических групп, подготовку диверсионных и шпионских кадров. «Вервольф» выступал прежде всего против Красной Армии и органов социалистической власти. Лозунгом этой организации было: «Убивай их, убивай их, убивай их всех». В составе «Вервольфа» было немало наиболее жестоких нацистов, в их числе до перехода на запад и командующий группой армий «Центр» генерал-фельдмаршал [302] Шёрнер, пользовавшийся у Гитлера особым доверием за нечеловеческую жестокость.

Пограничники начали борьбу с бандами «Вервольфа», еще когда шла война. Теперь эта борьба продолжалась. Когда-то земли вокруг Кверфурта принадлежали графу Вернеру фон Шуленбургу, германскому послу в Москве накануне войны. Близ Кверфурта находился родовой замок Шуленбургов. Однажды нам сообщили, что граф появился в замке. Повидать его было необходимо, так как он разыскивался в числе военных преступников. С капитаном Васильченко мы срочно выехали в замок; к этому времени здесь уже размещалась сельскохозяйственная школа, готовившая специалистов для кооперативных хозяйств. Нам сказали: «Да, граф был, искал свою няню, но, так как в замке ее не оказалось, выехал туда, где раньше проживали ее родители». Не теряя времени, мы поехали в указанное село. Нашли нужный дом. Дверь открыла невысокая женщина лет шестидесяти. Кроме нее в комнате находились молодая женщина и мужчина не старше тридцати. Хотя было уже за полночь, спать они, по всему видно, не собирались. Молодой возраст мужчины нас несколько обескуражил: не мог же бывший посол Шуленбург так помолодеть. Все же я спросил:

- Вы граф Шуленбург?

- О нет, - сказал мужчина. - Я не есть граф. Это мой отец граф. Я пианист Шуленбург, а это моя жена - певица. Мы приехали на родину и будем выступать с концертами. Но мне очень хотелось увидеть свою няню.

Мы узнали, что, когда фашисты стали истреблять евреев в Германии, молодой Шуленбург эмигрировал вместе с любимой девушкой-еврейкой и этим спас ее. А теперь вот снова вернулся на родину, где ни ему, ни ей ничто не угрожало. От сына бывшего посла мы узнали о причастности Вернера Шуленбурга, как и его брата Фрица Шуленбурга, к заговору 20 июля 1944 года. Вернер Шуленбург примкнул к заговорщикам сразу после разгрома гитлеровских войск под Сталинградом и должен был занять пост министра иностранных дел в новом правительстве. Где сейчас находился отец, молодой Шуленбург не знал. Мы тепло расстались с супругами Шуленбургами, пожелали им успехов в концертной деятельности.

Однако знакомство с родовым замком Шуленбургов не оказалось бесполезным. Поездка туда вывела нас на след одной из организаций «Вервольфа». Неподалеку от замка находилось пустовавшее здание бывшей школы гитлеровских [303] гражданских летчиков. Иногда там собирались подростки пятнадцати - семнадцати лет, к ним частенько наведывалась женщина, выдававшая себя за учительницу. Установили, что в прошлом эта «фрау» руководила организацией гитлерюгенда. Бывал с ней и мужчина. У группы юнцов есть подпольный склад оружия. Это оружие и боеприпасы, едва поместившиеся на двух машинах, мы изъяли. Задержали и мужчину, оказавшегося бывшим гитлеровским полковником, а позднее - агентом так называемой «организации Гелена». Арестовали и «фрау». И ее изобличили в подрывной деятельности. Бургомистр округа пригласил родителей подростков и рассказал, чем занимаются их дети. Демократические организации попросили советское командование передать несовершеннолетних ребят в их руки.

Однажды в штабе у нас вышла из строя пишущая машинка. Стали выяснять через местных антифашистов, где можно отремонтировать ее или купить новую. Вскоре нам сообщили, что в начале 1945 года на завод шампанских вин, находившийся в городе Фрайберге, завезли несколько автомашин с ящиками канцелярских принадлежностей и пишущими машинками.

В один из дней мы решили посетить завод. У проходной нас встретил высокий сухощавый немец и назвался Иваном Ивановичем. Вскоре появился директор. Мы объяснили, что нам нужно, чему он очень удивился.

- У нас в заводоуправлении есть три машинки. Но больше нет.

Директор сожалел, что ничем не может нам помочь, и пригласил осмотреть завод, попросив Ивана Ивановича быть нашим гидом. Все это время Иван Иванович говорил с нами на безукоризненном русском языке. Мы спросили, где он изучал его.

- Я антифашист, читал русскую литературу. Всю войну вместе с советскими товарищами находился в фашистских лагерях. Я их учил немецкому, они меня - русскому. Красная Армия нас освободила, и я вернулся в свои родные края.

Осмотрев завод, мы простились с Иваном Ивановичем и выехали в Кверфурт.

- А вам не кажется, Илья Дмитриевич, что Иван Иванович не тот, за кого себя выдает? - спросил я Васильченко, с которым вместе ездили на завод.

- Да, мне тоже показалось это. Больно уж он вымуштрован, и взгляд профессионального разведчика. [304]

- Ну, то, что вымуштрован, объяснимо: столько времени провел в фашистских застенках, невольно этому научишься. А вот взгляд его и в самом деле не очень добрый, настороженный, словно не антифашист, а фашист он. Попробуйте узнать, что это за птица.

Васильченко установил, что Иван Иванович никогда до этого не проживал в этих краях, которые назвал родными, и не уроженец здешних мест. Родился он в одном из северных районов страны. Правда, как говорили, был осужден как антифашист и за пять месяцев до разгрома гитлеровских войск переведен из тюрьмы в лагерь. Вместе с другими узниками фашистских концентрационных лагерей его освободила Красная Армия. Васильченко побывал там, где Иван Иванович жил в предвоенные годы, и узнал, что тот, кто именовал себя простым русским именем Иван, до 1941 года работал в Советском Союзе сотрудником германского посольства. Вскоре удалось установить и причину пребывания Ивана Ивановича в Фрайберге. В меловых штольнях под заводом шампанских вин мы обнаружили цех для изготовления легкого стрелкового оружия, склад продовольствия и другое имущество. Все это и было завезено на завод шампанских вин под видом пишущих машинок и канцпринадлежностей и предназначалось для подпольных фашистских организаций. На этом кончилась история с поиском пишущей машинки. Ее мы достали в другом месте.

Приходилось нам в ту пору сталкиваться не только с «Вервольфом», но и с отдельными агентами, связанными с разведывательной службой Западной Германии, которую возглавлял Рейнгард Гелен, бывший во время войны в главном командовании сухопутных сил начальником отдела «Иностранные армии Востока». Теперь приходилось вылавливать шпионов Гелена, которых он засылал по новым адресам. Будущий руководитель разведывательной службы ФРГ накопил значительный опыт, находясь на посту начальника отдела «Иностранные армии Востока». Поэтому считался крупным специалистом по «тотальному шпионажу». Но все то, что он с таким трудом налаживал сметалось Красной Армией, ликвидировалось пограничниками.

В одном из архивных дел хранится документ - отчет о результатах служебно-оперативной деятельности 2-го батальона 92-го пограничного полка за 1944 год. Вот строки отчета: «В Великой Отечественной войне советского народа против немецких захватчиков 2 батальон, выполняя [305] задачи по охране тыла действующей Красной Армии, за 11,5 месяца текущего года преодолел путь от берегов Днепра до Чехословакии, совершив переход более 2000 км. Были пройдены: Киевская, Винницкая, Житомирская, Каменец-Подольская, Тернопольская, Черновицкая, Станиславская и Дрогобычская области, преодолены Карпатские горы по Верецкому перевалу, пройдена Закарпатская Русь и часть территории Чехословакии...

Непрерывно ведя войсковую разведку, постоянно изучая условия местности и все время меняющуюся обстановку, личный состав батальона: рядовые, сержанты и офицеры умело организовывали свою служебную и боевую деятельность, честно и самоотверженно выполняли любую поставленную задачу. В итоге служебно-оперативной деятельности подразделения батальона за 11,5 месяца имеют следующие результаты...»

Далее идут цифры. Как свидетельствует документ, мы задержали и разоблачили 825 агентов противника, ставленников и пособников врага, полицейских, карателей, жандармов, бандитов ОУН - УПА, с которыми Гелен держал самую тесную связь, вдохновлял и делал ставку на них.

Особенно серьезный удар был нанесен по бандам ОУН и УПА, в создание которых Гелен тоже вложил немало сил. Не потеряв ни одного человека, батальон уничтожил и выловил 427 бандитов.

Переживший войну генерал-лейтенант Гелен с новым азартом налаживал работу своей шпионской конторы. Он хотел взять реванш за поражение. Но это была бесперспективная затея. Пограничники бдительно охраняли границу в центре Европы.

Приближались первые после войны выборы в Верховный Совет СССР. Нас пригласили в политотдел 47-й армии. В помещении, где собирались председатели участковых избирательных комиссий, сидел полковник, лицо которого мне показалось знакомым. Вошел еще один полковник, поздоровался и назвал сидящего по фамилии - Толчинский.

Так это же бывший старший политрук Толчинский, что перед самой войной приехал к нам на десятую заставу и потом отходил «вместе с нами от границы. Вот так нежданная встреча!

- Разрешите обратиться, товарищ полковник?

- Пожалуйста.

- Вы меня не узнаете? [306]

Толчинский посмотрел на меня внимательно, а потом воскликнул:

- Паджев!

Мы обнялись.

Толчинский рассказал, что является заместителем командира по политической части той дивизии, которая вместе с подразделениями батальона охраняет зону и границу. Вот почему службу в подразделениях и частях дивизии несли по-пограничному.

В комнату вошел член Военного совета - начальник политотдела 47-й армии генерал-майор Котов. Совещание началось. После совещания мы простились с Толчинским. И как-то так получилось, что встретиться больше не удалось. Только спустя годы я получил от него очень теплое письмо, в котором он рассказал о своем фронтовом пути. После выхода бойцов и командиров 94-го погранотряда из окружения Толчинского назначили в мотострелковую дивизию войск НКВД заместителем военкома одного из полков. Он сражался под Сталинградом, на Курской дуге, форсировал Днепр, участвовал в освобождении Киева, Риги, Варшавы, дошел до Эльбы. После войны работал в Московском военном округе. Сейчас живет в Брянске.

Во второй половине ноября 1945 года мы узнали, что в старинном городе Германии Нюрнберге начал заседать Международный военный трибунал, на котором рассматривались дела главных военных преступников. На скамьях подсудимых сидели Геринг, Риббентроп, Гесс, Кальтенбруннер и другие руководители фашистской Германии, которые вместе с Гитлером ввергли мир в пучину самой кровопролитной войны в истории человечества. Результаты суда и его материалы широко известны. Я вспоминаю об этом лишь потому, что одним из свидетелей обвинения на этом процессе был и пограничник 94-го отряда Стенькин - связной майора Врублевского в бою под Попельней. Обвиняя главарей фашистской Германии в совершенных злодеяниях, пограничник Стенькин обвинял их и от имени всех пограничников отряда.

Прошло несколько лет. Настала пора уезжать на Родину. В связи с этим газета «Нойес Дойчланд» писала: «Очередное советское подразделение отбыло в понедельник с Нойештадтского дрезденского вокзала на родину. Население сердечно провожало этот известный 92-й полк, за героизм и подвиги награжденный орденом Красного Знамени». [307]

Встреча с прошлым

Утром 12 сентября 1971 года из вагона поезда Москва - Киев сошли три человека. Это были бывшие пограничники 94-го погранотряда - подполковник запаса К. М. Кузенков, старший лейтенант запаса В. В. Раевский и автор этой книги. Мы, трое москвичей, разыскавшие друг друга после войны, приехали в Киев, чтобы встретиться с другими однополчанами, побывать на местах сентябрьских боев 1941 года, которые вели пограничники 94-го отряда на украинской земле. Встреча была приурочена к 30-летию боя под Лубнами, последнего нашего боя в составе 94-го отряда.

С вокзала мы поехали на Владимирскую улицу - место нашей встречи. Узнаем ли друг друга через тридцать лет? После войны отыскалось несколько десятков бывших бойцов и командиров отряда.

Инициатором встречи стал бывший секретарь партийного бюро 94-го отряда К. М. Кузенков.

Медленно прохаживались мы от гостиницы «Киев» до памятника Богдану Хмельницкому в ожидании боевых друзей. И вот они стали подходить. Появился бывший начальник заставы лейтенант запаса А. Дунаевский, приехавший из Одессы. Подошел богатырского сложения железнодорожник, а в ту далекую пору командир отделения Пантелей Криворотов. Появился помощник начальника отделения штаба отряда Герой Советского Союза генерал-майор запаса Михаил Наумов. Вслед за ним подошел бывший пограничник заставы лейтенанта Аникина Аркадий Углицких. Подходили и другие. Нас собралось одиннадцать человек. Лишь один из них, точнее, одна из них не являлась бойцом отряда, но она была нашим товарищем и другом. Через двадцать лет отыскалась жена политрука Скляра, Альбертина Жанновна, и собралась в эту поездку. В специальном автобусе, который нам предоставил штаб Западного пограничного округа, мы все вместе отправились по местам, где когда-то гремели жестокие бои.

За окном автобуса мелькали знакомые и в то же время незнакомые места - так все изменилось за эти годы. Мы узнавали и не узнавали дороги, села, по которым и через которые шли тридцать лет назад, у которых и за которые бились насмерть с фашистами, вооруженными до зубов, закованными в броню. Было ли все это: разрывы снарядов, вой мин, лязг танковых гусениц, треск пулеметных и автоматных [308] очередей? Мирный пейзаж за окном. Утопают в зелени садов украинские села. Пыхтят на полях тракторы. Как море колышется вызревшая пшеница. Легкий ветерок гонит по ней безмятежные волны. Да, было. Все было. Они хотели стереть нас с лица земли огнем, пытались раздавить гусеницами танков, жаждали смять, опрокинуть, заставить навсегда замолчать, признать их силу, превосходство. Но не они, а мы едем через тридцать лет по этим местам. Их нет. Не мы, а они были смяты, опрокинуты, раздавлены. Пережив самые неимоверные испытания, мы в справедливой борьбе разгромили фашистское чудовище.

Глядел я на эти поля и села, что остались в памяти, как осколки в земле, и думал. Думал о том, что как ни тяжела была война, как ни велики были страдания народа, как ни долог был наш путь к победе, как ни жива до сих пор в сердце боль о погибших, пропавших без вести, а вспоминается былое с гордостью. Тем, кто прошел по многотрудным фронтовым дорогам от первого дня войны до последнего, есть чем гордиться. Мы верили в нашу победу с первого дня. Верили тогда, когда в наших руках оставалась последняя граната, а в винтовке последний патрон.

Нет, не только горечь поражений вкусили мы. Мы познали и радость побед. И победы начались не только тогда, когда мы погнали гитлеровские войска от Москвы, от Сталинграда, от Курска, когда победно прошли почти через всю Европу. Победа рождалась с первого ответного выстрела на границе, с первого ответного броска гранаты, с первого свалившегося замертво от нашего огня фашиста, с первого подбитого танка врага.

Вот и на этих полях, в этих селах, на этих дорогах, по которым мы сейчас проезжали, бойцы и командиры нашего 94-го пограничного отряда сделали все возможное и невозможное, чтобы остановить врага, задержать его, не дать пройти легким маршем к Москве, Сталинграду, Курску. Ни в тактическом, ни в техническом отношении мы не были готовы к тем боям. Мы были пограничниками. Мы не могли по всем общепринятым нормам отражать напор танковых и моторизованных лавин врага. Нашим уделом было бороться с одиночками и небольшими группами тайного и явного противника. Но потребовалось, и мы научились сражаться с регулярной армией противника, дотоле не знавшего поражения.

Обгоняя большегрузные «МАЗы», наш автобус мчался по Бело-церковскому шоссе. Я смотрел на спокойного водителя автобуса пограничника Виктора Брагина и вспоминал [309] очень похожего на него девятнадцатилетнего паренька из Красной Вишеры Андрея Ермакова, который в июне 1941 года вот так же невозмутимо вел машину к месту нашего боевого крещения под Коростовом. И мы тогда вышвырнули фашистов за линию государственной границы. Мы в первом же бою увидели спину врага. Мы разгромили батальон, а сами потеряли лишь одного бойца - пулеметчика Ивана Фирсова. Да вот прильнувший к окну автобуса Аркадий Углицких был ранен.

О чем думает он сейчас? Ему не пришлось пройти по этим местам с отрядом, он был отправлен в госпиталь. Но он тоже прошел через всю войну. И ему было что вспомнить о ней.

- Смотрите, вот Гребенка! - воскликнул кто-то.

Да, это та самая Гребенка, где мы, выходя из Устиновского леса, форсировали болото. Это болото на всю жизнь запомнилось тем, кто здесь тогда оказался. Оно было хуже, чем немецкие танки. Где-то я читал: снаряд, ударивший в гранитную скалу, все же выбьет в ней если не трещину, то щербинку, непременно оставит след. Снаряд самого крупного калибра, ударив в болото, утонет в нем, но следа не оставит. Ударит, взметнет столб грязи - и все! Будто и не было его. Никакого следа. Все затянулось, все - такое же, как и было. Страшное то было болото. Но мы одолели и его.

В Попельне, на месте нашего боя с немецкими танками 14 июля 1941 года, мы встретились еще с одним пограничником нашего 94-го погранотряда - И. И. Ивановым, потерявшим в бою у Попельни обе ноги, и бывшим начальником заставы 95-го пограничного отряда майором в отставке И. Е. Качелубой, поселившимися после войны в этих местах. Мы встречались с рабочими и школьниками в Попельне, рассказывали о том, что происходило на этой земле много лет назад. А дети дарили нам цветы. Но дороже цветов была их любовь к тем, кто пал смертью героев в 1941 году. Дети ухаживали за памятниками, поставленными на попельнянской земле, собирали все, что было связано с теми боями, в созданную ими комнату боевой славы нашего отряда.

Из Попельни мы двинулись в Елисаветовку, где в схватке с врагом дело дошло до рукопашной. Моросил дождь. И это только приблизило обстановку, в которой мы оказались тогда. Ведь и в тот июльский день также накрапывал дождик, только из густой пшеницы, где сейчас тянулись поля с сахарной свеклой, выползали бронированные [310] немецкие машины. Сейчас по разбухшим полевым дорогам ехали колхозные машины к сахарному заводу в Кожанке.

Когда мы оказались в Елисаветовке, дождь усилился, словно оплакивая тех, кто пал в бою за это село. Мы вышли из автобуса. На площади, где когда-то рвались вражеские мины и снаряды, поднимались в небо столбы пыли и дыма, теперь разбит парк и среди деревьев стоит величественный гранитный обелиск с именами пограничников нашего отряда. Мы подошли к нему, положили цветы, стали в скорбном молчании. Ивы опустили ветви до самой земли. Вода попадала за воротник, текла по шее, по телу. Но нет сил пошевельнуться, стряхнуть оцепенение. Склонила голову, не шелохнется Альбертина Жанновна. Не думала и не гадала она, уезжая с заставы, что вот такой будет ее встреча с мужем Максимом Скляром. В 1942 году у Альбертины родилась дочь. Но, не дожив и до двух лет, умерла. Это долгая история. В ней много горя. Но пережила его мужественная женщина, нашла силы не сдаться. Вот какая произошла встреча спустя столько лет после начала Великой Отечественной войны в Елисаветовке. На гранитной плите - имена шести начальников застав и двух политруков. Среди них и дорогое нам с Альбертиной имя Максима Скляра.

Мы всегда будем помнить тебя, Максим!

Дальше наш путь лежал в город, где 94-й пограничный отряд совершил свой последний подвиг на украинской земле, задержав здесь гитлеровскую дивизию, чем дал возможность выйти из окружения частям и соединениям 26-й армии Юго-Западного фронта. В Лубны приехали в час тридцать ночи и тепло простились с Альбертиной Жанновной. Она уезжала в Харьков, где жила последние годы.

Ночное прибытие в Лубны не обескуражило нас. Ведь я и многие товарищи, кто совершал поездку по местам былых боев, впервые оказались в этом городе тоже ночью. И это совпадение невольно оживляло прошлое, такое далекое теперь и по-прежнему близкое.

Утром 16 сентября, в день тридцатой годовщины нашего боя в Лубнах, нас принял первый секретарь Лубненского райкома партии. Он тепло говорил с нами, распорядился устроить наилучшим образом, организовал несколько встреч с молодежью города. Мы побывали в школе ? 3, где директором бывший фронтовик капитан запаса А. С. Сирченко. Красные следопыты этой школы проделали огромную [311] работу по описанию боевого пути 94-го пограничного отряда, а в канун 50-летия Великой Октябрьской социалистической революции они приезжали в Москву, и мне и еще нескольким ветеранам отряда довелось вручать комсомольские билеты группе учащихся этой школы.

В школе ? 7, куда нас также пригласили, действует пионерская пограничная застава, школьники ухаживают за памятником пограничникам отряда на Василенковом поле, переписываются с заставой имени нашего однополчанина Героя Советского Союза капитана Ивана Середы, павшего смертью храбрых в июле 1941 года близ села Голубятин. И этой школой до сих пор руководит бывший фронтовик майор запаса И. Л. Устименко. Мы съездили в села Круглики и Ольшанка, где возложили цветы на могилы пограничников, павших в боях в 1941 году, беседовали с учащимися этих сел. Особенно памятной была встреча в средней школе-интернате, где учатся и воспитываются дети-сироты. Казалось бы, давным-давно загладились рубцы на опаленной огнем боевой земле, запаханы воронки от бомб и снарядов, поднялись из руин и пепла города и села, а дети задали нам вопрос:

- Расскажите, пожалуйста, о войне.

Они задали его не только потому, что война запечатлелась в их детском воображении из рассказов старших, из книг и журналов, воссоздающих одну из самых драматических и героических страниц в истории их страны, но и потому, что в том далеком прошлом они ищут пример для подражания. Ведь именно то героическое время родило истинных рыцарей войны, предпочитавших смерть жизни на коленях.

Вот и нас, бывших участников Великой Отечественной войны, пограничников 94-го отряда, сражавшихся на этих рубежах, дети попросили рассказать о войне. Их было восемьсот мальчиков и девочек, собравшихся на встречу с нами в актовом зале школы, но, когда говорили мы, казалось, что зал не дышит, настолько внимательно слушали ребята рассказ о прошлом. Он трогал их до глубины души, он был близок им, ибо война прошла по их родной земле, опалила их Родину, унесла с собой многих близких и родных им людей.

Как-то на глаза мне попали записки двух советских журналистов, проехавших по Соединенным Штатам Америки маршрутом, по которому накануне второй мировой войны отправились по Америке И. Ильф и Е. Петров. Многое с тех пор изменилось в жизни крупнейшей капиталистической [312] страны, но многое осталось по-прежнему. Колеся по американским дорогам, наши журналисты зорко примечали характерные черты американского образа жизни, американских взглядов, американского мышления. На одной из заправочных станций к ним в машину подсел молодой американец. Узнав, что перед ним советские люди, он сказал:

- А вы знаете, у нас дома есть русская военная медаль.

Оказалось, что во время войны его отец был моряком и три раза ходил в Мурманск. Сейчас отца уже нет. Мать хранит советскую медаль вместе с американскими орденами.

- Мама говорит, что отец называл русских героями. Рассказывал, что у вас были большие потери. Это правда?

- Правда, - ответили журналисты.

- Но ведь вы же вступили в войну позже нас.

- Кто это тебе сказал?

- Кажется, так говорили в школе, - смутился парень. - Впрочем, возможно, я слышал это по радио... Уже не помню, где я это слышал. Может быть, читал в газете... Вот так штука! Значит, на вас Германия напала раньше, чем на нас Япония! А я все думал, что вы присоединились к нам в конце войны. Какие же у вас были потери? Как у нас? Больше? Да ну! Больше трехсот тысяч? Больше полумиллиона? Перестаньте меня разыгрывать! Неужели больше миллиона?

Парень был потрясен, когда журналисты сказали ему, что за годы войны советский народ потерял двадцать миллионов человек.

- Какой ужас! - повторял он. - Какой ужас!

За время второй мировой войны на Америку упала всего одна неприятельская бомба. Ее запустили японцы с помощью воздушного шара. За все годы минувшей войны на американской земле взорвалось четыре вражеских снаряда. Их дождливой ночью выпалили украдкой подкравшиеся к западному побережью США японские миноносцы. Потери среди мирного населения Америки за войну составили... шесть человек.

Довелось прочитать и о впечатлениях одного советского историка, оказавшегося среди западногерманских школьников. Вот что они ответили ему на вопрос: «что вы знаете о Гитлере?»

- Он сделал для Германии много хорошего, и немецкий народ должен быть ему благодарен. [313]

Мне, старому солдату, отшагавшему по военным дорогам тысячи верст и пробывшему на ней все тысяча четыреста восемнадцать дней, понятно, что тот парень, что повстречался советским журналистам на дорогах Америки, американские студенты, как и западногерманские школьники, не сами свои ответы придумали. Это результат пропаганды, буржуазных измышлений и фальшивок, которыми в изобилии снабжаются народы этих и некоторых других стран.

Когда мы прощались со школьниками из сел Круглики и Ольшанка, у нас, ветеранов Великой Отечественной войны, было спокойно на душе. Наши советские дети знали правду о минувшей войне. Они знали, кто начал эту войну, кто виноват в ней. Они знали, почему мы одолели сильного, коварного, хорошо организованного и подготовленного к войне врага, какая была тут роль советского народа и нашей армии. На примере пограничников 94-го погранотряда они видели, как их деды и отцы отстаивали свободу и независимость Родины, социализм.

Прощаясь с ребятами, мы чувствовали, что боевая эстафета старшего поколения в надежных руках. Мы повстречались с юными, но истинными патриотами. Не хочу, чтобы они пережили все то, что пережили мы. Но если что-то случится, пусть они будут такими, как мы.

И вот спустя еще десять лет, в сентябре 1981 года, я и мои боевые друзья по 94-му пограничному отряду снова побывали в этих местах. В канун 40-летия начала обороны города Лубны здесь открывался мемориал в честь его защитников. Мы были приглашены на торжества горкомом партии. В письме говорилось: «Лубненский горком Коммунистической партии Украины с радостью примет делегацию ветеранов Великой Отечественной войны, участвовавших в обороне нашего города от фашистских захватчиков в составе 94-го пограничного отряда. Ждем Вас. Секретарь горкома А. Н. Соболев».

Митинг открыл председатель городского Совета народных депутатов И. П. Гончаров. Он сказал:

- Сегодня у этого мемориала мы чтим память тех, кто в сентябре 1941 года совершил героический подвиг у стен нашего города. Не забудем их имена и те жертвы, которые принес наш народ во имя свободы и независимости Советской Родины. Вечная слава живым и павшим героям войны...

Секретарь горкома партии А. Н. Соболев рассказал собравшимся о героизме и мужестве пограничников 94-го [314] погранотряда, о том, как труженики города и сел приумножают трудовые традиции старшего поколения.

Звучит Гимн Советского Союза. Слышится залп воинского салюта. Застыл торжественно почетный пионерский караул. Медленно сползает полотнище. И перед взором собравшихся предстает могучая фигура солдата, склонившего голову над могилой погибших пограничников.

Руководители города, представители предприятий, пионеры и школьники и мы, ветераны войны, возложили цветы к месту, где спят вечным сном наши боевые побратимы.

Еще один памятник пограничникам нашего отряда воздвигнут на украинской земле. [315]

Вместо эпилога

Вот и подошел к концу мой рассказ о минувшей войне, о моих товарищах, живых и павших. Я ставил перед собой скромную задачу - на отдельных боевых и служебных эпизодах показать тот вклад, который внесли пограничники карпатской группы отрядов Украинского пограничного округа, прежде всего бойцы и командиры 94-го погранотряда, преобразованного в 92-й пограничный полк, в великое дело победы нашего народа над германским фашизмом.

Годы войны были насыщены событиями, обстановка зачастую менялась с такой молниеносной быстротой, что все я не мог упомнить, рассказал лишь о том, что отложилось в памяти, что больше всего запомнилось, о чем нашел подтверждение в скупых записях архивных документов. Менялись в ходе боев бойцы и командиры. Поэтому не удалось рассказать обо всех, назвал только тех, с кем довелось быть рядом, кто помогал восстановить боевой путь отряда и полка, кто лучше запомнился в силу тех или иных обстоятельств.

Сейчас со многими однополчанами я переписываюсь, с другими время от времени встречаюсь. Идут письма и от незнакомых людей. Люди ищут родных и близких, боевых друзей и товарищей, вспоминают о былом. Отвечаю на эти письма, помогаю, чем могу.

«Извините, что беспокою Вас. Уверен, что Вы поймете мое волнение и ответите мне. В Вашей книге есть строки о полковом комиссаре Богатикове Иване Никифоровиче. Это мой отец. Он был комиссаром 42-й стрелковой дивизии, начал войну в Бресте, погиб при защите Сталинграда. Нет, ошибки быть не может, Вы встречались с моим отцом. Я Вас очень прошу встретиться с нами, его сыновьями. Владимир Богатиков».

«По профессии я врач и не так много читаю книг о войне. Случайно попалась Ваша. Часы, отданные ей, стали для меня часами глубоко проникающей гордости и благодарности людям, защищавшим в суровую пору Родину, всех нас, в том числе и меня, в то время несмышленого дошкольника. Книга так сильно подействовала на меня, что я зримо ощущал себя среди пограничников 94-го [316] отряда, испытывал и переживал все, что испытывали и переживали они, касался плечами их плеч, негодовал вместе с ними и радовался. Разве мог враг покорить таких людей и такую страну, как наша!.. Вячеслав Михеев».

Хочется сказать немного о послевоенной судьбе командиров и бойцов 94-го отряда. В городе-герое Бресте закончил свой жизненный путь начальник штаба 94-го погранотряда и командир 92-го полка полковник в отставке Ф. И. Врублевский. Дважды белорусский народ избирал Федора Ивановича в Верховный Совет республики. И после ухода на заслуженный отдых Ф. И. Врублевский, оставшись там, где прошли годы его тревожной молодости, - на границе, встречался с молодыми пограничниками, пионерами и школьниками, рассказывал им о былом, учил любить свое Отечество, свой народ, воспитывал в них готовность к подвигу.

Бывший комендант участка полковник запаса А. Л. Андрианов, комендатура которого насмерть билась с гитлеровцами у Житомирского шоссе на подступах к Попельне, после войны работал в Главном управлении пограничных войск, командовал пограничным отрядом. Уволившись на пенсию, не остался сидеть дома. Долгие годы работал в Ленинградском морском пароходстве. Сейчас часто встречается с молодежью, бывает на пограничных заставах.

В Киеве умер бывший начальник отряда генерал-майор в отставке П. И. Босый. В этом городе на одном из заводов работает старшим инженером бывший комсомольский вожак отряда подполковник в отставке П. А. Латышев. В Киеве же живут и работают полковник в отставке З. О. Блюмин, который командовал после Ф. И. Врублевского 92-м погранполком, разведчики отряда полковник в отставке М. Г. Зверев и майор в отставке А. И. Алексо, бывший заместитель коменданта майор в отставке Н. П. Кабленко, комсомольский работник майор запаса Л. Исхаков. Бывший политрук заставы И. В. Сидоренко, кто с группой бойцов до последней возможности оборонял Лубненский мост, сейчас нормировщик в поселке Акбулак Оренбургской области. Старший лейтенант запаса В. В. Раевский - инженер научно-исследовательского института в Москве. В Министерстве внутренних дел СССР работает бывший помощник начальника отделения штаба нашего отряда, ныне генерал-майор Н. М. Буланов. В Махачкалу забросила судьба капитана запаса И. И. Комарова. В Новороссийске живет бывший начальник заставы [317] майор в отставке М. М. Трушевский. Руководит лабораторией Архангельского лесотехнического института бывший старший сержант В. А. Лебедев. В деревне Андреевке Тульской области умер бывший начальник штаба батальона капитан запаса В. А. Анисимов, которого много лет коммунисты колхоза избирали своим секретарем.

В Пермской области поселились бывшие пограничники отряда А. Ф. Углицких, П. П. Собянин, Г. П. Бычин, А. И. Ермаков, В. И. Собянин, П. Д. Овчинников, П. Н. Никулин. Живут в разных концах страны И. И. Румянцев, П. Н. Криворотое, И. М. Заварзин, А. М. Дунаевский, А. И. Дубинин, А. К. Злаченко, И. И. Иванов, А. В. Кончиц. Через всю войну прошли и сейчас добросовестно трудятся мои боевые товарищи по десятой заставе В. В. Борисов, П. Д. Дмитриев, А. М. Агафонов, П. Е. Елисеев, Г. Г. Вьюгов, В. И. Скульский. В Симферополе скончался наш военный фельдшер К. Я. Осипов, с которым я прошел дорогами войны от начала до ее победного конца.

Накануне 40-летия победы советского народа в Великой Отечественной войне стало известно о судьбе пулеметчиков десятой заставы братьев Хретининых: Н. Д. Хретинин сейчас на пенсии, живет в своем родном селе Чернава Саратовской области, а А. Д. Хретинин работает начальником отдела Дагестанского филиала Академии наук СССР.

Начальником отдела кадров строительного управления Полтавского областного Совета народных депутатов работает майор запаса Н. И. Герасименко, в Волгореченске трудится сержант запаса И. Н. Окольничников, в совхозе «Пролетарский» Омской области работает бывший командир отделения А. А. Минин.

Отозвались бывшие начальники застав А. В. Землянко из Лисичанска Ворошиловградской области, В. Я. Фомичев из Кривого Рога, бывший пограничник И. Д. Петров из Кудымкара.

В городе Лубны живет и работает бывший пограничник В. И. Евтушенко, с которым я встретился через сорок лет в день открытия мемориала павшим пограничникам 94-го отряда. Как я узнал, В. И. Евтушенко участвовал в строительстве этого мемориала.

В сентябре 1978 года не стало того, кто в один из самых : тяжелых для всего Юго-Западного фронта дней, 14 июля 1941 года, возглавил сводный отряд пограничников на участке Фастов - Попельня - Казатин, - генерал-майора в отставке В. А. Абызова. Он прошел большой боевой [318] путь. Был начальником войск по охране тыла 2-го Прибалтийского фронта, занимал другие ответственные посты. Умер в Липецке.

Работая над этой книгой, я советовался со многими своими однополчанами. Огромную помощь мне оказали их письма, воспоминания. Показывал я свою рукопись и бывшему комиссару 94-го погранотряда полковнику в отставке Н. А. Авдюхину. К великому сожалению, наш боевой друг, наш комиссар не дожил до выхода книги, но читал рукопись и оставил такую запись на одной из страниц: «Боевой путь отряда в Великую Отечественную войну описан правдиво. Командование отряда еще в первом бою на государственной границе убедилось в том, что воины-пограничники обладают высоким боевым духом и подготовлены к выполнению боевых задач в самой трудной обстановке. Это подтвердилось в последующих боях с врагом - фашистскими войсками и убедительно описано... Свое желание дополнить некоторые моменты из боевой жизни отряда в силу тяжелой болезни не смог. Хочу отметить, что мои боевые товарищи по отряду, оставшиеся в живых, с гордостью вспоминают о том, как героически сражались за нашу Родину его бойцы и командиры. Эта книга посвящена светлой памяти тех, кто сделал все, чтобы приблизить День победы».

Содержание