Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

В Устиновском лесу

На рассвете 19 июля мы прибыли на небольшую железнодорожную станцию Устиновка. Утро выдалось хмурым, туманным, дождливым. Промокшие, голодные, измученные бессонным ночным маршем, пограничники садились прямо на каменный перрон станции и засыпали. Казалось, никакая сила не в состоянии заставить их подняться. Командование и работники штаба собрались в станционном здании. Начальник связи отряда капитан Ребристый пытался дозвониться по железнодорожной телефонной сети до штаба пограничного округа, но ему не отвечали. Однако он не терял надежды и продолжал вызывать Киев. В конце концов удалось соединиться с начальником штаба войск округа полковником Рогатиным. Но разговор прервался: з сеть вклинились немецкие телефонисты. Никаких конкретных указаний от Рогатина получить не удалось.

Легкий ветерок постепенно рассеял утренний туман. Стали видны редкие дома пристанционного поселка. На северо-востоке, примерно в двух километрах от станции, [99] сквозь дымку проглянула опушка небольшого леса. Закричали первые петухи. А следом за петушиным криком тишину утра нарушил тягучий гул моторов вперемежку с мотоциклетным треском. Гул приближался - к станции двигались немцы.

Политрук Эдельштейн, младший лейтенант Тихомиров и я, растормошив командиров отделений, начали вместе с ними будить пограничников. На заставе бойцы вскакивали от самого легкого прикосновения. Поднять спящих с холодной цементной платформы было почти невозможно. Командиры отделений почти каждого человека ставили на ноги и трясли, пока тот не приходил в себя. Так одного за другим разбудили всех. Без суеты и шума пограничники построились в ожидании, что им прикажут делать дальше.

Было видно, как вдали по железнодорожному полотну от Фастова, скрежеща о рельсы гусеницами, ползли к Устиновке немецкие танки, а к переезду, скрытые от нас посадками, подъехали мотоциклисты. Воевать нам с гитлеровцами нечем: станковый пулемет без лент, у ручных пулеметчиков неполные магазины, у бойцов одна-две обоймы - все, что осталось после боя в Елисаветовке. Видимо, и командование понимало, что самое разумное - сохранить людей. Кто-то из штабных работников выбежал из здания станции и, показав в сторону леса рукой, скомандовал:

- Бегом, марш!

Перебежав через железнодорожное полотно, мы устремились к лесу. Это был небольшой Лес, можно даже сказать, просматриваемый из конца в конец лесок, но все же это было укрытие. Опушку окаймляла канава, вдоль нее рос дубняк вперемежку с кустарником. Вдоль этих кустов и заняли заставы круговую оборону. Штаб отряда расположился в центре.

После вчерашнего боя, ночного марша, всего пережитого лес казался нам надежным убежищем. Немцев не видно, хотя со стороны Устиновки слышались их голоса. Видимо, там двигалась какая-то немецкая часть, с которой мы едва не столкнулись ночью, отходя из Елисаветовки. Потом шум движущейся колонны донесся с противоположной стороны. Мы оказались на скрещении дорог, по которым перемещались фашистские войска.

Время от времени немцы постреливали по лесу. Но, видимо, это были случайные выстрелы, и мы чувствовали себя в относительной безопасности. Нас все больше занимали мысли не о возможности новой стычки с врагом, [100] а о том, как утолить голод. Вот уже шесть дней, как мы не пробовали горячей пищи. Трое последних суток питались вообще бог знает чем. Пограничники лежали или сидели в каком-то полусонном оцепенении.

К вечеру более крепкие физически бойцы и командиры стали говорить, что можно было бы рискнуть сходить в Устиновку, неподалеку от станции, и попытаться достать там продуктов. К этому в конце концов склонилось и командование. Когда совсем стемнело, группа добровольцев, в которую вошли воины всех застав, под командованием майора Врублевского отправилась в село. С помощью местных жителей они достали кое-что из еды. На обратном пути наши «ходоки» столкнулись с немецкими часовыми. Завязалась перестрелка. Закончилась она, однако, благополучно. Не потеряв ни одного человека, группа возвратилась в лес.

Утолив голод, люди повеселели. Стали слышны голоса. Кто-то осторожно предупреждает:

- Тише, ребята...

Над ним смеются.

- Что мы, воры? Мы на своей земле. Пусть фашисты прячутся.

По голосу узнаю секретаря комсомольского бюро комендатуры Сергея Маслова.

- Больно ты смел, Серега, - вступил в разговор кто-то еще. - У них танки, а у нас, кроме винтовок да пулеметов, ничего нет.

Но Маслов и в самом деле раззадорился.

- Не понимаю, долго ли мы еще будем здесь торчать? Хрустнула ветка. Чей-то спокойный голос произнес:

- И понимать нечего. Видите, что творится вокруг. Погубить людей напрасно - ума не надо, а вот сохранить их, выйти из окружения - это совсем иное дело. Мы еще должны отплатить за все гитлеровцам, мы обязаны их разбить.

Это говорил батальонный комиссар Николай Акимович Авдюхин. Он всегда так говорил - негромко, не повышая голоса, просто, убеждая собеседника не интонацией, не авторитетом старшего, а логикой, аргументами. С виду наш комиссар был не очень бравый. Небольшого роста, с легкими залысинами, мягкой, покачивающейся походкой, он скорее походил на гражданского человека, хотя прослужил в армии свыше двадцати лет. Но его любили и уважали. И прежде всего за то, что он всегда знал, когда и что нужно сказать людям, умел вовремя поддержать их, помочь [101] им. Он был непринужден в разговоре, беседе, доступен, и это еще больше укрепляло его авторитет, вызывало к нему доверие.

Закончив разговор с Масловым, Авдюхин направился дальше. Видимо, батальонный комиссар хотел обойти расположение застав, поговорить с людьми, подбодрить их.

Все слабей и слабей рокотали моторы, затихали вокруг звуки. Ночь вступала в свои права. Но командованию отряда не спалось: предстояло решить, как быть дальше, куда выходить из окружения. Мнения единого не сложилось. Одни предлагали идти через Гребенки на Васильков и далее на Киев, другие советовали пробираться через Пинчуки к Обухову и Триполью. Наконец было решено для уточнения обстановки и выбора маршрута движения создать разведывательные группы. Одну из них, куда входил помощник комиссара отряда по комсомольской работе Петр Латышев и несколько пограничников, возглавил майор Врублевский. Старшим другой назначили помощника начальника отделения штаба отряда капитана А. И. Алексо. С ним шло несколько командиров. Разведгруппы обнаружили броды через болото, лежавшее неподалеку от Устиновского леса, и наметили дальнейший маршрут выхода из окружения.

Утром из Устиновки донесся петушиный крик. Замычали коровы, залаяли собаки. Незаметно взошло солнце. Его лучи пробили крону деревьев и светлыми бликами легли на поляны. Высоко в небе послышался звенящий гул самолетов, он все усиливался, и вот уже клинья вражеских бомбардировщиков повисли над нами. Ожили, залязгали, зарычали дороги. Затрещало, загудело все вокруг: вражеские колонны шли нескончаемым потоком.

Звенели мухи в лесу, какие-то букашки оживленно ползали по траве. Не ведая ни о чем, старательно трудились муравьи. День казался неимоверно длинным. Наконец солнце нехотя спрятало свой красный диск за горизонт. Поля окутал вечерний мрак.

Наутро опять ожили дороги, забитые танками, артиллерией и мотопехотой противника. Но вот между колоннами образовался небольшой разрыв, и мы услышали непривычный для уха скрип: к лесу подъезжала телега. Правил лошадью невысокий мужчина, одетый в темную рубаху. Рядом с ним на повозке сидел паренек лет четырнадцати. Повозка свернула с дороги на поле. Мужчина снял косу, осмотрелся, потом взвалил на плечи мешок и опустил его на землю К опушке подбежал паренек и кивнул головой [102] в сторону мешка. Вскоре мешок с продуктами оказался у нас. Мы поняли, что на этих людей можно положиться. Кто-то из штабных работников переговорил с крестьянином и попросил забрать раненых, когда мы уйдем.

Устиновский лес мы оставили на третий или четвертый день. Под покровом темноты колонна в двести пятьдесят пограничников начала движение в тылу врага. Шли в кромешной темноте на восток, придерживаясь ориентиров, переданных разведчиками. Часа через три-четыре где-то между Гребенками и Пинчуками путь нам преградило болото. У берега ожидал младший лейтенант Илья Васильченко. Начальник отряда майор Босый спросил его, есть ли через болото брод.

- Да, - ответил Васильченко, но тут же добавил: - Где именно - не знаю. Капитан Алексо со старшим лейтенантом Кухленко перешли болото, а место перехода не отметили, днем, может, я бы отыскал его, но в такой темноте...

Вскоре после того, как улегся гнев начальника отряда, нам было приказано связать по два снопа пшеницы, чтобы опираться на них при переходе через болото. Пока мы дергали жесткие стебли и вязали их, на горизонте пробилась светлая полоска зари. Тревожное, знобящее чувство испытал тогда каждый из нас. Не столько потому, что никто не знал, как встретит нас противоположный берег, сколько потому, что придется месить эту вонючую жижу. Подготовив снопы, пограничники медлили входить в болото.

Тогда к берегу подошел батальонный комиссар Авдюхин и со свойственным ему юмором заметил:

- А ну, орлы, перемахнем эту лужицу?

Авдюхин первым ступил в зыбкую прибрежную почву, поросшую осокой. За ним двинулись капитан Мирзиашвили и сержант Мендрин. Они прошли всего несколько шагов и увязли в трясине. Потом, опираясь на снопы, с трудом продвинулись еще немного вперед. Все поняли, что придется очень туго. Я плавал хорошо. Отличным пловцом был на заставе и астраханский рыбак пограничник Макаров. Но нашлось два человека на заставе, совсем не умевших держаться на воде. Их затащили в болото с большим трудом. Когда воды прибавилось, пограничники собрали поясные ремни и связали по нескольку снопов вместе. Не умевшие плавать взялись за эти своеобразные плотики, и пограничники поочередно тянули их. Чем дальше заходили мы в болото, тем все меньше становилось [103] твердой земли под ногами. Потом и вовсе ноги перестали касаться грунта. Это были тяжелые минуты. Бойцы напрягали все силы, чтобы одолеть глубоководье. Люди почти ползли, одолевая последние метры в болотной жиже. Выбравшись на берег, они падали, обессилев, и, немного отдохнув, стягивали с себя черные, покрытые липкой грязью гимнастерки, выливали из сапог воду. Белье липло к телу, усиливая озноб. Чтобы согреться, бойцы прижимались друг к другу.

В эти минуты никто не думал об опасности. А она была близка. Рядом проходила шоссейная дорога из Белой Церкви на Киев. Задерживаться здесь было рискованно. Но сразу пересекать дорогу наши командиры не решились. Вперед выслали несколько бойцов с лейтенантом Фоменко. Неподалеку от шоссе пограничники набрели на немецкий полевой караул. Они сняли одного часового, но другой, обнаружив разведчиков, поднял стрельбу. Гитлеровцы на дороге зашевелились. В небо полетели ракеты, ударил пулемет, застрекотали автоматы.

Неожиданная пальба вывела нас из оцепенения. Стало ясно: придется пробиваться с боем. Однако пока фашисты не видели нас. Расположившиеся рядом пограничники четвертой комендатуры во главе с капитаном Андриановым неожиданно устремились по берегу болота на север. Я тоже поднял заставу. За нами, не отставая, последовали остальные пограничники комендатуры. Перемахнув через шоссе правее места, откуда слышалась стрельба, мы оказались у какого-то села. Словно из-под земли перед нами выросла высокая, худая фигура одного из работников штаба отряда капитана Мирзиашвили. В руках он держал карабин.

- Стой! Зачем паника?

Мы остановились.

- Построиться! - приказал капитан.

Пока пограничники строились, немцы обнаружили нас. Одновременно из сел Гребенки и Пинчуки они открыли огонь. Но нас укрыл густой туман. Благодаря ему нам удалось незаметно выйти из зоны обстрела. Гитлеровцы завязали перестрелку между собой, а мы, воспользовавшись этим, благополучно преодолели небольшую речушку, оказавшуюся на нашем пути, и добрались до спасительного кустарника. Взошло солнце. Впереди показались дома. На всякий случай капитан Мирзиашвили развернул нас в цепь. Но немцев в селе не оказалось. Зато жители словно ожидали нас. Взрослые и дети - все высыпали на улицу. [104]

Нам протягивали хлеб, сало, вареную картошку. Задерживаться, однако, было нельзя. Справа и слева уже слышалcя треск немецких мотоциклов.

Гитлеровцы, разобравшись, что под носом у них проскочило какое-то советское подразделение, решили догнать его. У насыпи железной дороги, что проходила в нескольких километрах от села, подвижная группа фашистов встретила нас пулеметным и автоматным огнем. Капитан Мирзиашвили приказал начальникам застав лейтенантам Рабовскому и Трушевскому смять вражеский заслон. Вместе с пограничниками своих застав Рабовский и Трушевский уничтожили врага. Но в короткой схватке погибли лейтенант Семен Рабовский и еще несколько пограничников.

Едва мы перевалили через насыпь узкоколейки, как снова ударили автоматы и пулеметы противника. На этот раз гитлеровцы засели в мелколесье. Мы уничтожили и этот заслон, но оставили на поле боя заместителя коменданта младшего политрука Николая Нестерова и многих других. Вражеская пуля сразила и нашего фельдшера Павла Бойко.

Теперь заставы двигались самостоятельно. Мелкими группами легче было просочиться сквозь вражеские заслоны. По посевам пшеницы, по оврагам, сторонясь дорог, пробирались и пограничники десятой заставы, пока на небольшой возвышенности между селами Григоровка и Матяшевка не встретили нескольких работников штаба отряда: Буланова, Королькова, Ребристого, Яковлева. С ними был майор Босый. Сюда же подходили и пограничники других застав.

Ярко светило солнце. От наших гимнастерок, не просохших за ночь после форсирования болота, шел пар. Из-за пригорка показалась колонна бойцов. Это были пограничники, которые еще в Сквире убыли в распоряжение замнаркома НКГБ УССР майора госбезопасности Ткаченко. Впереди .колонны шагал майор Иванов - начальник штаба охраны тыла 26-й армии. Поражала исключительная дисциплина строя и отличная выправка бойцов. Иванов на ходу переговорил с начальником отряда майором Босым. Из дошедших фраз стало понятно, что майор Иванов с людьми следует в Мироновку для прикрытия каневских переправ через Днепр.

Много лет спустя из села Устиновка мне пришло письмо от Ивана Архиповича Кириченко, того возницы, что доставил нам в лес со своим сыном продукты и кого мы просили [105] забрать раненых после нашего отхода. Вот что написал И. А. Кириченко: «В тот день, когда я привез пограничникам мешок с едой, меня попросили взять двух очень ослабевших от ран бойцов. Утром на подводе мы с сыном въехали в лес. Раненые находились в условленном месте. Мы положили их на повозку, прикрыли скошенной травой и привезли домой. Всего в нашем селе оказалось около десятка раненых пограничников. Всех их мы развезли по домам и спрятали».

Одного из тех, кто остался тогда в селе, удалось разыскать. Им оказался пограничник Вячеслав Владимирович Раевский.

- Я был очень слаб после перенесенной контузии 19 июля в селе Елисаветовка, - рассказал он. - Когда пришел в себя, то увидел военфельдшера комендатуры Михаила Даниловича Галушко. Он сделал мне укол, я вновь потерял сознание. Очнулся в каком-то доме. Как потом узнал, это был дом жителя села Устиновка И. А. Кириченко. Впоследствии я воевал в частях 2-го Белорусского фронта до дня нашей победы. В декабре 1946 года демобилизовался.

О судьбе другого раненого пограничника, командира отделения сержанта Андрея Венигдиктова, рассказывали в Устиновке, когда я наведался туда после войны. Тяжело раненного Венигдиктова местные жители укрыли от немецкой облавы. Он долго лечился, а когда Красная Армия освободила село, ушел на фронт. Командовал взводом, погиб в бою при освобождении Будапешта. Кто еще был с Раевским и Венигдиктовым, что стало с ними - неизвестно.

Итак, между селами Григоровка и Матяшевка мы наконец оторвались от преследования и, как оказалось, вырвались из окружейия. Приведя себя в порядок, пограничники построились в походную колонну. Майор Босый приказал доложить о количестве людей, и мы двинулись по берегу маленькой речушки на восток. Карт ни у меня, ни у других начальников застав не было, поэтому мы не знали, куда ведет эта речка. А она вела к Днепру, к известному своей трагедией в годы гражданской войны селу Триполью, находившемуся в пятидесяти километрах южнее Киева.

Туда мы пришли под вечер. Нам указали, где нужно занять временную оборону. Командование отряда снова попыталось связаться по местной телефонной линии со штабом пограничного округа. Нашей заставе приказали занять позиции на окраине Триполья, у дороги. Выставив [106] наблюдателей, мы расположились у окраинного домика в саду.

Вечер стоял тихий, теплый. Слышался монотонный, убаюкивающий шум Днепра. После сытного ужина, которым нас накормили местные жители, пограничники пришли, как говорится, в себя. Наиболее бойкие Макаров и Хретинин начали выпытывать, куда пойдем дальше: за Днепр или в Киев? Чтобы уклониться от разговора, я заметил неопределенно, что «сверху» виднее, а наше дело - ждать новых распоряжений. Вместе с тем я понимал, что подчиненных надо как-то подбодрить. И тут мне вспомнилась прочитанная когда-то статья «Трипольская трагедия». В статье рассказывалось, как в июне 1919 года в селе, где мы сейчас находились, героически сражался с бандой атамана Зеленого партийно-комсомольский отряд. Бандитам удалось окружить горстку коммунистов и комсомольцев, но те не сдались. Неоднократно бросаясь в штыковую атаку, они сражались до последнего патрона. Захваченных в плен бандиты зверски замучили.

Я рассказал пограничникам о том, что произошло в Триполье более двадцати лет назад. Давний, но яркий подвиг тронул души людей. Бойцы начали обсуждать услышанное, а уроженец этих мест сержант Смолянец заметил:

- А ведь в 1938 году в Триполье установлен обелиск героям. Давайте, товарищ начальник, посмотрим на него.

Предложение было принято с восторгом. Пограничники единодушно решили отыскать обелиск. Возможно, несмотря на ночь, мы бы сделали это, но тут появился связной из штаба отряда и передал, чтобы застава срочно прибыла на берег Днепра. Когда мы подбежали к откосу, то увидели небольшой пароход у причала, на который грузились пограничники. Вскоре и мы оказались на палубе. Почти бесшумно пароход отошел от берега и заскользил вниз по течению.

Ночь была темной, звездной. В полумраке слышался приглушенный ритмичный шум паровой машины. Кто-то спросил негромко:

- Куда это нас везут?

Ему ответили:

- На тот берег.

- Нет, хлопцы, - вмешался Макаров, - идем по фарватеру курсом на зюйд.

- Верно, шлепаем вдоль берега, - поддержали Макарова сразу несколько голосов. [107]

Красавица река быстро несла свои мутноватые воды. Даже в темноте выделялся крутыми обрывами правый берег. Песчаные отмели левого почти сливались с водой. Там виднелись только густые заросли лозы. Ветер покачивал вершины деревьев, и они черными волнами набегали на воду, отчего казалось, что берег все время движется к нам. Пароход слегка покачивало. Качка убаюкивала.

Сколько времени мы плыли, не знаю. Проснулся я от сильного топота. Уже светало. Пароход стоял у берега. Пограничники, ночевавшие на палубе, сбегали по трапу. Вскоре сошли и мы. Построившись, поднялись в гору, миновали поле и оказались во дворе какой-то фабрики. Здесь уже обосновались пограничники тыловых подразделений отряда и маневренной группы. Спустя немного появились бойцы четвертой комендатуры вместе с капитаном Андриановым. Отряд сосредоточивался в городе Каневе. Со двора фабрики был виден железнодорожный мост через Днепр. Ниже по течению армейские саперы наводили понтонный.

На днепровских переправах

Город Канев примостился на правом берегу Днепра. Внешне он походил на большое богатое село со множеством каменных строений. Чуть в стороне от города, на круче, покоилась могила великого сына украинского народа Тараса Шевченко. Памятник Шевченко был хорошо виден за много верст вокруг. По другую сторону города шла железная дорога. Железнодорожный мост связывал оба берега реки.

Когда мы здесь появились, этот уголок Украины выглядел так, будто и не шла война. Во дворе фабрики неторопливо расхаживали люди в зеленых фуражках, чистые, аккуратные, словно только что сошедшие с плакатов. Это были пограничники маневренной группы и кавэскадрона, находившиеся все это время в резерве, так и не побывавшие в боях. Одни из них получали приказания, строились и уходили куда-то. Другие направлялись к походным кухням и принимались за завтрак. Грязные, заросшие, усталые, мы казались на их фоне пришельцами с другой планеты.

Пока мы счищали с себя грязь и умывались, объявился наш хозяйственник - заместитель коменданта по снабжению старший лейтенант Андрей Регеда, [108] черноволосый, смуглолицый украинец лет тридцати пяти. С ним мы не виделись целых десять дней. Регеда радушно встретил нас и, показав на крайнюю кухню, весело сказал:

- Ну, хлопцы, подходите и ешьте вволю.

И стал объяснять, почему все эти дни он не мог найти нас: к Попельне проскочить запоздал, а потом и вовсе потерял комендатуру из виду. Рассказывая, как он пытался разыскать нас, Регеда смотрел то на одного, то на другого пограничника, словно искал кого-то.

- А где же старший политрук Коровушкин, капитан Гладких? Да и людей что-то маловато, - нерешительно проговорил он. - Не все подошли?

- Коровушкин и Гладких ранены и отправлены в тыл, - хмуро отозвался Тихомиров, - с ними еще, возможно, встретимся, а вот с другими...

Словно не веря, Регеда осторожно спросил:

- И Бойко?.. И Скляр?.. И Нестеров?..

- Да, - заметил Тихомиров, помрачнев еще больше, - и Бойко, и Скляр, и Нестеров...

Получив завтрак, бойцы отходили в сторонку, обсуждая свое нынешнее положение, делясь пережитым.

Вскоре тыловые подразделения отряда покинули Канев и через понтонный мост переправились на левый берег Днепра, в Леплявский лес, а начальников прибывших застав вызвали в штаб отряда. Там нам объявили, что части и соединения 26-й армии отбивают яростные атаки врага, пытающегося прорваться к переправам через Днепр в районах Ржищева и Канева. Войск в Каневе, кроме погранотряда, нет. Лишь небольшое подразделение НКВД охраняет железнодорожный мост. Нам приказали занять оборону у Канева: город прикрывала маневренная группа совместно со второй комендатурой, мост - подразделение внутренних войск под командованием старшины Щербакова и резервная застава, возглавляемая секретарем комсомольского бюро старшиной Масловым. Третья и четвертая комендатуры, понесшие наибольшие потери в боях, должны перейти на левый берег Днепра.

Впервые за время отхода нас ожидала заранее подготовленная оборона. В песчаном грунте прямо у берега были вырыты окопы полного профиля, укрепленные ивовыми прутьями. Сверху тоже имелись покрытия - плетенные из жердей козырьки. Окопы для станковых пулеметов выглядели еще более солидно и походили на дзоты. Бревенчатые накаты надежно защищали людей от пуль и осколков. [109]

Сразу у железнодорожного моста заняли окопы пограничники девятой заставы во главе с политруком Эдельштейном. Ближе к понтонному мосту расположились наша десятая и одиннадцатая заставы. Дальше занимал оборону младший лейтенант Тихомиров со своими бойцами. В районе понтонного моста обосновались пограничники четвертой комендатуры под командованием заместителя коменданта по политчасти старшего политрука Якова Потапенко. Капитан Андрианов вновь убыл, на этот раз в разведуправление 38-й армии. Левый фланг по берегу реки прикрывал кавэскадрон старшего лейтенанта Евстафьева. На нас была возложена задача охранять и оборонять мосты и обеспечивать порядок при передвижении через них частей Красной Армии.

Утром следующего дня к Каневу подошли три бронекатера Пинской военной флотилии. Они стали у небольших островов близ железнодорожного моста в излучине Днепра. На станцию прибыл бронепоезд. Другой бронепоезд находился в тылу, в Леплявском лесу. Через некоторое время в стыке между нашей и девятой заставами расположился взвод крупнокалиберных зенитных пулеметов. С воздуха переправу прикрывало звено истребителей.

Нигде нас не поддерживало столько огневых средств, как здесь, никогда еще так тщательно не были оборудованы наши окопы, траншеи и ходы сообщения. Перед нами лежал широкий водный рубеж. А впереди, за Каневом, были еще наши части. Правда, вражеская авиация беспрерывно бомбила станции снабжения 26-й армии - Лепляво и Золотоношу, однако нас и мосты фашисты не трогали. Видимо, они рассчитывали в будущем воспользоваться переправами.

Прошла неделя. Бойцы успели привыкнуть к новой для них жизни. Они научились спать и есть в окопах, коротать в них досуг. Питаться мы стали вполне сносно. Каждый день старший лейтенант Регеда подвозил в термосах горячую пищу. К концу недели нам привезли даже газету. Правда, это была не центральная, а только армейская газета, но и ее мы прочитали с огромным интересом. Небольшой газетный листок переходил из рук в руки, из окопа в окоп. Его затерли до дыр.

Помню тот вечер. Солнце давно опустилось за горизонт, лишь у самого края неба багрянились облака. Ветерок пролетел над Днепром, взвихрил воду. Потом набежал на берег, прошумел в кустах, поднял сухую песчаную пыль, погнал ее к воде. Так повторилось несколько раз. Наконец [110] ветер стих. Наступила ночь. Я ворочался с боку на бок на прогревшемся за день песке и вспоминал только прочитанное в газете: «В течение дня на ряде участков Западного направления противник, используя большое количество моторизованных войск и авиацию, не считаясь с огромными потерями, пытается развивать наступление против наших войск. Атаки немцев наталкиваются на упорное сопротивление частей Красной Армии. На Юго-Западном направлении немцы продолжают вводить в бой новые силы. Противодействуя врагу, наши части сдерживают наступление противника и наносят ему значительный урон».

Не одолев бессонницу, я решил проверить службу нашего охранения. В стрелковых отделениях все было в порядке, часовые докладывали четко, а вот у станкопулеметчиков сержанта Смолянца все спали. Я разбудил Смолянца и сделал ему необходимое внушение. Потом, выбравшись из траншеи, направился к понтонному мосту. Так, переходя от одного окопа к другому, я встретил утро 30 июля.

Розовело небо. Стояла абсолютная тишина. Вода в Днепре, казалось, остановилась. В серой дымке рассвета я увидел сидевшего на бруствере сержанта Михайлова. Присел рядом, и мы стали любоваться утренней рекой, всплесками проснувшейся рыбы. Незаметно над водой поплыл приглушенный урчащий гул. Мы не могли понять, что это. Потом в этот гул ворвался шум моторов трех наших «ястребков», вынырнувших из-за Леплявского леса. Стоявший по ту сторону моста бронепоезд заворочал башнями, направляя стволы орудий на дорогу, подходившую к городу. Туда же развернули пушки и бронекатера. Сержант Михайлов, я и подошедший к нам пограничник Макаров всматривались вдаль, но ничего, кроме клубящихся столбов пыли над дорогой, не видели. Тогда мы прошли к железнодорожному мосту и взобрались на него. Растянувшейся длинной колонной к Каневу двигались фашистские войска: танки, бронетранспортеры, машины с пехотой. Гитлеровцы, по-видимому, не рассчитывали встретить тут серьезного сопротивления.

Как только голова колонны приблизилась к нашей обороне, воздух потрясли сильные взрывы. Всей мощью своих орудий обрушились на врага бронепоезда и катера Пинской флотилии, а из Леплявского леса через наши головы ударила по врагу тяжелая артиллерия. Дорогу заволокло гарью. Занялась пламенем пшеница, кругом [111] стоял отчаянный треск и грохот. Гитлеровцы бросали горящие машины и танки. А орудия бронепоезда продолжали посылать снаряд за снарядом прямой наводкой. В орудийный гул врезалась пулеметная трескотня. Это пулеметчики маневренной группы расстреливали вражескую пехоту. Так продолжалось около часа. Не выдержав, противник стал поспешно отходить. Мне и сейчас, через годы, слышится перекрывающий гул артиллерийской канонады взволнованный голос сержанта Михайлова:

- Смотри, Макаров, смотрите все, как умеют драпать фашисты, когда на их пути становится равная сила!

Мы смотрели на дымящуюся, охваченную пламенем дорогу и думали: если бы у нас все время была такая артиллерийская поддержка, столько боеприпасов, если бы не только у Канева, а на каждом рубеже на пути фашистов вставал такой огневой заслон, никогда бы гитлеровцам не удалось занять ту территорию, которую они захватили в начале войны. В тот последний день июля у каневских мостов через Днепр мы отчетливо осознали, что мы можем бить фашистов.

Мощный огонь, которым встретили защитники Канева фашистских завоевателей, неудача при попытке овладеть городом и переправами с ходу, по-видимому, всполошили гитлеровское командование. Весь следующий день над нашей обороной висели вражеские самолеты-разведчики, пытаясь засечь артиллерийские позиции.

Однако бронепоезда - эти кочующие батареи - и бронекатера так искусно маневрировали и маскировались, что немцам не удалось обнаружить их. В первые дни боев за днепровские переправы они были неуязвимы для противника.

Утром 2 августа с немецкой педантичностью через нашу оборону полетели целые косяки «хейнкелей» и «юнкерсов». Сделав разворот, они обрушились на станцию Лепляво и Леплявский лес. Бомбардировщики пикировали с воем и визгом. Над станцией поднялись песчаные смерчи. Летели обломки сосен. Беспрестанные взрывы корежили и ломали лес. Загорелись пристанционные постройки.

Дошла очередь и до нас. Вражеские самолеты, набрав высоту, стали пикировать на наши окопы. Было видно, как от самолетов отрывались бомбы. С диким, душераздирающим визгом они неслись к земле. От взрывов тряслись стенки окопов, и в них, как вода в половодье, ручьями плыл песок. Одна из бомб упала туда, где находились пулеметчики сержанта Смолянца. Сильный взрыв заглушил все [112] вокруг. Новые взрывы. Тупая дробь крупнокалиберного пулемета. Огонь батарей бронепоезда. Все это слилось в единый гул. Наконец самолеты улетели. Я побежал к пулеметчикам. Бомба выворотила воронку метров пять в диаметре. Однако окоп не задела.

Справляюсь, все ли живы.

- Все, товарищ начальник, - доложил Алексей Хретинин, - и живы, и здоровы.

А на подступах к городу разворачивалось настоящее сражение. Пикирующие бомбардировщики бросали бомбы, потом крыло к крылу на бреющем полете проносились над нашими подразделениями, били из пушек и пулеметов. От дороги и прямо с поля надвигалась стальная лавина Танки и бронетранспортеры неумолимо приближались, изрыгая из жерл орудий смертоносный огонь. Казалось, ничем нельзя остановить эту бронированную армаду. Но опять в бой вступили бронепоезда. Затем резкими, звенящими залпами ударили по танкам замаскированные у островов бронекатера. Губительный огонь заставил фашистские танки укрыться в лощине. Тогда из Леплявского леса полетели тяжелые снаряды дальнобойной артиллерии. Танки стали поспешно отходить.

Последующие три-четыре дня немцы не наступали. Но все это время продолжалась артиллерийская дуэль немецких и наших батарей. К исходу четвертого дня противник установил, что правее станции на западном берегу Днепра наших войск нет. Тогда гитлеровский батальон при поддержке десятка танков обошел станцию Канев, выбрался к реке и развил наступление по берегу, намереваясь срезать нашу предмостную оборону. Огонь бронепоездов и катеров, однако, заставил врага остановиться и окопаться примерно в двух километрах от моста. На следующий день фашисты вновь пытались продвинуться вперед, но опять потерпели неудачу.

Я пишу только о людях своего отряда и о том, что было на участке, где мы сражались. Понимаю, это - неполное освещение событий, происходивших в те дни на Днепре, на Юго-Западном направлении. Но из таких вот частных боевых эпизодов складывалась картина первых героических боев. Там, вдали от нас, шли не менее жаркие схватки. Через железнодорожный и понтонный мосты все это время переправлялись части Красной Армии, везли боеприпасы, боевую технику. В первой половине августа советские войска, сражавшиеся под Киевом, повсюду накрепко сковывали превосходящие силы врага. [113]

К середине августа в Леплявском лесу, где находился штаб 26-й армии, стали сосредоточиваться части Красной Армии. Помню, в одну из ночей на железнодорожном мосту были набиты доски, а утром по ним прошла танковая бригада - пятьдесят - шестьдесят средних и тяжелых танков. Через понтонный мост переправилось на тот берег кавалерийское соединение. Судя по всему, кавалеристы еще не бывали в боях. Они ехали мимо наших окопов, подтрунивая над нами.

- Эй, пограничники, что же вы проворонили границу, а теперь торчите на Днепре?

У них были сытые кони, за спиной карабины, в руках пики, на пиках маленькие флажки. Почти у каждого через плечо шла яркая красная лента, на которой виднелись отвечавшие боевому духу кавалеристов слова: «Дон - Берлин».

Танковая бригада и кавалеристы успешно отбили немецкий батальон от моста и гнали его километров двадцать, вплоть до Мироновки. Но наступление было приостановлено немецкой авиацией, которая подвергла танки и кавалерию бомбежке. Досталось и нам. Несколько часов продолжался налет. Гитлеровские летчики по-прежнему не трогали лишь железнодорожный мост. Однако одна бомба все же угодила в него. Наш бронепоезд лишился маневренности.

К исходу следующего дня по понтонному мосту отошли и остатки кавалерийского соединения. Рассказывали, что уцелевшие танки прорвались к Киеву. Перешли с того берега и пограничники отряда. Бронепоезд вошел на мост и вместе с мостом был подорван. Немцы заняли Канев. Это произошло 18 августа.

Теперь от противника нас отделяли только воды Днепра. С господствующего берега гитлеровцы легко просматривали линию наших траншей. Педантично, ровно в шесть утра, они начинали артиллерийский и минометный обстрел. В середине дня появлялась авиация. Сбросив бомбы, немецкие летчики снижались до бреющего полета и обстреливали нас из пулеметов. Мы отстреливались из винтовок. Взвод крупнокалиберных пулеметов отгонял фашистских стервятников. Тогда снова на нашем берегу начинали рваться снаряды и мины. К счастью, прямых попаданий почти не было.

Вскоре все подразделения отряда убыли в направлении Гельмязова. Остались у Канева лишь заставы третьей комендатуры да подразделение внутренних войск НКВД со [114] старшиной Щербаковым. Эти дни особенно запомнились. Единственным представителем командования был старший лейтенант Регеда. Со старшиной Иваном Терновым он обычно на весь день уезжал на армейскую станцию снабжения в район Леплявского леса и появлялся снова с наступлением темноты. Но однажды Регеда угодил под налет вражеской авиации. Машина, на которой доставлялись продукты, была разбита, сам он ранен. Так мы и вовсе оказались без старшего начальника, да и еду теперь нужно было добывать самостоятельно. Выход, однако, был найден. После бомбежек и обстрелов в Днепре плавало много оглушенной рыбы, и бойцы собирали ее и варили на кухне подразделения внутренних войск.

23 августа наконец и нам пришла замена. Младший лейтенант Тихомиров, политрук Эдельштейн, старшина Маслов и я передали свои участки обороны армейской роте. Бойцы роты были одеты в новенькое, только что выданное со складов обмундирование. У каждого были целехоньки скатка, вещмешок, котелок, фляга, подсумок. Рота прибыла рано утром. Собравшись на командном пункте у Тихомирова возле насыпи железной дороги, мы, посоветовавшись, решили, что первыми отойдут старшина Маслов и старшина Щербаков со своими бойцами. За ними - политрук Эдельштейн и застава Тихомирова. Последними покинут берег пограничники нашей заставы.

Вначале все шло хорошо. Отходившие первыми заставы благополучно достигли опушки Леплявского леса. Мы тоже прошли по кустарнику километра полтора. Но вот показались открытые песчаные насыпи, и немцы обнаружили наше продвижение. Тотчас поднялась стрельба. Тяжелые фугасные снаряды, урча, пролетали над головами и рвались впереди нас. Один угодил прямо в цепь, попав между мной и пограничниками Дмитриевым и Ердаковым. Я подал команду: «Бегом, вперед!» Но снаряд продолжал по инерции ползти по песку вслед за нами. Прошло несколько мгновений, мы были уже за небольшим песчаным бугорком, поросшим кустарником, а взрыва все не было: немецкий снаряд не взорвался.

Остаток дня и ночь мы провели в лесу. Здесь нас разыскали хозяйственники отряда и помыли в походной бане. Впервые со дня отхода с границы сменили белье. Стало известно, что наш отряд переформировывается в 94-й пограничный полк. Командиром его назначен майор Врублевский, военкомом полка - батальонный комиссар Авдюхин, начальником штаба - майор Дейнего. Начальника [115] отряда майора Босого отозвали в штаб охраны тыла 26-й армии.

Из нашей третьей комендатуры создали роту, командиром которой назначили капитана Рыкова, а его заместителем по политчасти - старшего политрука Майорова. Командирами взводов стали младший лейтенант Симонов из маневренной группы, командир хозяйственного взвода лейтенант Белоцерковский и я.

Наша рота прибыла в местечко Драбов, находившееся примерно в семидесяти километрах от каневских переправ. Там мне вручили мандат ?61 от 25 августа 1941 года. «Предъявитель сего, - говорилось в нем, - лейтенант Паджев Михаил Григорьевич 94-го пограничного полка НК8Д по охране войскового тыла 26-й армии ЮЗФ имеет право: на проверку документов у всех военнослужащих, следующих в полосе действия 26-й армии, и гражданского населения, задерживать и проверять проходящий гужевой и автотранспорт, всех проходящих и проезжающих без соответствующих документов и передавать в органы НКВД или в свою часть. Всем партийным, советским учреждениям и организациям просьба оказывать содействие». Подписали мандат майор Врублевский, комиссар Авдюхин и майор Дейнего.

Так началась наша служба в тылу 26-й армии. 25 августа батальоны полка вышли на рубеж Хоцки - Гельмязово - Золотоноша, расположенных на шоссейной дороге, ведущей из Киева в Черкассы, километрах в пятидесяти восточнее Днепра. Для охраны отводился участок более ста километров. Штаб полка располагался в центре - в Драбове.

В войсковом тылу 26-й армии в это время особую активность проявляли шпионы-сигнальщики, действовавшие в основном в районах станций снабжения Золотоноша и Гребенка. Как только туда прибывали воинские эшелоны, об этом становилось известно противнику. Не успевали войска выгрузиться - появлялись немецкие бомбардировщики. Эшелоны приходили обычно ночью. Шпионы-сигнальщики наводили самолеты на цели ракетами. Урон от этого был довольно велик. Кроме того, агенты распространяли всевозможные слухи, сеяли панику.

Пограничники быстро освоились с задачами, которые возложило на них командование. При поддержке местных партийных и советских организаций, а также при активной помощи жителей сел мы ликвидировали немало разведывательных групп врага. Бойцы и командиры не знали сна [116] и отдыха, выполняя свои новые обязанности. Они прочесывали леса, балки, поля, выходили на задание по каждому сигналу.

Однажды под вечер наш взвод оказался в небольшом селе где-то неподалеку от станции Гребенка. Весь день до этого мы прочесывали лес в поисках подозрительных лиц, и бойцы изрядно устали. Но не успели мы расположиться, как послышался гул моторов. Приближались немецкие самолеты. И в этот момент над станцией вспыхнула красная ракета, за ней другая. Воздух потрясли взрывы. Что-то загорелось в Гребенке. Небосвод озарился пламенем пожарища.

Всю ночь взвод искал шпионов-сигнальщиков. Пограничники прочесывали поля, перелески, спрашивали людей в селах, выясняя, нет ли посторонних. Но безрезультатно. Уже часов в десять утра мы подошли к какому-то селу, остановились у крайней хаты. Объявили привал. И тут подошла женщина и сказала:

- Товарищи, с утра я работала в городе, а когда возвращалась, увидела на дороге двух мужчин. Заметив меня, они скрылись в подсолнухах. Мне это показалось странным.

- Где вы заметили этих людей?

- Да вот там, за селом, - показала она рукой в сторону от дороги.

Женщина вывела нас проулком в поле. Пограничники быстро оцепили посевы подсолнуха и стали их прочесывать. Вскоре бойцы Писакин и Елисеев обнаружили двух мужчин, лежавших на земле. Те, однако, тоже заметили пограничников и бросились бежать. Пришлось открыть огонь. Неизвестные остановились.

Один был высок ростом, широкоплеч, с загоревшим, почти бронзовым, лицом, лет тридцати. Другой, наоборот, небольшого роста, щупл, можно сказать подросток. На вопрос, почему они оказались в подсолнухах, старший ответил, что зашли по нужде.

- Почему же бежали от бойцов?

- Да испугались, - отозвался мужчина. - Подумали, что это не красноармейцы, таких фуражек мы никогда не видели.

- А документы у вас есть?

- А как же. - И детина, засунув руку за пазуху, достал справку.

В бумаге значилось, что он и его сын эвакуируются в тыл страны. [117]

- И это все?

- Все. Проклятый немец разбомбил наш эшелон, все документы сгорели.

Тут подошли пограничники Дмитриев и Макаров.

- Товарищ лейтенант, вот шли по их следу, смотрите, что нашли.

Дмитриев держал в руке пистолет системы «Вальтер», а Макаров - мешочек с патронами к нему.

- Это ваше?

- Что вы, - засуетился мужчина. - Зачем это нам?

Но как ни запирались задержанные, выдал их акцент. По справке они значились жителями Житомирской области, а разговаривали как гуцулы из Прикарпатья, уж их говор я знал хорошо. Вот акцент свой они никак не могли объяснить. Задержанных передали в соответствующие органы, где они сознались, что по заданию немцев пускали ракеты на станции. И действительно, после этого уже не вспыхивали в ночном небе ракеты над станцией Гребенка.

В короткий срок в тылу 26-й армии пограничники навели необходимый порядок.

Казалось, что наконец наступило затишье. Тем более что пришел приказ капитально устроиться со взводом на хуторе Коврай. Определили и участки, в пределах которых мы должны были организовать службу. Этот маленький хуторок, утопавший в зелени садов, разместился где-то в треугольнике городов Дубны, Гребенка, Золотоноша на берегу извилистой, с топкими берегами речушки. Колхозники радушно встретили нас. Пришли мы на хутор в теплый и тихий воскресный день. Во взвод как раз прибыло пополнение - пограничники некоторых застав четвертой комендатуры во главе со старшим сержантом Дебедевым. По такому случаю сельчане организовали в саду ужин, а так как большинство из них были женщины, то после ужина начались танцы. Теплота августовского дня, тишина, танцующие пары напомнили тот субботний вечер на заставе, когда Иван Беляев играл на гармошке, а утром Максим Скляр произнес то страшное слово - война. Теперь война вот уже больше месяца идет по нашей земле и успела унести и Максима Скляра, и Ивана Беляева, и многих наших однополчан. Люди продолжали веселиться, а я, как и тогда, в последний предвоенный вечер, ставил задачу нарядам, только теперь выходившим на охрану тыла 26-й армии.

Обстановка на фронте, однако, складывалась неблагоприятно. Противнику удалось форсировать Днепр у Кременчуга [118] и Черкасс, а также обойти Киев с севера. Гитлеровские войска полукольцом охватывали находившиеся под Киевом наши армии. Мы ничего не знали об этом и продолжали нести службу. Но кое о чем все же можно было догадываться. По вечерам хорошо была слышна артиллерийская канонада в нашем глубоком тылу, полыхали там и зарева пожарищ. Нет, это не походило на бомбежки. Это был отзвук жестокого наземного боя. И как-то пограничники Макаров и Дмитриев, улучив момент, спросили меня:

- Товарищ начальник, что-то уж больно сильная канонада в нашем тылу. Неужели немцы так непрерывно бомбят?

Вначале хотелось уклониться от ответа. Но потом я подумал, что если не скажу правды, то бойцы потеряют веру в меня как командира. И я высказал им свое предположение, что в нашем тылу идет бой.

- И мы тоже так думаем, - отозвался Макаров. - Вчера несли службу на дороге и хорошо слышали пулеметную трескотню. Так бьют пулеметы немецких танков.

Утром прибыл связной и передал приказ оставить село. Мы двинулись к Драбову. В лощинах лежал туман. Дорога, петляя по степи, уходила за розовую черту горизонта. Какие-то пичуги беззаботно щебетали в пыли у обочины. Мы шли, не зная, что ждет нас впереди.

До последнего патрона

7 сентября южнее Кременчуга немцы внезапно форсировали Днепр и крупными моторизованными и танковыми силами навалились на один из полков 297-й стрелковой дивизии .38-й армии. Противник рассек дивизию и устремился на север в направлении городов Хорол и Лубны. В этой обстановке нельзя было позволить врагу окружить костяк, главные силы Юго-Западного фронта. Однако в резерве командующего фронтом генерала Кирпоноса находились лишь две очень малочисленные, побывавшие в боях стрелковые дивизии 26-й армии. И они могли прибыть в назначенный район, по самым оптимистическим прогнозам, не раньше 14 сентября. К этому времени противник форсировал Днепр и в районе Черкасс. А передовые части из танковой группы генерала Гудериана, все больше охватывая войска фронта с севера, подошли к Конотопу и Ромнам. [119]

8 сентября майор Врублевский получил из штаба 26-й армии приказ: «Срочно прикрыть угрожаемые направления по реке Оржица на Лубны». Полк был поднят по тревоге. Однако сосредоточить его на указанном рубеже оказалось делом непростым. Штабы батальонов получили распоряжение по радио. Дальше все зависело от расторопности пеших посыльных.

Ближе всего к штабу полка стоял наш батальон. Мы могли выйти к реке Оржице в установленный срок. Остальные два батальона находились на значительном удалении от города Лубны, и рассчитывать на их скорую помощь не приходилось. Поначалу в город были переброшены лишь штабные подразделения и штаб полка. Из-за отсутствия транспорта оставались на месте в Драбове наши тыловые подразделения. Таким образом, полк оказался в трудном положении. Часть его находилась на марше, другая часть оставалась на прежних рубежах. Почти все продовольствие и боеприпасы были в Драбове. А тут еще стало известно, что немцы наступают не только с юго-запада в направлении реки Оржицы, но и с юга, от Хорола.

Получив приказ выйти к реке Оржице, подразделения батальона двинулись в путь. Туда направлялся и наш взвод. 9 сентября, во второй половине дня, мы прибыли на КП роты в местечко Лазарки. Командир роты капитан Рыков зачитал приказ, в котором говорилось, что рота должна занять оборону у села Савинцы на восточном берегу Оржицы и не допустить переправы противника через реку. Остаток дня и всю ночь, делая лишь короткие привалы, мы совершали марш. Утром вошли в Савинцы. Капитан Рыков приказал занять круговую оборону.

На разведку послали лейтенанта Симонова. Взяв у местных жителей лодку, Симонов переправился на другой берег Оржицы. Над водой висел густой туман. Было тихо. Вернулся Симонов часа через два и сообщил, что к реке подходят немцы. Мы подготовились к бою, однако противник не появился. Видимо, Симонов обнаружил передовые подразделения врага, которые переправляться через Оржицу не стали. К вечеру капитан Рыков собрал командиров взводов. В течение дня он пытался созвониться по местной телефонной линии со штабом батальона, но сделать это не удалось. Посоветовавшись, мы пришли к выводу, что выгоднее занять оборону у села Черевички, где находился мост через реку. Это и было сделано. Рота перебралась в Черевички. [120]

Ночью ко мне пришел связной и передал, чтобы я срочно явился к капитану Рыкову.

- Вот что, лейтенант Паджев, - сказал он, протягивая мне сложенный вчетверо листок бумаги, - это донесение нужно доставить командиру батальона капитану Королькову. Здесь указано наше местоположение и где обнаружены немцы, прошу комбата дать указание, что делать дальше. Все понятно?

- Понятно, только где искать штаб батальона?

- Обшарьте все села вплоть до Лубен, не найдете штаб батальона - ищите штаб полка.

Взяв с собой пограничников Макарова и Волкова, я двинулся в путь. В одном из сел у председателя колхоза мы попросили лошадей. Он дал нам и проводника - паренька лет четырнадцати. Верхом за день мы объездили с десяток населенных пунктов и наконец в селе Нижние Булатицы узнали от местных жителей, что пограничники сосредоточиваются в городе Лубны.

Оставив лошадей и проводника, я, Макаров и Волков двинулись по дну глубокой балки, которая вела к городу. Около полуночи мы оказались на окраине Лубен. Постучали в крайний дом. На стук вышел мужчина и на вопрос, есть ли в городе пограничники, неопределенно пожал плечами. Потом, видимо привыкнув к темноте и увидев на нас зеленые фуражки, сказал более доброжелательно:

- Да, ваши есть в школе, идите туда.

По темным улицам мы двинулись в направлении, указанном хозяином дома. Примерно на полпути нас остановил властный окрик: «Стой! Пропуск!» По интонации, по тому, как были произнесены эти слова, стало понятно, что мы наткнулись на пограничников. Мы назвали себя и спросили, как найти штаб полка. Не ответив, патрульные приказали нам идти вперед. Через несколько кварталов показалось двухэтажное здание школы.

В помещении царил полумрак. Мерцала в длинном коридоре коптилка. Двери в классы были открыты, на школьных партах сидели и лежали пограничники, здесь же находились гражданские люди - советские и партийные работники города. Разыскав начальника штаба полка майора Дейнего, я вручил ему донесение командира роты. Майор попросил подождать. Минут через десять он вернулся и сказал, что меня вызывает командир полка. В небольшой комнате при свете керосиновой лампы сидели Врублевский, Авдюхин и незнакомый военный с четырьмя шпалами на черных петлицах. Это был райвоенком города [121] Лубны полковник Перепелкин, выполнявший в ту пору обязанности командира боевого участка. В этой должности он пробыл недолго. После того как Лубны были заняты немцами, его отозвали в штаб армии. Дальнейшее руководство участком было возложено на майора Врублевского.

Взглянув на меня, Врублевский сказал:

- Передайте капитану Рыкову: пусть рота продолжает находиться на занятом рубеже. Взаимодействуйте с соседней ротой вашего батальона, которая располагается в селе Исковцы. Если обстановка изменится, вы получите необходимые указания.

Потом, обратившись к майору Дейнего, командир полка приказал выделить роте несколько ящиков бутылок с горючей смесью. Начальник арттехвооружения капитан Журба погрузил их на машину. Мы тоже забрались в кузов и двинулись в Черевички.

Обстановка на фронте между тем осложнялась. К исходу 13 сентября сплошной линии фронта уже не существовало. Разрывы между нашими армиями и корпусами быстро увеличивались, в них устремились вражеские соединения и части. 12 сентября немцы заняли Хорол.

Батальоны, которыми командовали капитан Бурцев и капитан Татьянин, находились еще в пути, а враг уже был на подходе к Лубнам.

- В Лубны мы прибыли под вечер, - рассказывал политрук Лавров, - штаб и политотдел полка расположились в школе. На утро нас подняли по тревоге. Командир полка майор Врублевский приказал нам выдвинуться на окраину города, в район двух деревянных мостов через реку Сулу, и занять там оборону. Находившийся поблизости железнодорожный мост обороняло подразделение внутренних войск НКВД. Комендантский взвод, связисты, штабные работники и политсостав полка немедленно убыли в указанный район. Часов в 6 утра на том берегу реки появились немецкие автомашины с пехотой и попытались с ходу прорваться через мосты. Мы встретили их сильным ружейно-пулеметным огнем. Гитлеровцы подались обратно за реку. Потом они начали обстреливать нас из минометов и артиллерии и вновь устремились к мостам. Пехоту мы задержали. А три танка проскочили через мосты и ворвались в город. Узнав о случившемся, майор Врублевский приказал дежурному по полку младшему политруку Сидоренко собрать всех, кто был в штабе, - писарей, связных батальонов и рот - и уничтожить танки. [122]

Неподалеку от школы группа Сидоренко встретила эти танки. Пограничники забросали головную машину бутылками с горючей жидкостью. Однако идущие следом танки открыли пулеметный огонь, и приблизиться к ним не удалось. Немецкие танкисты тоже не решились действовать дальше без поддержки пехоты и отошли.

Сидоренко со своей группой выдвинулся к реке и закрепился там. Немецкие танки оседлали мост, а на том берегу сосредоточивались бронетранспортеры и машины с автоматчиками.

В то время на северо-восточной окраине города появился батальон капитана Бурцева. Бурцеву было приказано поддержать группу Сидоренко и выбить немцев с моста через Сулу. Однако и гитлеровцы под прикрытием сильного артиллерийского огня попытались форсировать реку. «Батальон капитана Бурцева контратаковал противника, выбил из города его передовые подразделения, - говорится в одном из документов, - но неоднократные попытки атаковать немецкие танки на мосту успеха не имели. У пограничников отсутствовала артиллерия».

К исходу дня гитлеровцы подтянули в Засулье новые подразделения. Двенадцать танков и пехота навалились на батальон капитана Бурцева и группу младшего политрука Сидоренко. Пограничники сопротивлялись отчаянно, но силы были неравны. В этот момент в район табачной фабрики прибыл батальон капитана Татьянина. Командир полка с ходу ввел его в бой. Контратакуя фашистов, пограничники подожгли два танка, однако были остановлены огнем фашистов. Положение изменить не удалось. Под напором превосходящих сил противника батальоны отошли и к вечеру закрепились севернее Лубен.

Не смогли отойти лишь пограничники, которыми руководил младший политрук Сидоренко. Отрезанная от основных сил, горстка бойцов продолжала сражаться. Бойцам удалось поджечь еще один танк, но остальные, обойдя горящую машину, продолжали лезть вперед. В критический момент боя, когда были израсходованы все бутылки с горючей смесью, Сидоренко взял последний резервный ящик. Политрука заметили фашистские танкисты. Одна за другой по нему ударили пулеметные очереди. Несколько пуль попало в ящик. Сидоренко ранило в живот. От воспламенившихся бутылок на нем загорелась гимнастерка. Пограничник Юдин сорвал с политрука горящую одежду, перевязал ему рану. Фашисты лезли напролом. Сдерживать их уже нечем. Нет патронов, гранат, бутылок с зажигательной [123] смесью. Обессилевший от потери крови, младший политрук Сидоренко приказал оставшимся в живых бойцам выйти из боя, а сам вместе с пограничником Юдиным остался прикрывать их отход.

- Очнулся я, - вспоминал Сидоренко, - в сарае близ какой-то мельницы. Рядом со мной лежали такие же, как я, раненые. Появились фашисты. Они нагрузили нас в машины и увезли.

Пройдя через все ужасы гитлеровских концлагерей, младший политрук Сидоренко остался жив.

В общей сложности на Лубны наступала пехотная дивизия, которую поддерживало примерно полсотни танков. Фашисты обошли город и, по существу, окружили полк пограничников, вставший на их пути. Так мы оказались в двойном кольце, ибо к исходу 15 сентября 17-я немецкая полевая армия и танковая группа генерала Клейста в районе города Лохвица соединились со 2-й танковой группой. В числе других частей Юго-Западного фронта оказались в этом мешке и пограничники 94-го погранотряда. Правда, тогда мы еще не знали об этом. Полку приказали оборонять город Лубны, и пограничники действовали, исходя из этой задачи. Майор Врублевский решил снять роты нашего батальона с рубежа реки Оржицы и прикрыть ими главные силы полка с востока.

К нам прискакал на коне оружейный мастер отряда сержант Астахов и передал, чтобы рота прибыла в село Новаки. Шли полями, придерживаясь дороги на Верхние Булатицы. Везде слышалась артиллерийская пальба. Чем ближе мы подходили к Верхним Булатицам, тем отчетливее доносилась стрельба. Неожиданно и вокруг нас стали рваться снаряды. Не успели мы укрыться в лесных посадках, как увидели идущие прямо на нас по пшеничному полю немецкие танки. Это было настолько неожиданно, что поначалу мы растерялись. Потом кому-то пришла спасительная мысль - поджечь поле. Под прикрытием огня и дыма мы ушли от преследования.

В селе Новаки нас уже ожидал помощник Авдюхина по комсомольской работе Петр Латышев, которого я знал еще по Славутскому отряду. Это был общительный, жизнерадостный человек лет двадцати семи. Латышев объяснил нам, что полк вынужден был оставить Лубны и теперь его батальоны окопались севернее города. Нашей роте приказано занять оборону у развилки дорог возле села Клепачи и прикрыть основные силы полка с востока.

- Почему с востока? - спросил Рыков. [124]

- Немцы форсировали Сулу и оказались в нашем тылу, - ответил Петр. - Вот вы и станете на их пути. Выдвигаться к Клепачам надо немедленно.

Латышев рассказал, как добраться до места, и рота двинулась лесной дорогой к маячившей вдали высоте. Когда мы подошли к ней, то увидели распластавшую крылья ветряную мельницу. Чуть поодаль в сумерках проглядывало село. Это и были Клепачи.

Не успели мы начать окапываться, как донесся шум моторов. Все насторожились. Неужели немцы?

- Приготовить бутылки с зажигательной смесью! - приказал капитан Рыков.

На дороге показалась бронемашина. Она неторопливо приближалась к нам. Вот уже видны отличительные знаки. Наша. Мы вышли из укрытий. Броневик остановился. Из него вылез генерал.

- Где штаб вашего полка? - спросил он.

- А вы кто будете? - осведомился Рыков. - Прошу предъявить документы.

- Я командир 6-го стрелкового корпуса генерал-майор Алексеев, мне нужно видеть майора Врублевского, командира погранполка.

Проверив у генерала документы, командир роты выделил ему сопровождающего. Бронемашина покатила дальше.

Пока мы окапывались, со стороны Пирятина к Лубнам подошел бронепоезд. Затем по дороге проследовали автомашины с прицепленными к ним орудиями. Капитан Рыков организовал службу охранения и разрешил людям отдыхать. Мы стали укладываться. В лесу и в селе было тихо. Однако где-то за Сулой то и дело взлетали ракеты, освещая сероватым светом низкие облака. Изредка там ухали взрывы и раздавался приглушенный треск пулеметных очередей.

На рассвете в Клепачи прибыл кавалерийский взвод полка.

- Где капитан Рыков? - спросил меня командир взвода.

- А зачем он тебе?

- Я должен передать пакет.

- Давай, я передам.

Не слезая с коня, Горбунов протянул конверт.

- Ну, будь здоров.

- А вы куда?

- Приказано находиться в Тишках, впереди вас. [125]

Василий пришпорил коня, и взвод поскакал по дороге.

Я передал пакет капитану Рыкову.

- Поднимите роту и постройте людей, - приказал он, вскрыв конверт.

Рыков зачитал приказ, В приказе говорилось, что в соответствии с решением представителя командования 26-й армии генерала Алексеева 16 сентября полк в шесть часов утра переходит в наступление на город Лубны с задачей овладеть мостами через реку Сулу. Нас поддерживает артиллерийский зенитный дивизион и бронепоезд. В дальнейшем атаку развивают 186-й артполк и маршевый батальон из 26-й армии.

«Генерал (Алексеев. - М. П.) полагал, что сюда прорвались лишь слабые передовые части противника, - вспоминает о нашем бое в Лубнах в книге «Так начиналась война» Маршал Советского Союза И. X. Баграмян, - и поэтому решил атаковать первым. А перед его небольшим отрядом оказались крупные силы танковой армии Клейста. Враг, конечно, отбил атаку, потом двинул танки. А в отряде Алексеева ни одного противотанкового орудия. Однако отряд не отступил. Бойцы и командиры дрались яростно...»

Так в который раз пограничникам 94-го отряда за первые девяносто дней войны пришлось встать на пути танков Клейста. Но в то утро, когда капитан Рыков зачитал приказ о наступлении, мы, не посвященные в замыслы высшего командования, не представляли всей стратегической обстановки, сложившейся на Юго-Западном фронте, а готовились лишь отбить мосты, занятые противником.

Еще плыл в лощинах туман, а артдивизион и бронепоезд начали артиллерийскую подготовку. Вслед за первыми залпами полк из четырехсот с небольшим бойцов перешел в наступление. Наш батальон, в котором оставалось примерно сто двадцать человек, под командованием представителя штаба полка капитана Михаила Мирзиашвили покинул опушку леса у села Клепачи и начал развивать атаку в направлении мостов через Сулу. Две роты батальона, с которыми непосредственно находился капитан Мирзиашвили, наступали по ржаному полю. Наша рота во главе с капитаном Рыковым продвигалась к селу Ольшанка.

Вначале лесной дорогой батальон быстро спустился под гору. Но .как только лес кончился, капитан Мирзиашвили развернул пограничников в цепь. Это было примерно в километре от нас. Вскоре до нас донесся треск [126] пулеметных очередей, винтовочные выстрелы, далекое урчание моторов, сухие резкие удары мин. Там начался бой.

Наша рота продвигалась по лощине вдоль мутноватой тихой речушки, поросшей густым пожелтевшим камышом. Потом лощина расширилась. Впереди показалось несколько приземистых хат, вытянувшихся по обрывистому берегу. Это была Ольшанка. Неожиданно дозорные подали сигнал остановиться. Ко мне подвели мужчину лет сорока пяти.

- Товарищ начальник, вот этот гражданин не советует нам идти дальше.

Я попросил мужчину предъявить документы, из которых узнал, что его зовут Савва Авраамович Ищенко, что он колхозник из села Ольшанка.

- Что же ты, отец, агитируешь не ходить в село?

- Да ведь в селе немцы, товарищ командир, у них танки, что вы можете сделать, если у вас только винтовки?

- Иди в лес, отец, - сказал я, возвращая Ищенко паспорт, - и не мешай нам. Мы получили приказ выбить немцев из села, и мы это обязаны сделать.

Я встретился с С. А. Ищенко в 1967 году, когда вновь побывал в Ольшанке. Во время митинга 9 Мая ко мне подошел видавший виды старик и сказал:

- Здравствуйте, товарищ командир. Помните, вон там, за селом на лугу, когда вы вышли из леса и развернулись, чтобы наступать на Ольшанку, я встретил вас и сказал: куда вы идете, там у немцев танки. Но вы пошли.

Мы обнялись и направились к тому месту, где произошла наша первая встреча столько лет назад. А тогда, миновав луг, мы оказались в заболоченной пойме реки. И тут от села ударил немецкий пулемет.

- Товарищ лейтенант, пулеметчики на колокольне, - тронул меня один из бойцов за рукав гимнастерки.

Подаю команду: всем сосредоточить огонь по вражескому пулемету. Но фашисты укрылись за каменной стеной, просто их не взять. И тут сержант Михайлов, пограничники Шляхтин, Волков и Макаров, прижимаясь к обрыву, поползли к церкви. Хочу крикнуть: "Назад!", но понимаю - иного выхода нет. Мы усиливаем обстрел колокольни. Михайлов с бойцами удачно выходит вражеским пулеметчикам в тыл. С обрыва пограничники метко разят гитлеровцев. Пулемет немцев больше нам не мешает. Рота выходит на линию подразделений батальона. Впереди уже видна Сула и заветная цель нашего наступления - мосты [127] через реку. Над водой стелется туман, и мосты будто плывут: то появляются, то снова исчезают в молочной пелене.

В городе слышна пальба, взрывы. Это батальоны Бурцева и Татьянина пытаются выбить засевшего там противника. Капитан Мирзиашвили торопит нас:

- Вперед! Вперед!

Почему-то гитлеровцы на нашем участке не дают знать о себе, словно и нет их вовсе здесь, но мы чувствовали - они рядом, притаились, ждут, держат нас на прицеле. Разведдозор первым наткнулся на врага, и тотчас со всех сторон на нас обрушился неприятельский огонь. С противоположного берега Сулы ударили артиллерия и минометы, а от города, с высот, - вражеские бронемашины и крупнокалиберные пулеметы. В грохот выстрелов и взрывов устрашающе вплелся гул танковых моторов. Он слышался откуда-то сзади, с тылу.

- Все, у кого есть бутылки с горючей смесью, к дороге! - командует капитан Мирзиашвили.

Вижу, как и сам он с зажатой в руке бутылкой бежит туда, откуда вот-вот должны появиться немецкие танки. С ревом вырываются машины на поле. Маскируясь в траве, кустах, используя неровности местности, бойцы ждут, когда приблизятся к ним головные танки. Летят бутылки, вспыхивают десятки ползучих костров. Это на некоторое время задерживает вражеский натиск, но бутылок больше нет. И тут бьет по немцам наша пушка. Мы не знаем, где она находилась и почему мы ничего не слышали о ней, но эта поддержка как нельзя кстати. Доносится голос капитана Мирзиашвили:

- В атаку, вперед!

Это была отчаянная атака, которую трудно забыть даже через тридцать с лишним лет.

Бывший помощник командира взвода Василий Лебедев вспоминает об этом бое так:

- Я хорошо помню, как вражеский пулеметчик у церкви преградил нам путь. Мне было приказано с группой бойцов обойти огневую точку и уничтожить ее. Я, Сергеев, Федоров, Михайлов и еще несколько пограничников продвигались к цели сквозь заросли камыша. Но чем дальше мы шли по болоту, тем тяжелей становилось идти. Трясина, казалось, вот-вот поглотит нас. Чуть левее, где находился наш взвод, возник какой-то шум. Потом раздалась команда: «За Родину! Вперед!» И решительное «ура!». Послышалась частая стрельба. Затем она затихла и внезапно [128] возобновилась с еще большей силой. А вслед за ней кто-то громко прокричал: «Бей гадов!» Мы только слышали шум боя, но не видели происходившего. Ни вперед, ни назад продвигаться нельзя. Из кустов с западного берега бьют крупнокалиберные пулеметы, они буквально косят сухой камыш. Хлопают, падают и рвутся мины. Чавкает, булькает болото. С шумом и лязгом в Ольшанку врываются фашистские танки. Грохот орудийных выстрелов, разрывы мин, пулеметные и автоматные очереди трясут речную пойму.

Однажды мне пришло письмо. Пионервожатая школы ? 3 города Лубны Алла Григорьевна Михатилова писала: «Просим вас прибыть в Московский горком комсомола к десяти часам 28 марта 1970 года. Мы специально едем в Москву, чтобы участники обороны нашего города вручили учащимся 7-х классов комсомольские билеты». Накануне я приболел, самочувствие было прескверное. Но как не исполнить просьбу, не встретиться с детьми, прибывшими с Лубненщины, земля которой обильно полита кровью пограничников нашего отряда. Утром я принял солидную дозу лекарств и отправился в горком комсомола. Там спросил, где можно найти детей, прибывших из города Лубны. Подошел высокий, стройный мужчина и очень приятным голосом сказал: «Я тоже их ищу». Это был бывший командир взвода 125-го артиллерийского полка Федор Леонтьевич Ненько, чья батарея 16 сентября 1941 года поддерживала нас в бою под Лубнами.

Потом в одном из залов Исторического музея лубненским школьникам были вручены комсомольские билеты. Они обещали, что с честью пронесут через всю свою жизнь заветы великого Ленина. Мы смотрели на радостные лица сидевших перед нами юношей и девушек и вспоминали, как тогда, в суровую годину в сентябре 1941 года, вот такие же комсомольцы, возможно только на год-два постарше, вели жестокий, неравный бой с немецко-фашистскими захватчиками у города Лубны.

Да, схватка была и жестокой, и неравной. Но ничто не могло сломить боевой дух бойцов, их порыв. Самоотверженно бились с врагом и пограничники десятой заставы, командиры отделений Михаил Егоренков, Алексей Сергеев, Капустин, рядовые Алексей Хретинин, Сергей Михайлов, Петр Елисеев и многие другие.

По заболоченной пойме речушки, впадающей в Сулу, мы снова выбрались на опушку леса, откуда начали свое наступление, и залегли, надеясь, что, возможно, еще кто-нибудь [129] подойдет сюда. В городе по-прежнему громыхали выстрелы, рвались гранаты.

- Что дальше делать, комбат? - спросил Рыков капитана Мирзиашвили.

- Как что, разве приказ не слышал? Ясно сказано: пробиться к мостам. Вот подойдут артполк и маршевый батальон, и начнем снова.

Мы лежали на опушке леса в ожидании артиллерийского полка и маршевого батальона, не зная еще, что ни тот ни другой никогда уже не подойдут к нам. Лишь позднее стало известно, что полк и маршевый батальон были атакованы вражеской авиацией и понесли большие потери. На приведение в порядок этих частей ушло много времени. Момент внезапности был упущен.

Генерал Алексеев отдал полку приказ вернуться на исходный рубеж - Василенково поле. Наша рота выдвигалась к селу Круглики и прикрывала дороги из Новаков, Ольшанки и Клепачей. Этот перекресток находился северо-восточнее села Круглики, в районе лесничества. При отходе полка противник пытался на плечах пограничников ворваться в район обороны, но огонь бронепоезда и артиллерийского дивизиона преградил гитлеровцам путь. К тому же Василенково поле охватывал противотанковый ров, а танки врага могли двигаться только по дорогам.

Гитлеровцы стали сосредоточиваться для атаки в районе монастыря. Полуразрушенный монастырь стоял на возвышенности неподалеку от города за Ольшанкой. Вот там и скопилось несколько десятков танков. Развернувшись в боевой порядок, они медленно поползли к позициям полка. Все поле покрылось разрывами. На огонь танков ответили наши артиллерийские батареи и орудия бронепоезда. 16 сентября гитлеровцы неоднократно атаковали оборону полка, но каждый раз, наталкиваясь на стойкость пограничников, сильный огонь бронепоезда и артдивизиона, откатывались назад.

Ночью поддерживавшие полк бронепоезд и артиллерийский дивизион отошли к Пирятину, к штабу Юго-Западного фронта. Теперь оставалось рассчитывать только на себя, на гранаты да на бутылки с горючей смесью. Всю ночь пограничники готовились к схватке с врагом: укрепляли блиндажи, рыли ходы сообщения, оборудовали наблюдательные пункты. Был строго учтен весь боезапас. Командиры и политработники все время находились среди воинов, поддерживая в них высокий боевой дух, стремление во что бы то ни стало остановить и уничтожить врага. [130]

Утро 17 сентября выдалось теплое и безветренное. Как только порозовел горизонт, от монастыря вновь двинулась армада бронированных машин. Утренний воздух потрясли артиллерийские залпы. Это откуда-то ударили по позициям полка немецкие гаубицы. Приблизившись к блиндажам и траншеям, открыли огонь вражеские танки. Со стороны сел Клепачи и Новаки послышалась ружейно-пулеметная стрельба. Трудно было понять, что там происходило. Но вот из леса выскочило несколько всадников из кавалерийского взвода лейтенанта Горбунова. Они что-то кричали на ходу, из чего можно было разобрать, что позади них немцы. Пришпорив коней, кавалеристы поскакали в район командного пункта полка. Вскоре показались и остальные. Среди них - кавалерист нашей заставы Сергей Цыпин. Левая рука его была забинтована и висела на поясном ремне.

Оказалось, что с рассветом немцы форсировали реку Удай и атаковали каввзвод лейтенанта Горбунова. Кавалеристы отбили автоматчиков и в конном строю стали преследовать их. Но на опушке леса кавалеристов встретила танковая засада. Немецкие танкисты в упор ударили из пушек по каввзводу.

- Вашего Залетного, товарищ начальник, снарядом прямо наповал, а меня вот в руку, - сказал Цыпин, словно извиняясь за то, что не уберег моего коня, которого я отдал ему, когда он уходил в кавэскадрон. - Разрешите теперь остаться у вас?

В создавшейся обстановке каждый боец был на счету. Цыпин остался.

«Утром 17 сентября немцы заняли село Новаки и обошли оборону полка с трех сторон, - вспоминал о последнем бое Ф. И. Врублевский. - Мы были отрезаны от своих тылов, которые вместе с моим заместителем майором Козодоевым находились в селе Хитцы. Пограничникам неоткуда было пополнять боезапас, нам не хватало воды. Единственный колодец на Василенковом поле немцы держали под обстрелом. Атаку на позиции полка противник вновь начал от монастыря. Танки приняли на свою броню десант автоматчиков, и десятки машин пошли на нас с трех сторон. Воспрепятствовать их подходу к траншеям мы не могли: немецкие саперы сделали проходы через противотанковый ров. Пограничникам пришлось отбиваться бутылками с горючей смесью. Чад и дым плотной завесой стоял у наших траншей. Бой развернулся на многокилометровом участке, поэтому трудно восстановить полностью [131] всю картину происшедшего под Лубнами сражения. Но и сегодня, вспоминая о том дне, я, как бывший командир полка, с гордостью могу сказать, что бойцы и командиры проявили массовый героизм, показали такое бесстрашие и мужество, какие только и мог в той обстановке проявить советский человек. Помню, как три пограничника, когда вражеский танк прошел через их окоп, взобрались на него и начали стрелять в смотровые щели. Им нечем было поджечь танк, и они стреляли в щели из винтовок. Танк долго возил их на своей броне. Это один из многих эпизодов, свидетелем которых я был лично».

Нас оставалось все меньше. Под натиском противника участок, обороняемый полком, все больше и больше сужался. Бойцы еще сдерживали гитлеровцев, однако уходили последние силы. Врублевский хорошо понимал: пограничники совершили почти невозможное, но дальше оставаться на высоте бессмысленно. Это значило отдать на расправу врагу оставшихся людей. Большего бойцы и командиры полка сделать не могли. Они и так на трое суток приковали к себе целое вражеское соединение.

Оставалась узкая полоса не занятой противником земли, по которой можно было отойти в Лубненский лес. Необходимо только оторваться от фашистских танков и автоматчиков. А для этого надо хотя бы частью сил контратаковать врага, отвлечь его внимание. Все хорошо представляли судьбу контратакующих групп, но выбора не было. Контратакующих возглавили начальник штаба полка майор Дейнего и военком полка батальонный комиссар Авдюхин.

- Последний день под Лубнами, - вспоминает еще один из участников боя - пограничник Герасим Костюков, - для пограничников отряда сложился тяжело. Нам почти нечем было бить немцев, а они лезли и лезли. Нашей заставе в числе других подразделений было приказано контратаковать немцев и тем самым дать возможность выйти из-под огня основным силам полка. Перед началом контратаки в траншее появились несколько командиров из штаба. Среди них были майор Дейнего и капитан, по национальности грузин. Перед нашим участком находился глубокий овраг и противотанковый ров, и фашистские танки обходили нас стороной. Зато немецкие автоматчики продвинулись почти до самых траншей. По команде мы выпрыгнули из окопов и со .штыками наперевес побежали по склону высоты. Гитлеровцы не ожидали этого и отступили. [132]

Пограничники под командованием майора Дейнего нанесли удар по северо-восточной окраине города Лубны. Они отбросили врага к кладбищу и закрепились на прилегающих улицах. Во время прорыва майор Дейнего пал смертью храбрых.

Командование пограничниками принял капитан Мирзиашвили. Противник не сумел правильно оценить обстановку и решил, что к Лубнам прорываются все обороняющиеся. Танки и пехота гитлеровцев устремились к городу. В этот момент врага контратаковала группа под командованием батальонного комиссара Авдюхина. Посеяв в рядах фашистов панику, она пробила кольцо окружения и благополучно ушла в лес.

Майор Врублевский вывел из боя остатки полка.

О том, как закончился бой для пограничников, которыми командовал капитан Мирзиашвили, вспоминает бывший пограничник капитан запаса Иван Иванович Комаров: «Когда наше отделение под командованием сержанта Балакирева достигло крайнего дома, нам передали, чтобы мы окопались. Вскоре подошли другие подразделения, участвовавшие в контратаке, они тоже стали окапываться. Стрельба почти стихла. И тут со стороны, где полк занимал оборону, двинулись танки. Поначалу мы подумали, что это идет к нам поддержка. Но танки развернулись и начали утюжить наши окопы. За этими танками шли другие. А дальше плотной цепью двигались немецкие автоматчики. Секретарь комсомольской организации роты рядовой Бирюков крикнул: «Будем драться до последней капли крови. По врагу - огонь!» Двое пограничников, находившихся неподалеку от нашего отделения, встав во весь рост, забросали один из танков бутылками с зажигательной смесью. В этой последней схватке с врагом героически дрались пулеметчики Александр Иванов и Алексей Першин, старшина роты Егор Храмов, пограничник Иван Мороз и многие другие".

В бою пал смертью храбрых капитан М. Д. Мирзиашвили, возглавивший после гибели майора Дейнего контратакующие подразделения. По рассказам очевидцев, он вел бойцов в атаку на белом коне и был сражен очередью из пулемета немецкого танка. Родом капитан Михаил Мирзиашвили был из Грузии, из села Аши Душетского района. С двадцати двух лет находился в армии, окончил Высшую пограничную школу. В 94-м отряде служил с 1940 года в должности помощника начальника отделения штаба. Жена и сын капитана Мирзиашвили с началом войны [133] были эвакуированы с границы и сейчас проживают в Тбилиси. Они посетили места, где воевал Михаил Дмитриевич, награжденный посмертно за бой в Лубнах орденом Красного Знамени.

Много лет спустя во время поездки по местам былых боев я познакомился в городе Лубны с майором запаса Филиппом Никитовичем Выграненко. Он поселился в этих местах после окончания воинской службы. Его заинтересовало, почему в городе, который так далеко отстоит от границы, жители часто вспоминают о бойцах в зеленых фуражках. Так бывший офицер начал поиск участников сентябрьских боев за Лубны и, когда мы встретились, поведал о двух эпизодах. Не упомянуть о них нельзя.

Может, назовут еще имя лейтенанта-пограничника, отстреливавшегося от врагов на окраине города. Смертельно раненный, он стал по лестнице взбираться на второй этаж дома. Тут его окружили фашисты. Последний выстрел лейтенант произвел по ним. Но и сам был убит. Однако с лестницы не упал. Так и остался стоять мертвый с зажатым в руке пистолетом.

Другой случай тоже произошел на окраине города. Трое пограничников с ручным пулеметом сдерживали наступавших на них фашистов. Вокруг уже не было своих. Бойцы засели на чердаке дома. Неравный бой длился долго. Наконец в живых остался один боец. Но пулемет не умолкал. Лишь с наступлением темноты огонь с чердака прекратился. Ночью гитлеровцы проникли в дом и гранатами забросали смельчака. Но подойти к нему, даже мертвому, фашисты не решились. Утром тело пограничника было опущено на землю. Немецкий офицер приказал построить солдат и, скомандовав: «Каски долой перед храбрецом!», сказал: «Сражаться надо так, как этот русский солдат!»

В этих рассказах, может быть, не все точно. Переданные из уст в уста, они наверняка чем-то отличаются от того, что произошло в действительности. Но в них верно отражен боевой дух, с которым сражались в том последнем бою пограничники 94-го отряда.

- Несмотря на то что силы были неравны, - рассказывает помощник военкома отряда по комсомольской работе П. Латышев, - пограничники не падали духом, не робели, напротив, были полны оптимизма и стремления выполнить поставленный им приказ во что бы то ни стало. Все, кого я видел в этом бою, стояли насмерть, сражались до конца.

Жители Лубен не забыли этого героического подвига. При Лубненском горисполкоме создана комиссия, которая [134] занимается увековечением памяти воинов-пограничников, с таким мужеством защищавших от врагов советскую землю. Учащиеся и учителя школы ? 7 составили подробную историю сентябрьских военных событий, ищут и находят на местах былых боев предметы военного снаряжения. В школьном уголке боевой славы хранятся каска, фляга и котелок с надписью «Липак В. М.».

Юные следопыты города нашли в районе лесничества колодец, о котором ходят легенды. Колодец находился почти в центре нашей обороны. Жители сел Новаки, Круг-лики и Клепачи рассказывают, что, когда у пограничников были исчерпаны все возможности к сопротивлению и они стали уходить в Лубненский лес, у колодца осталась группа бойцов, окруженная немецкими танками и автоматчиками. Не пожелав сдаться врагу, воины подходили к колодцу, делали последние выстрелы по фашистам и с оружием бросались вниз.

Тайна колодца не раскрыта. В мае 1975 года, в канун 30-летия Победы советского народа в Великой Отечественной войне, у колодца воздвигнут Курган славы. На мемориальной плите написано: «Остановись, товарищ, друг и брат! Здесь вечным сном воины-герои спят. Почти их память, сердцем отзовись, могиле братской поклонись!» К Кургану ведет каштановая аллея. У начала ее каменная глыба с надписью: «Воинам 94-го погранполка, павшим смертью храбрых в 1941 году. Вечная слава!» Неизвестны и имена многих из тех, кто ценой своей жизни несколько суток держал у города превосходящие силы гитлеровцев.

В мае 1968 года, ко дню 50-летия пограничных войск, во многих городских, областных и республиканских газетах был опубликован распространенный ТАСС материал о боевом пути 94-го пограничного отряда. На него откликнулось немало участников и очевидцев боев у города Лубны. В некоторых письмах назывались новые имена героев.

«Мне, бывшему пограничнику 94-го погранотряда, - писал из Минска И. А. Тетерев, - хорошо помнится каждый бой, описанный в статье, особенно под г. Лубнами. Оставшись без артиллерийской поддержки, пограничники гранатами и бутылками с зажигательной смесью уничтожали фашистские танки и бронемашины. Много раз нам приходилось с криком «ура» вступать в рукопашную схватку. Особенно мне запомнился младший сержант Капустин, который бесстрашно сражался вместе с бойцами своего отделения». О мужестве младшего сержанта Ерина, пограничников Лихачева и Субботина, бившихся с врагом [135] до последнего патрона, написал бывший пограничник П. А. Никулин, проживающий в деревне Кузнецове Чернушинского района Пермской области. А вот что сообщил житель города Лубны А. И. Кочерга: «Хорошо помню бой у нашего города. Выйдя из леса, пограничники с возгласами «ура» заняли всю окраину города. Вооружены они были плохо: кто с винтовкой, кто с гранатой, кто с бутылкой с горючей смесью, но настроены были по-боевому, горели желанием выбить гитлеровцев из города. Пограничники захватили немецкий штаб и, забрав оружие и боеприпасы бежавших оттуда гитлеровцев, двинулись в центр города. Там они атаковали стоявшие на улицах танки. До сих пор не могу забыть этой, теперь кажущейся почти безрассудной, отчаянной храбрости».

С беспримерным мужеством дрались с ненавистным врагом на полях Лубненщины пограничники 94-го погранотряда старшина Мозговой Борис Филиппович, сержанты Русанов Сергей Михайлович, Никитин Михаил Алексеевич, Крюков Николай Павлович, Сергеев Алексей Иванович, Капустин, Дернин, пограничники Черных Григорий Федорович, Воробьев Алексей, Макогон Михаил, Потапов, Золотарев, Тимонов. Все они пали смертью героев.

28 мая 1968 года, в день 50-летия пограничных войск, на месте героического боя - Василенковом поле по решению Лубненского районного исполнительного комитета Совета депутатов трудящихся воздвигнут монумент, на открытие которого пришли тысячи жителей города и окрестных сел. На гранитном постаменте написано: «Героическим воинам 94-го пограничного полка, павшим смертью храбрых в боях за Советскую Родину с немецко-фашистскими захватчиками 17.9.1941 г. Здесь похоронены: капитан Мирзиашвили Михаил Дмитриевич, командир взвода Белоцерковский Михаил Сергеевич, младший лейтенант Щур Николай Павлович, сержант Воробьев Александр Иванович, младший сержант Егоренков Михаил Яковлевич, рядовой Иваненко Иван Васильевич, рядовой Иванов Александр Александрович, рядовой Круглое Федор Алексеевич, рядовой Лихачев Алексей Константинович, рядовой Мухин Александр Александрович, рядовой Смирнов и 9 неизвестных воинов-пограничников». Около памятника установлена плита: «Дорогие друзья г. Лубны! Выражаем Вам глубокую благодарность и искреннее признание за сохранение могилы капитана Михаила Дмитриевича Мирзиашвили, погибшего в борьбе с немецкими захватчиками 17 сентября 1941 года. Семья Мирзиашвили». [136]

В ознаменование подвига воинов 94-го пограничного полка улица Ломаная переименована в улицу Пограничников. Воздвигнут обелиск в селе Круглики, где покоится прах пятидесяти восьми бойцов вместе с начальником штаба полка майором Дейнего Поликарпом Филипповичем. Есть братская могила и в селе Ольшанке, где спят вечным сном геройски павшие в неравном, жестоком бою с фашистскими танками восемь пограничников 94-го отряда, в том числе четверо бойцов десятой заставы: сержант Михайлов Александр Михайлович, младший сержант Богатырев Митрофан Васильевич, пограничники Михайлов Сергей Михайлович и Сычев Михаил Федорович.

В декабре 1968 года я получил из Киева письмо от начальника политотдела Западного пограничного округа генерал-майора Козлова. Он писал: «Как вы уже знаете, 4 сентября с. г. в селе Ольшанке произведено перезахоронение останков воинов 94-го пограничного полка, погибших в бою с немецкими захватчиками в сентябре 1941 года. При вскрытии могилы найдено несколько медальонов. На бумажном вкладыше одного из медальонов нам удалось прочесть следующий текст: «Трищенюк (возможно, Трищенко) Николай Федорович, 1921 года рождения, уроженец Смоленской области». В связи с этим убедительно прошу вас и ваших сослуживцев сообщить нам, проходил ли службу в 94-м погранполку, и в частности на вашей заставе, Трищенюк или Трищенко Николай Федорович».

Работники Центрального архива Советской Армии сообщили: «Стрелок 8 заставы 94 пограничного отряда Трищенков Николай Федорович, рождения 1921 года, уроженец Смоленской области, числится в списках пропавших без вести в сентябре 1941 года».

При вскрытии могилы также была найдена полуистлевшая корочка от удостоверения личности. На рассыпавшемся от прикосновения кусочке картона можно было разобрать окончание лишь одного слова «...сов». Сличение с удостоверением личности того периода показало, что прочитанный слог есть не что иное, как окончание фамилии человека, которому принадлежало удостоверение. В штатно-должностной книге, хранящейся в Центральном архиве погранвойск, значилось: «Лейтенант Фурсов, начальник связи батальона 94-го пограничного отряда». Нашлось и личное дело лейтенанта Виктора Семеновича Фурсова. Там было сказано, что родился он в 1920 году в городе Курске. Пограничное училище окончил в 1941 году. Была [137] на последней странице и такая справка: «В боях в сентябре 1941 года пропал без вести». Почти нет сомнений в том, что найденная корочка от удостоверения личности принадлежала лейтенанту Фурсову, ибо в 94-м погранотряде не было другого командира, фамилия которого оканчивалась бы на «сов». Видимо, Фурсов погиб на Василенковом поле, находясь в составе ячейки управления командира батальона капитана Мирзиашвили.

В Лубнах открыта еще одна страница боевого подвига пограничников нашего отряда. Такелажник с завода «Коммунар» Николай Кривобок узнал о том, что в саду у местного жителя Г. П. Кулича есть могила, в которой похоронены неизвестные герои, погибшие в боях при обороне Лубен в сентябре 1941 года. Он разыскал людей, хоронивших отважных воинов. Галина Мироновна Савченко и Галина Константиновна Безуглая все это время ухаживают за могилой.

Вот что рассказала Г. М. Савченко про безымянных героев:

- В тот день я сидела в окопе за нашим домом. Фашисты уже заняли город, но на окраине его все еще шла стрельба. Потом послышались крики «ура». Я выскочила из окопа и увидела, как из Шепелевского леса теснят гитлеровцев наши воины. Прямо у нас в саду началась рукопашная схватка. Фашистов побили много. А наших пограничников мы вместе с Безуглой похоронили в саду.

По решению исполкома горсовета комиссия произвела перезахоронение павших воинов. Останки их были перенесены в братскую могилу на Василенково поле. При вскрытии были обнаружены поржавевшие винтовки с примкнутыми штыками, истлевшие подсумки с патронами. Под куском шинельного сукна комсомольский билет, красноармейская книжка, «Блокнот агитатора», на первой странице которого еще можно было прочесть слова призыва: «Бейте фашистского зверя!» Найден был также медальон. На бумажном вкладыше удалось прочитесь: «Рябков Иван Иванович. Пограничник, 1919 года рождения, уроженец Ленинградской области».

Так было установлено еще одно имя героя, павшего в жестоком неравном бою.

Вместе с Федором Ивановичем Врублевским, Петром Андреевичем Латышевым, Василием Александровичем Лебедевым, Василием Васильевичем Борисовым мы побывали в селе Новаки, где осенью 1941 года был командный пункт нашего полка. Сколько здесь теперь новых домов, [138] какие прекрасные хозяйственные и административные здания! Зеленеют колхозные поля, цветут сады. Даже овраги с пожелтевшей осенней травой, у которых пограничники отряда сдерживали натиск фашистских танков, мы узнавали с трудом.

Изменился облик и села Ольшанка. Нет более церкви с колокольней, с которой фашистские пулеметчики прижимали нас к земле. На том месте теперь клуб. А на площади стоит памятник павшим воинам-пограничникам 94-го отряда, пришедшим сюда с Карпатских гор.

Как-то я получил письмо от А. Н. Зайцева из Закарпатья: «Не удивляйтесь, что пишет вам незнакомый человек. В 1968 году в лубненской газете была напечатана заметка о мальчике по имени Витя, который помогал пограничникам в сентябре 1941 года. Эту заметку прочитала моя мать и сообщила в редакцию, что, по всей вероятности, речь идет обо мне, ее сыне Саше. Редакция попросила меня написать о тех событиях, невольным участником которых я стал. Хочу и вам поведать кое-что как человеку, который собирает материал о воинах 94-го пограничного отряда.

В то время мне шел 14-й год. С приближением фронта к Лубнам моя мать со мной и младшим братишкой решила уйти из города. Наш отец был политруком, и мать опасалась за нашу судьбу. Тогда много семей военнослужащих, партийных и советских работников уходили из города. Но эвакуироваться нам не удалось, поезда уже не ходили. Тогда мы отправились в село Круглики, где встретили пограничников.

Я сразу помчался к бойцам, стал просить, чтобы они взяли меня к себе. Мне стали давать различные мелкие поручения: то что-нибудь отнести, то принести, то еще сделать что-либо. Но однажды их командир, капитан, подозвал меня и представил майору. Они меня спросили, не побоюсь ли я пойти на разведку в город Лубны. Я ответил, что не боюсь. Тогда они объяснили, что нужно узнать. Особенно их интересовали мосты через Сулу. Не буду рассказывать, как ходил по городу, как получил пару раз по шее от гитлеровцев за то, что близко подходил к танкам, орудиям. Все обошлось благополучно. Капитан очень обрадовался, когда увидел меня целым и невредимым. Мы сели на траву, и я рассказал о том, что видел, и нарисовал схему. Капитан подсказывал, какими условными знаками обозначать те или иные объекты. Потом все это спрятал в полевую сумку, обнял меня и куда-то ушел. Последний раз я виделся с капитаном в селе Новаки. Мы вместе искали [139] ящик бутылок с горючей жидкостью, который куда-то запропастился. Не помню уже, нашли мы его или нет. После жестоких боев, свидетелем которых я стал, пограничники уходили в лес. Я просился с ними, но мне отказали. Капитан сказал, чтобы я пока побыл в Новаках и направлял в лес отставших пограничников. Я дежурил до рассвета, встретил только троих бойцов.

Мы пробыли в селе еще несколько дней и решили снова идти домой. По дороге чуть не пропали из-за пустяка. Впопыхах мама захватила танкистский френч отца с кубиками на петлицах. Вещи проверял немец. Увидев френч, он начал кричать: «Комиссар, комендатур!» Мама ему объяснила по-немецки, что она швея и просто нечаянно положила в чемодан френч, который шила по заказу. На счастье, немец поверил, а то трудно сказать, чем бы это все кончилось. Ведь у меня за пазухой был револьвер и граната. Не знаю, как бы я воспользовался этим, но настроение у меня было воинственное.

Потом началась кошмарная двухлетняя оккупация. Об этом тоже можно многое рассказать. Было всякое. Даже угон в Германию и побег на ходу поезда. Солил врагу, как мог. Вот пока все. Жаль, что до сих пор судьба того капитана мне неизвестна».

Хочу ответить Александру Николаевичу Зайцеву - нашему разведчику Саше: в районе МТС, где он был, оборону занимал батальон капитана Бурцева. Видимо, это он посылал Сашу в разведку. Капитан Бурцев благополучно вышел со своими бойцами из вражеского окружения и еще сражался с немецко-фашистскими захватчиками.

Как заметили читатели, в рассказе о бое в городе Лубны то и дело упоминается о бутылках с зажигательной смесью, с помощью которых пограничники боролись с фашистскими танками. Может показаться, не увлекся ли автор этим? Откуда у бойцов 94-го отряда появилось столько бутылок, что их пускают в ход то тут, то там? Не присочинено ли о бутылках для краснго словца, чтобы как-то сделать борьбу с танками врага правдоподобной?

Бутылки с зажигательной смесью были, их изготовляли в городе, но кто этим занимался, мы не знали. Ясность внесло вот это письмо: «Глубокоуважаемый Михаил Григорьевич! Когда вы писали свою книгу, у вас не возникал вопрос: откуда в Лубнах взялись тысячи противотанковых зажигательных бутылок? Так вот, эти бутылки изготовляли мы своими руками. Их изготовлением занималась наша воинская часть». Письмо было от подполковника-инженера [140] запаса Валерия Михайловича Галлака, который в сентябре 1941 года оказался в Лубнах, куда перебазировался химический полигон Юго-Западного фронта. В. М. Галлак был начальником химической лаборатории полигона. Изготавливались бутылки с зажигательной смесью им вместе с профессором В. С. Кобзаренко по приказу начальника химотдела фронта генерал-майора технических войск Д. Е. Пастухова на местном ликеро-водочном заводе. Лубны были третьим местом, где производились эти бутылки. В начале войны их делали в Киеве, а затем в Золотоноше. Позже в Воронеже и Сталинграде.

К письму была приложена статья В. М. Галлака «Горят фашистские танки», опубликованная в газете Краснознаменного Киевского военного округа «Ленинское знамя». В ней рассказывается о тех, кто занимался массовым производством бутылок с горючей смесью для фронта. Это были героические советские женщины с Киевского, Золотоношского и Лубненского ликеро-водочных заводов. «Труд на этих предприятиях был поистине героическим, - вспоминает В. М. Галлак. - Разливщицы и комплектовщицы фосфоросодержащей жидкости в знойный июль и август 1941 года работали в резиновых костюмах по 10-12 часов. Если кому-либо из тружениц было невмоготу, она просила облить ее холодной водой из шланга и снова становилась к аппарату... Для производства некоторых видов запалов использовалась серная кислота. Как-то разливщица Анастасия Одарченко несла со склада в цех большой открытый стеклянный сосуд, до краев наполненный серной кислотой. По пути кислота стала расплескиваться и течь по щеке, шее, груди и спине. Кислота была остро дефицитным продуктом. Несмотря на адскую боль, Одарченко донесла сосуд до цеха, дала снять его с плеча, и только тогда ей смогли оказать первую помощь. С сильными ожогами ее отправили в госпиталь».

В. М. Галлак сообщил имена некоторых женщин-патриоток, которые изготовляли для нас противотанковые зажигательные бутылки на Лубненском заводе. Это Мария Стриха, Галина Демченко, Мария Коваленко, Екатерина Конькова (теперь Тараненко), сестры Варвара и Галина Кущенко, Мария и Евдокия Бурдым. Мария Никитична Стриха, всеми уважаемая, работает на заводе и сейчас. Галина Кущенко расстреляна фашистами как коммунистка.

Спасибо вам, дорогие женщины из города Лубны, кто в суровую годину помогал нам. [141]

По тылам врага

Шли последние минуты боя под Лубнами. Контратакующие группы, приняв на себя удар, отвлекли внимание немцев от основных сил полка, что позволило майору Врублевскому отдать приказ пограничникам об отходе в Лубненский лес. Не дошло это распоряжение только до нашей роты. Посланный из штаба полка связной пограничник Иван Иваненко не смог передать приказ. На его пути оказались фашистские автоматчики и танки. Иван Иваненко геройски погиб.

Наш участок обороны от села Круглики до дома лесничего растянулся почти на четыре километра. Считалось, что мы находились в резерве командира полка. Но в сложившейся ситуации это определение оказалось неточным. Фронт был повсюду. Мы бились в окружении. Где-то к середине дня, когда часть пограничников уже отошла в лес, над Василенковым полем появилась немецкая авиация. Заглушая артиллерийскую канонаду, орудийный огонь танков, на поле и вблизи наших окопов стали рваться бомбы. Дымовая завеса от бомбовых разрывов плотной пеленой окутала позиции полка. Фашистские танки прорвались к селу Круглики. Отчетливо слышен стук пулеметов. Прямой наводкой бьют танки. Несколько машин обходят глубокий овраг и стремительно приближаются к нам. На дороге и от села Клепачи появились черно-желтые коробки с белыми крестами. С трех сторон танки обходят опорный пункт роты.

Кругом уже никого. Наша оборона молчит. Простая мысль, что мы остались одни, доходит до меня не сразу. Со мной лишь пограничники Макаров, Ердаков, Волков, Цыпин, Дмитриев, Колесников, Шляхтин. Нужно отходить. Передаю по цепи: «Все в овраг!»

Неожиданно в овраге сталкиваемся с женщиной.

- Ваши пошли туда! - показывает она в сторону леса.

С трудом взобрались почти по отвесной стене. Вдогонку слышна отчаянная пулеметная стрельба. Проносятся снаряды. Они рвутся позади и впереди нас. Немцы бьют беспорядочно. Прячась в посевах, попавшихся на нашем пути, мы достигли леса. Здесь на опушке встретили группу пограничников из 9-й роты - десять бойцов во главе с политруком Константином Кузенковым. Все пограничники были ранены, в том числе и Кузенков. Правая рука политрука висела на окровавленном бинте. [142]

На опушке стали рваться снаряды, и мы поспешили укрыться в лесу. Сильный обстрел вынудил нас разойтись в разные стороны.

Здесь, в лесу, нам в руки попала немецкая листовка, на которой изображался участок карты в полосе Юго-Западного фронта с нанесенной на ней окруженной группировкой наших войск. Текст был написан по-русски. В листовке предлагалось сдаваться в плен, выдавать сотрудников НКВД, комиссаров и евреев. Сдавшимся в плен немецкое командование гарантировало жизнь. Любопытно, что в листовке упоминалось о разгроме «сталинской гвардии - 20, 91, 93 и 94-го пограничных отрядов». Я разорвал листовку, а про себя подумал: видно, здорово мы насолили немцам, коль фашистские пропагандисты вспомнили о нас, пограничниках, даже здесь, за Днепром, за тысячу километров от границы.

К вечеру мы набрели на своих. Вместе с майором Врублевским и батальонным комиссаром Авдюхиным в лесу собралось человек сто двадцать - сто пятьдесят.

Задерживаться, однако, здесь мы не могли: не было продовольствия и боеприпасов. У семерых бойцов нашей заставы осталась всего .одна граната. Три патрона сохранилось в обойме моего пистолета и по нескольку патронов у бойцов. Мы не имели связи, не знали, каково теперь положение на фронте, где свои.

Когда совсем стемнело, командир полка и комиссар собрали командиров и довели до нашего сведения принятое ими решение. Суть его состояла в том, чтобы двигаться на север, в направлении села Хитцы, где должны были находиться тылы полка и где можно рассчитывать на пополнение боезапаса и продовольствия. Если в Хитцах наших тылов не окажется, то следует пробиваться еще дальше на север, к армейским тылам в Городище. В случае, если и тут нас постигнет неудача, необходимо форсировать Сулу и идти к Поповскому лесу, раскинувшемуся по берегу реки Хорол. А там, если нужно, форсировать Хорол. Сборный пункт намечался в районе города Ахтырки.

Всю ночь мы шли по лесу и только под утро оказались на его окраине. Сквозь пелену предутреннего тумана просматривалась поляна, на которой отдыхало огромное стадо коров, примерно в километре виднелось село. Подул ветерок, туман расползся. Мы увидели, что село забито немецкими танками, машинами и артиллерией. Гитлеровцы расположились беспечно, никакого охранения, кроме нескольких часовых у дороги. [143]

Впереди ясно вырисовывался лес. Туда и нужно было попасть. Но как незамеченными пересечь поляну? Кто-то из пограничников удивленно спросил:

- Откуда столько коров?

Поразмыслив, пограничник Шляхтин заметил:

- Видно, гнали эвакуированный скот, да немцы отсекли.

Майор Врублевский приказал построить людей и, пригнувшись, без шума пройти мимо стада. Так наши буренушки сослужили нам добрую службу. Мы проскочили почти открытое место под носом у немцев.

Однако не успели мы углубиться в окруживший нас дубняк, как услышали шум моторов. Без команды все залегли по обе стороны дороги. Показалась немецкая танкетка. За ней, метрах в пятидесяти, следовала автомашина с крытым кузовом. У кого-то оказалась связка гранат. Как только танкетка подошла к небольшому мостику, проложенному через лесной ручей, связка полетела под гусеницу. Раздался взрыв, танкетка остановилась. Дружным залпом мы ударили из винтовок по автомашине. Она сползла в кювет. Загорелся брезент и мотор. Из машины стали выпрыгивать немецкие солдаты. Но не успевали они отбежать от машины, как их настигали наши пули.

В этой короткой схватке было уничтожено более двух десятков фашистских вояк. В селе зарычали танки. Пришлось сойти с дороги и углубиться в заросли. Тут и повстречалась нам группа полтавских и лубненских коммунистов - будущих партизан. Они снабдили нас продуктами.

Во второй половине дня 18 сентября мы вышли к Хитцам, но наших тылов там не оказалось. Двинулись в Городище, не зная, сколь драматически складывалась в это время обстановка для всего Юго-Западного фронта. Именно 18 сентября по решению Ставки начался отвод войск 37-й армии из Киевского укрепрайона. Командующий фронтом генерал Кирпонос решил выводить из окружения основные силы фронта. В ночь на 19 сентября двинулся из Пирятина в Городище вместе с Военным советом и штабом Юго-Западного фронта и генерал Кирпонос. Начались бои, когда в схватку с врагом генералы нередко вступали как солдаты. Осколком мины в роще Шумейково, что у хутора Дрюковщина, был убит командующий фронтом М. П. Кирпонос. Но и в этих невероятно трудных условиях много смелых, инициативных командиров во главе значительных сил частей и соединений сумели пробиться сквозь огромную толщу немецких войск и выйти к своим. [144]

В сборнике документов «Пограничные войска в годы Великой Отечественной войны» есть докладная записка начальника войск по охране тыла Юго-Западного фронта полковника Рогатина. Он писал, как выходили из окружения пограничники, оказавшиеся в непосредственной близости от штаба ЮЗФ.

«Прорыв немецкого окружения у с. Городище и успешное контрнаступление у с. Лучки, - сообщал полковник Рогатин, - главные и основные операции, обеспечившие выход и вывод большого количества личного состава различных частей Юго-Западного фронта... В боях у с. Городище, Сенча и Лучки было разбито до батальона пехоты немцев, подбито четыре средних танка, взято и уничтожено два противотанковых орудия, взято два миномета и 80 штук мин, сожжены две грузовые машины, захвачено и уничтожено два склада боеприпасов к автоматам, захвачено четыре мотоцикла и 17 человек немецких солдат и офицеров...»

Не ведая о том, какие события происходили на Юго-Западном фронте, в частности в селе Городище, мы шли туда, надеясь пополнить свой боезапас, а потом продолжать действовать, исходя из обстановки. К полудню встретили наши части, двигавшиеся из Городища. В колонне войск следовали две бронемашины и «эмка», в которой ехал генерал-майор авиации. Врублевский и Авдюхин доложили генералу, и он приказал примкнуть к колонне.

Вскоре гитлеровцы обнаружили нас. Появилась авиация. С разных сторон стали подходить танки и мотопехота врага. Вместе с красноармейцами пограничники полка вступили в бой. Мы били немцев из балок, кустарников, прибрежных камышей. Но силы были слишком неравны. Пришлось рассредоточиться, действовать самостоятельно.

К вечеру небольшая группа пограничников, в которой оказались и бойцы нашей роты, собралась в плавнях на островке при слиянии рек Удая и Сулы. Немецкие моторизованные части двигались по дорогам, обстреливая поля, кустарники и камыши. Не успокоились гитлеровцы и ночью. Фашистские пулеметы не давали улечься тишине. То в одном, то в другом месте пронизывали темень трассирующие стрелы, взлетали в небо ракеты. Не умолкая ни на минуту, на дорогах рычали машины.

Мы лежали в мокрой траве и думали, как пробиваться дальше. Рассвет подкрался незаметно. Гул на дорогах немного утих. Над Удаем и Сулой повис густой туман.

- Надо переправляться через реку, - сказал капитан [145] Рыков и обратился ко мне: - Кто у вас хорошо плавает? Смотрите, в кустах на том берегу две лодки, пригоните их сюда.

- Разрешите самому?

- Давай плыви, - согласился Рыков.

С астраханским рыбаком Макаровым мы пошли к реке. Сула в этом месте неширокая, но глубокая, заросшая у берегов водорослями. Как только мы оказались в воде, одежда на нас вздулась пузырем, а тело обожгли холодные струи. Плыть пришлось почти от самого берега. Водоросли опутывали руки и ноги, тянули ко дну. Мы с трудом одолевали быстрину и, едва волоча ноги, выбрались на противоположный берег.

Началась переправа. Лодки курсировали через реку, перевозя с островка людей. На том берегу сразу начинались огороды. Несколько поодаль стояла покосившаяся хатка, а за ней первые дома села Березоточья. Кое-где уже дымились трубы. Хозяйка старой хатки, пожилая женщина, как будто только и ждала нашего прихода. Она принесла весь свой скудный запас продовольствия и отдала его нам. Мы начали есть, но тут раздались пулеметные очереди. Через наши головы пули полетели на ту сторону реки. Видимо, гитлеровцы обнаружили нашу переправу.

Женщина сказала, что нужно уходить в поле, где росли кукуруза и подсолнух. Перебежав дорогу, мы устремились туда. Сбоку нас прикрывало несколько хат. Но немцы все же заметили движение. Длинная очередь из танкового пулемета врезалась в крышу ближайшего дома. Уходя от огня, мы заскочили в какой-то сад, а затем оказались в посевах подсолнечника и кукурузы. Березоточье осталось далеко позади.

Примерно так же выходили из окружения и пограничники, которых вели майор Врублевский и батальонный комиссар Авдюхин. Переправившись через Сулу, они с боями пробивались сквозь заградотряды противника, уничтожая боевую технику и живую силу врага. Большую помощь оказывали бойцам и командирам местные жители. Они помогали нам всем, чем могли: кормили, указывали броды, переправляли через реки на лодках, оставляли у себя тяжелораненых.

В один из дней мы оказались близ какого-то села. На дневку обосновались в посевах подсолнечника. И тут нас обнаружили женщины - принесли нам еду. От еды отказался только Сергей Цыпин, у которого к этому времени загноилась рана и поднялась высокая температура. [146]

Сергей настолько обессилел, что идти дальше самостоятельно не мог. Было опасение, что у него началось заражение крови, нести его дальше становилось рискованно. Нелегко было расставаться с Цыпиным, но женщины заверили, что они укроют и вылечат его. Сергей Цыпин остался в селе, название которого я не могу вспомнить. Дальнейшая судьба Цыпина неизвестна.

20 сентября, на третий день пути, мы перешли железную дорогу Ромодан - Миргород у станции Дубровка. Было уже темно, однако впереди маячили силуэты домов. Пограничники давно ничего не ели, и капитан Рыков принял решение заглянуть в село. Мы добрались до окраины, в зарослях садов редко стояли хаты, на улицах - ни души. Постучались в крайний дом. Молчание. Пошли дальше: впереди Макаров и я, сзади бойцы нашего взвода, а дальше командир роты капитан Рыков, лейтенант Симонов и пограничники из взвода Белоцерковского со старшиной Парфеновым. Миновав несколько домов, мы оказались в маленьком проулке близ какой-то фермы. И тут, словно из-под земли, перед нами вырос человек. Одет он был в нашу генеральскую шинель, но пилотку опустил на уши. Немец. Он стоял как мумия: растерялся или дремал. Только когда мы, миновав его, удалились метров на сто, он крикнул:

- Хальт!

Старшина Парфенов на оклик дал очередь из автомата. В селе поднялась стрельба, в небо полетели осветительные ракеты, затрещали мотоциклы.

Вначале мы шли в гору, потом спустились в лощину, пока под ногами не захлюпала вода. Позади нас непрерывно стреляли, слышалось урчание машин, мелькал свет фар. Драться с немцами нечем: оружие есть, патронов нет. Единственная граната у меня, на всякий случай. А воды все прибывало, вот уже и идти нет никакой возможности, нас начала затягивать холодная топь. Мы остановились. Никто не мог вспомнить, куда мы двигались - на запад или на восток. Ночь темная, пасмурная, сориентироваться нет никакой возможности. Выход один: стоять в воде до утра.

Когда забрезжил рассвет, мы увидели заболоченную пойму реки. Выбравшись из воды, пошли по краю лощины вдоль дороги. Шли долго. Наконец показалась опушка большого леса. Поспешили к ней. К нашему удивлению, в лесу оказалось много людей - военных и гражданских. Выяснилось, что это и был Поповский лес. [147]

К вечеру капитан Рыков приказал выделить людей и послать их в села за продуктами. От нашего взвода ходили Алексей Макаров и Александр Ердаков. Они принесли хлеба, вареной картошки, огурцов, а заодно разведали, где можно перейти Хорол вброд. Подкрепившись, мы стали пробираться к реке. Хорол дымился холодной испариной тумана. Один за другим пограничники вошли в воду. Вскоре она проникла в сапоги, потом дошла до колен. Выше не поднялась. Река тут и в самом деле оказалась неглубокой, но широкой. Поймы ее, заросшие камышом и осокой, тянулись бесконечно долго. Не помню уж, сколько времени мы шли, но в конце концов под ногами перестало хлюпать. Еще немного, и мы сидели на сухой земле - выливали из сапог воду.

Это занятие нам пришлось неожиданно прервать. Тишину нарушили выстрелы, а над рекой повисли осветительные ракеты. Справа и слева застрочили автоматы. Натянув быстренько сапоги, мы уклонились в сторону. Теперь рядом со мной были только пограничники заставы: Макаров, Ердаков, Волков, Кузьмин, Колесников. Немного позже присоединился Дмитриев, зато где-то отстал Шляхтин. Остаток ночи мы блуждали по полям, пока не набрели на посевы подсолнуха. В них и остались дожидаться рассвета.

Долго тянулся этот сентябрьский день. Вокруг по дорогам двигались немцы, а неподалеку в селе слышен был плач детей. Изредка лаяли собаки, кричали петухи. Под вечер ко мне обратился Макаров:

- Товарищ лейтенант, разрешите в село за харчами? Я колебался. Вдруг в селе немцы? Можно сутки и поголодать. Словно угадав мои мысли, Макаров сказал:

- Да вы не беспокойтесь, товарищ начальник, я между ног у фрицев пройду.

- Ну хорошо, - согласился я. - Только возьмите с собой Колесникова.

Пограничники растворились в вечерних сумерках, а мы остались лежать среди подсолнечника, настороженно прислушиваясь к каждому шороху. Почему-то, когда Макаров ушел, мне припомнился случай, связанный с этим пограничником и происшедший еще до войны. Характера Макаров был не очень строгого: остер на язык, насмешлив, но службу по охране государственной границы нес безупречно. Это и располагало к нему. Уже .вскоре после моего прихода на заставу я стал посылать его старшим наряда. К концу 1940 года на заставу прибыло пополнение - бойцы из внутренних войск НКВД. Естественно, [148] пограничной службы они не знали. И вот однажды, прибыв за получением боевого приказа на охрану границы, Макаров доложил:

- Товарищ начальник заставы, пограничный наряд в составе красноармейцев Шляхтина, Алексеенко и пограничника Макарова прибыл за получением боевой задачи.

Вначале показалось, что он просто оговорился. Но и на следующий день Макаров доложил, что Шляхтин и Алексеенко - красноармейцы, а он пограничник.

- Товарищ Макаров, а чем отличается военная форма на Шляхтине и Алексеенко от вашей?

- Ничем, - ответил он.

- А почему вы только себя называете пограничником? Ведь они тоже числятся в штате нашей заставы.

- Да, это так, - бойко ответил Макаров. - По форме вроде мы ничем не отличаемся, но до настоящих пограничников им еще далеко, товарищ начальник. Они каждый куст за нарушителя границы принимают. Привыкли за сто шагов кричать: «Стой, кто идет?» Никак от этого их не отучишь.

Вскоре Шляхтин, Алексеенко и другие, кто прибыл на заставу из внутренних войск, познали нашу суровую и тревожную пограничную службу, и Макаров перестал подчеркивать свое превосходство над ними. Но в памяти у меня навсегда остался этот эпизод как часть самого Макарова, бесстрашного воина, никогда не унывавшего, не падавшего духом, выполнившего за первые месяцы войны не одно мое поручение, умелого разведчика - настоящего пограничника.

Неожиданно наши посланцы появились с другой стороны.

- Товарищ начальник, - зашептал Макаров, - продукты принесли. Когда шли в село, в подсолнухах в полукилометре отсюда лежал человек.

- Живой или мертвый?

- Живой, - вставил Колесников, - шевелился.

Потихоньку мы прошли эти полкилометра. Макаров дал сигнал, все остановились. Я осторожно раздвинул стебли подсолнуха. Человек, одетый в черную куртку, какие тогда носили военнослужащие мехчастей, и армейскую фуражку, выхватил из кармана наган.

- Свои, - тихо сказал я ему.

- Пусть подойдет один, - отозвался лежащий.

Я подошел.

- Кто вы? - спросил он. [149]

- Пограничники. Я их командир.

Тогда человек с большим трудом поднялся с земли. На его гимнастерке тускло поблескивали два ордена Красного Знамени. В петлицах незнакомца было по четыре шпалы. Он сказал:

- Давайте предъявим друг другу документы.

- Вы видите, я не один, со мной мои подчиненные, - возразил я, но потом решил: пусть и он посмотрит мои документы. Я показал мандат и кандидатскую карточку, он протянул свой партийный билет. Так мы встретились с полковым комиссаром Иваном Никифоровичем Богатиковым.

- Я получил назначение в политотдел 21-й армии, - сказал он. - Со мной туда шли майор и капитан. Но обстоятельства сложились так, что до места мы добраться не смогли. Три дня я нахожусь у этого села. Майор и капитан пошли разведать обстановку и не вернулись.

Мы предложили полковому комиссару выходить из окружения вместе, но признались, что заплутали: прошлой ночью напоролись на немцев и теперь потеряли всякую ориентировку.

Полковой комиссар дал мне компас, и мы, взяв нужный азимут, двинулись на восток. В пути опять в каких-то посевах сделали привал. Макаров достал из наших запасов кусок хлеба и протянул его полковому комиссару. Кусок ли хлеба был тому виной или обстановка, в которой мы оказались, только, взяв хлеб, Богатиков сказал в сердцах:

- Эх, до чего ж ты довоевался, полковой комиссар! Крадешься по родной земле, словно вор.

Мы снова двинулись в путь и через некоторое время набрели на три большие скирды, стоявшие друг от друга на значительном расстоянии. Одну из них приспособили для ночлега. Проще, зарылись в солому и уснули.

Разбудил меня Макаров. Солнце было уже высоко. Впереди, метрах в пятистах, чернел лес, дальше виднелся большой населенный пункт.

- Товарищ начальник, на дальней скирде сидят два солдата.

Действительно, на скирде сидели два солдата, но чьи они, наши или противника, разобрать трудно. Разбудили полкового комиссара, доложили ему, что на дальней скирде замечены наблюдатели.

- Знаете что, - сказал Богатиков, - наши это или чужие, сейчас разбираться недосуг, давайте-ка лучше по одному быстро переберемся в лес, так будет надежнее. [150]

Где ползком, а где бегом мы добрались до леса. Прямо у самой опушки стояли три орудия, рядом лежали ящики со снарядами, тут же паслись кони. Подумалось: орудия и кони брошены при отходе наших частей. Но, осмотрев пушки, мы убедились, что они исправны.

- Вот она, техника, стоит в лесу и бездействует, - возмутился кто-то из пограничников.

Но тут из-за кустов появились красноармейцы с котелками и, растерявшись, уставились на нас. Полковой комиссар Богатиков строго спросил:

- Кто такие? Почему орудия брошены?

Сержант бойко ответил:

- Товарищ полковой комиссар! Ходили получать завтрак на кухню.

- Почему орудия оставили без охраны?

- Да вон же впереди на скирде наши наблюдатели, а у реки кухня и КП командира батареи.

- Ну хорошо, - смягчился Богатиков, - как пройти к вашему командиру?

Лесной тропой мы спустились к реке. При появлении полкового комиссара комбат вскочил и охотно стал объяснять все, что нас интересовало.

- На том берегу Великие Сорочинцы, там штаб нашего кавалерийского корпуса, - закончил он свой рассказ.

Так 22 сентября 1941 года кончилось наше почти недельное скитание по вражеским тылам. В штабе корпуса нам сообщили, что сборный пункт всех выходящих из окружения находится в городе Ахтырке. Приведя себя в порядок и простившись с полковым комиссаром Богатиковым, мы покинули Великие Сорочинцы.

24 сентября я и шесть пограничников заставы прибыли в Ахтырку. Здесь уже собралось около полутораста бойцов и командиров различных отрядов. Нас посадили на поезд и направили в Белгород. Сборный пункт располагался во дворе школы. Пограничники, военнослужащие внутренних войск, осунувшиеся, давно не бритые, с обветренными лицами, в грязном обмундировании и разбитой обуви, ожидали новых назначений.

«Вспоминаю выход из окружения, - писал после войны мой бывший помощник командира взвода сержант В. А. Лебедев. - Я шел босиком, шел в больших галошах, обмотав тряпками ноги, шел снова босиком, укрывал ноги мешковиной, когда на землю выпадал снег... Сильно болели зубы. Были моменты, когда я был готов пустить себе пулю в лоб или лечь на собственную гранату. Но брал себя [151] в руки и шел, понимая, что моя жизнь еще может пригодиться, что надо еще за многое рассчитаться с врагом...» Спустя много лет после окончания войны мы встретились с бывшим секретарем парторганизации 94-го погранотряда политруком Кузенковым. Он рассказал, как пробивался к своим.

- После боя под Лубнами и нашей встречи на опушке леса, - рассказывал Кузенков, - я с десятью ранеными пограничниками направился на медицинский пункт полка. Однако медпункта мы уже не нашли. Зато повстречали в лесу группу лубненских женщин. Увидев наши раны и обмундирование, залитое кровью, они поснимали платки и косынки и, как могли, перевязали нас. Под вечер мы подошли к селу, сплошь забитому немецкими войсками. Убедившись за первые месяцы войны, что с наступлением темноты немцы из населенных пунктов не выходят, мы незаметно обогнули село, заночевали в стогах сена. На наше счастье, на нас набрела группа мальчишек. Я попросил принести йоду и бинтов. Мальчишки быстро выполнили это поручение. Мы обработали друг другу раны и как следует перевязали их.

К утру пришли матери мальчишек и принесли продукты. Мы плотно позавтракали, но кое-что осталось. Тогда одна из женщин повынимала из противогазных сумок противогазы и наполнила их едой.

- Без этих железных коробок вы обойдетесь, - сказала она, - а продукты на дорогу будут не лишние.

- Видно, теперь всем нам крышка, - отозвалась другая. - Вон какая силища идет, вам их не одолеть.

- Рано, мамаша, хоронишь нас, - ответил Кузенков. - Вот подлечимся, соберемся с силами и с лихвой за все расквитаемся с фашистами; побегут они отсюда без оглядки. Ждите, мы обязательно придем.

- Дай-то бог.

Оставаться на день в такой близости от села, которое забито немецкими войсками, пограничники не решились. Простились с женщинами и часа через три оказались в небольшом лесу, где набрели на своих.

- На меня сильное впечатление произвело расположение пограничников, - рассказывал Кузенков. - Они лежали на земле, словно кто их специально уложил по шеренгам - голова к голове, как будто на койках в образцовой казарме. Четко несли службу часовые. Бодрствовали дневальные и командиры. Из них я хорошо помню Афанасия Норова. Посоветовавшись, решили, что моя группа, [152] где все были ранены, пойдет первой. Свой маршрут мы будем отмечать сломанными ветками, клочками бумаги и другими знаками. За нами пойдут остальные.

К вечеру группа Кузенкова подошла к селу, залегла. Из села по полевой дороге выехал мотоциклист. Пограничники натянули через дорогу веревку - так еще в Лубнах мы охотились ночью за немецкими мотоциклистами, - и ничего не подозревавший гитлеровец, мчавшийся на большой скорости, оказался в кювете. Затем, сориентировавшись по звездам, группа пошла дальше.

Так шли и шли, как вдруг услышали лай собак. С рычанием собаки бросились на бойцов. К счастью, у большинства пограничников на плечах были плащ-палатки. Собаки зубами хватали за край палаток, а бойцы отбивались от них сапогами и штыками. Почему-то немецкие солдаты, спустившие овчарок, близко не подошли, видимо, боялись, а постреливали из автоматов издалека. Около часа продолжался этот поединок, пока пограничники не оторвались от преследования.

С рассветом вошли в Поповский лес. Там провели день. От местных жителей узнали, что немцы намереваются прочесать лес. Поспешили к реке. Здесь к ним присоединились старший сержант-авиатор и раненый интендант второго ранга - начальник топографического отдела одной из армий.

Реку Хорол группа Кузенкова форсировала удачно. Ночь оказалась темной. В районе Александровского конезавода перешли железную дорогу, заглянули в находившееся поблизости село. В крайней хате дверь открыл старичок. В доме больше никого не было. Старик нарезал хлеба, поставил стаканы, кувшин с молоком и сказал: «Кушайте побыстрей, неровен час, немцы заглянут». И действительно, только успели перекусить, как появились гитлеровцы. Едва сумели выскочить из дома. Обосновались в стогах соломы. И тут на дорогу выползли немецкие танки. Неожиданно появились наши самолеты. На колонну немецких войск посыпались бомбы. Не выдержав, пограничники закричали «ура!». Бомбы точно настигали цели, и танки буквально разламывались на глазах. Бойцы ликовали.

Ночью группа продолжила свой путь на восток. Форсировали еще какую-то реку и оказались в селе Савенцы. Политрука Кузенкова и интенданта второго ранга доставили к генералу Плиеву. Он попросил подробно рассказать, где шли, что видели. А потом поблагодарил за информацию, [153] приказал накормить бойцов и оказать им необходимую медицинскую помощь.

Хочется отметить исключительную преданность пограничников нашего отряда Родине, их глубокую веру в правоту нашего дела и безусловную победу над врагом. Даже находясь в окружении вражеских войск на временно оккупированной гитлеровцами территории, бойцы и командиры отряда не вешали головы, сохраняли спокойствие, были уверены в силе советского народа, в его огромных возможностях к сопротивлению наглым захватчикам. Вот какую оценку нам дал представитель штаба Юго-Западного фронта генерал-майор Ильин-Мицкевич: «При выходе из вражеского окружения я видел много групп и отрядов, но этот 94-й отряд пограничников оказался исключительно организованным и боевым».

В пермской областной газете «Звезда» 31 октября 1969 года была напечатана статья «Гимн героизму» журналиста АПН Александра Ландышева, в которой рассказывалось о подвиге пограничников 94-го погранотряда. На статью откликнулся бывший пограничник отряда П. В. Мосин: «Непродолжительной была моя служба на заставе в Карпатах. Таким же недолгим был и боевой путь от Карпат до Лубен. После ранения воевал в пехоте, потом был танкистом, десантником, разведчиком, войну закончил артиллеристом на Дальнем Востоке. Пять раз испытал госпитальную койку. Где бы ни воевал, всюду были надежные боевые товарищи. Но никогда не забыть бои в составе нашего погранотряда. Навсегда останутся в памяти и дни, когда небольшая группа пограничников, в которой был и я, охраняла штаб 26-й армии. Вместе со штабом армии мы выходили из окружения. После нескольких атак у местечка Оржицы нам удалось пробить брешь, через которую прошел штаб 26-й армии. В этом бою геройски погибли мои земляки - пограничники Алексей Казанцев и Василий Юдин. Не многие тогда вышли из вражеского кольца. Но и враг платил дорогой ценой».

В сводке политуправления войск НКВД о боевой деятельности и политико-моральном состоянии войск по охране тыла Юго-Западного фронта, находившихся во вражеском окружении в сентябре 1941 года, говорилось: «Выполняя приказ ? 270 народного комиссара обороны, бойцы, командиры и политработники частей вели упорную борьбу в тылу противника и нанесли ему значительный урон. Личный состав войск НКВД, находясь в окружении, все время выполнял самые ответственные задачи. В борьбе [154] с превосходящими силами врага многие бойцы, командиры и политработники проявили героизм, мужество и отвагу... Действуя небольшими группами, пограничники смело пробивались вперед, нанося врагу урон в живой силе и в материальной части. Политаппарат, партийные и комсомольские организации частей и подразделений, находясь в окружении, вели большую работу по укреплению политико-морального состояния, сплочению личного состава и мобилизации бойцов и командиров на выполнение поставленной задачи. В группе политрука Семашко и капитана Татьянина были созданы партийная и комсомольская организации. Непрерывно велась партийно-политическая работа. Батальонные комиссары Авдюхин, Ильин и Леонов, старшие политруки Тараканов, Дорошенко и другие со своими бойцами смело и неустанно дрались с противником. В результате каждый из них вывел из окружения группу пограничников с оружием и боеприпасами».

Пробился с группой бойцов и командир полка майор Ф. И. Врублевский. Через много лет он написал, оценивая все, что пришлось пережить, выдержать бойцам и командирам 94-го погранотряда за первые девяносто дней Великой Отечественной войны: «Я думаю, это был настоящий массовый подвиг двух с половиной тысяч людей. Мне не было известно ни об одном факте трусости, малодушия, ни один из пограничников не сдался добровольно в плен врагу, не поднял рук, не капитулировал, в какой бы сложной обстановке ему ни довелось быть. Пусть же не забудется этот подвиг в сердцах людей...»

За линию фронта

В приказе НКВД Союза ССР от 25 сентября 1941 года говорится: «Ввиду тяжелых потерь с сего числа 94-й пограничный отряд прекратил свое существование». Да, так перестал существовать в сентябре 1941 года как самостоятельная боевая единица наш погранотряд. Но на этом не закончился его боевой путь и боевая история. Из оставшихся в живых и вышедших из окружения бойцов и командиров нашего отряда был сформирован 92-й пограничный полк. Командиром его был назначен майор Ф. И. Врублевский, комиссаром - батальонный комиссар Н. А. Авдюхин, начальником штаба - майор М. К. Кудряшов. Командирами батальонов также стали воины 94-го [155] погранотряда капитан И. В. Бурцев и капитан А. К. Татьянин.

С несколькими бойцами своей заставы я тоже ожидал назначения. Жили в одной из школ Белгорода. Это было большое трехэтажное здание, расположенное в центре города. За несколько дней, что мы провели здесь после выхода из окружения, нас переодели в новое обмундирование, подкормили. Пополнили и боезапас. Спали в классах на полу, положив под голову вещмешок, укрывшись шинелью. Тут же в школе была столовая. Раза два или три я ходил обедать в городскую столовую, которая была поблизости, в нескольких кварталах от нас. Однажды встретил там комиссара Богатикова.

- Тебя не узнать, - сказал Богатиков, оглядев меня. - Ну, как дела?

Я объяснил, что жду назначения.

- Давай ко мне в 21-ю армию, - предложил он.

Я покачал головой:

- Нет, я пограничник и из своего полка никуда не пойду.

Это была последняя встреча с Иваном Никифоровичем, заместителем начальника политотдела 21-й армии. С тех пор наши пути не пересекались. После войны я узнал, что он погиб в конце 1942 года под Сталинградом. В Москве живут двое его сыновей.

Несколько раз в те дни довелось пройтись по улицам Белгорода. Город эвакуировался, но все было спокойно, не видно ни суеты, ни паники. В магазинах шла нормальная торговля. Работала электростанция. В городских репродукторах гремели марши. Была радиоточка и у нас в школе. Мы слушали последние известия, обсуждали положение на фронте. На нашем участке было затишье. И это обнадеживало. Поговаривали, что, возможно, скоро начнется контрнаступление.

В конце сентября меня наконец вызвали в штаб полка. Явился туда, как говорят, в полной боевой готовности: с оружием, планшетом, в теплой куртке, с фляжкой на ремне.

- Как самочувствие? - спросил Врублевский.

- Все в порядке, надоело отлеживаться.

- Сколько с вами вышло из окружения?

- Семеро, - ответил я.

- Вот вам предписание. Своих людей возьмите с собой. Направляетесь в первый батальон к капитану Татьянину. [156]

Выйдя от командира полка, я зашел в комнату, где меня ожидали мои подчиненные - пограничники Макаров, Ердаков, Волков, Колесников и остальные.

- Ну, хлопцы, - сказал я, - собирайтесь, пошли.

Бойцы быстро надели шинели, взяли винтовки, перекинули через плечо патронташи, подцепили к ремням подсумки и гранаты и вслед за мной покинули школу.

На выходе из города в районе Микояновки стоял небольшой заводишко, в котором размещалась одна из рот нашего батальона. Разыскали командира лейтенанта Гаврикова и уточнили, как добраться до села Томаровки, где находился штаб батальона.

Было погожее осеннее утро. На небе ни облачка. Небольшая рощица, что встретилась на пути, стояла притихшая в нежно-золотом убранстве. На дороге не видно ни машин, ни боевой техники. Только изредка попадались подводы, на которых колхозники везли картофель, зерно или ехали на них по какой-то иной надобности. Время от времени с обочин взлетали жаворонки. Вид беззаботных пичуг навевал мирные, спокойные мысли.

Мы бодро шагали вдоль убранных полей, радуясь, что наконец снова будем при деле, что продолжает существовать наш пограничный отряд, только переименованный в пограничный полк, что в общем-то хоть и потеснили нас немцы, однако их «блицкриговские» планы, несмотря на кажущуюся значительность первых успехов, терпели провал.

Давно минул август - последний месяц войны по гитлеровским прогнозам, а не пали ни Москва, ни Ленинград. Бои приобретали для немецких захватчиков невыгодный, затяжной характер. Вот уже два месяца оборонялась Одесса. Враг безуспешно штурмовал Крымский перешеек. Полтора месяца он не мог прорваться на Лужском направлении. Был остановлен на Крайнем Севере, на реках Свирь и Волхов. Чувствовалось - напор гитлеровских войск слабеет. Враг явно выдыхался, хотя и был еще силен.

К вечеру мы остановились в одном из сел на пути к Томаровке. В доме, где жили одинокие старик со старухой, устроились ночевать. Оказалось, что два сына у них на фронте и дочь. А писем нет. В общем, разговорились. Мы рассказали, как идем от самой границы, в каких боях участвовали.

- И ведь живы, соколики, остались, - причитала старая женщина. - Может, и наши живы?

Старик достал фотографии: [157]

- Посмотри, командир, не встречал где этих?

Я взглянул на снимки и покачал головой.

Утром мы продолжали свой путь и во второй половине дня пришли в Томаровку. У входа в село нас встретили патрульные пограничники и придирчиво проверили документы у каждого. Приятно было наблюдать это. Никакой беспечности. Все строго, по-фронтовому, по-пограничному.

У штаба батальона стоял часовой. Снова пришлось доставать и показывать удостоверение личности и предписание.

Капитана Татьянина я видел впервые. Когда вошел в дом, он что-то обсуждал с другими штабными работниками. Прочитав предписание, комбат прищурился и, хитровато улыбнувшись, заметил:

- Видно, вышло недоразумение, у меня все командиры рот есть.

- Но ведь... - я показал на предписание.

Командир батальона еще раз перечитал бумагу и пожал плечами:

- Что-нибудь они там напутали. - И вдруг неожиданно сказал: - А вот командир взвода мне пригодился бы, в первой роте не хватает одного взводного.

Я стоял, раздумывая над создавшимся вдруг положением. Конечно, не очень-то радовала перспектива получить вместо роты взвод. Все-таки я был начальником заставы, а это, если перевести на армейские ранги, командир роты. К тому же участвовал в боях. Видимо, из этого и исходили в штабе полка, вручая предписание. Да вышла какая-то неувязка. Что ж теперь делать? Не спорить же с капитаном Татьяниным, который был тут ни при чем, и не шагать обратно полсотни верст в штаб полка. Взвод так взвод. И махнув рукой, я сказал комбату полушутя-полусерьезно:

- Не важно, в каком ранге быть, лишь бы немцев бить.

Татьянин улыбнулся и сказал, чтобы я нашел младшего лейтенанта Василия Горбунова и доложил ему, что поступаю в его распоряжение. Он был командиром первой роты.

С Василием Горбуновым мы были знакомы по совместной службе сначала в 20-м Славутском, а потом в 94-м Смоленском пограничных отрядах. Родом он был из Куйбышева и до призыва в пограничные войска работал учителем в школе. Буквально перед самой войной закончил трехмесячные курсы младших лейтенантов и уже вскоре стал начальником заставы. Теперь в ходе боевых действий его выдвинули командиром роты. [158]

Я представился Горбунову. Но он махнул рукой: какие уж тут формальности. Почти сразу признался, что командовать ротой и руководить оперативно-служебной деятельностью ему трудновато, и попросил помогать ему. Работали мы дружно. Горбунов был командиром боевым, энергичным, смелым, и это в известной мере возмещало нехватку знаний и опыта.

Политруком в роте был старший политрук Лавренов, спокойный, уравновешенный человек, служивший раньше в 20-м Славутском пограничном отряде секретарем партбюро, а затем в 94-м политруком одной из застав. С ним мы тоже были знакомы. В первых боях Лавренов показал себя с самой лучшей стороны, проявил мужество и храбрость. И заместителем командира роты был также наш однополчанин, человек большой сметки и богатырской силы лейтенант Илья Васильченко, бывший в 94-м погранотряде помощником начальника оперативного поста. Он тоже побывал в боях под Попельней, Елисаветовкой и Лубнами. Командиры взводов были незнакомы мне. Лейтенанта Осаулова призвали из запаса, а лейтенант Рябцев раньше служил во внутренних войсках НКВД.

Я был очень рад, что со мной во взводе продолжали находиться мои подчиненные, пограничники десятой заставы, другие бойцы нашего и соседних погранотрядов, прошедшие, как говорится, сквозь огонь и воду. Моим помощником во взводе был Константин Ильин - бывший старшина одной из застав 92-го Перемышльского отряда, сражавшийся в Перемышле, под Рогами, не раз поднимавшийся в контратаки на врага. Во взвод зачислили Макарова, Колесникова, Волкова, Ердакова. Этих людей я хорошо знал, испытал их в бою, верил в них безгранично. Верил в их бесстрашие, исключительную дисциплинированность, готовность выполнить любой приказ. Ведь все это время они выполняли самые трудные задачи. И в новой обстановке можно было положиться на них.

И в других подразделениях полка продолжали служить бывшие пограничники десятой заставы - старшина Михаил Вершинин, сержант Василий Борисов, Петр Дмитриев и другие. Ни разу не пришлось краснеть за них. Все они самоотверженно выполняли возложенные на них обязанности, проявляли беззаветную преданность делу, а когда наступал трудный час, насмерть бились с врагом и погибали как герои.

В конце сентября обстановка на фронте продолжала оставаться напряженной. Буквально вскоре после того, как [159] мы оказались в Томаровке, стало известно о новом наступлении гитлеровцев, предпринятом на Москву. Оно началось 30 сентября 1941 года. Враг стремился любой ценой окружить и уничтожить наши войска, прикрывавшие столицу. 3 октября 1941 года в речи по радио Гитлер заявил: «48 часов тому назад начались операции гигантских размеров. Они будут способствовать уничтожению врага на востоке. Враг уже разбит и никогда больше не восстановит своих сил». Это хвастливое заявление не учитывало ни возможностей нашего государства, ни возможностей Красной Армии, которая, несмотря на потери, делала свое дело мужественно и стойко.

Мы оказались в стороне от главного удара немецко-фашистских войск. После сформирования 92-й пограничный полк вошел во вновь созданный Юго-Западный фронт. В начале октября немцы в районе Томаровка - Грунь, который прикрывала 9-я кавалерийская дивизия, а ее тыловые рубежи - наш батальон, вели себя тихо. Эту передышку бойцы и командиры дивизии использовали для совершенствования обороны. Им уже пришлось побывать в боях. Именно эта кавалерийская дивизия обеспечивала выход из окружения наших войск в районе Сорочинцев и Савинцев. Она действовала и у Каневских переправ на Днепре, отличилась и в других боях.

Обычно для поиска диверсантов, шпионов, агентов посылалось отделение, с которым шел я или мой помкомвзвода. Мы прочесывали местность, обыскивали леса и рощи, овраги и ложбины, заходили в села. Шли по определенному маршруту, намеченному в штабе батальона или командиром роты. Ночевали в сараях, пустующих домах: таких было немало, люди эвакуировались, уходили в тыл страны.

Пока было все спокойно, мы пользовались телефонной и радиосетью гражданских узлов связи. С помощью этой сети роты и взводы поддерживали связь с своими штабами при выполнении боевых задач. По этим каналам мы слушали и голос столицы нашей Родины Москвы, который вселял в наши сердца уверенность в мощи нашей страны, непобедимости Красной Армии. Последних известий все ждали с нетерпением. Каждое новое сообщение о том, что происходит под Москвой, тотчас доводилось политработниками до бойцов. Тут же доставали географическую карту с передвижными красными бумажными флажками, отмечали линию фронта. Мы, кто первыми принял страшной силы удар врага, хорошо видели, что хотя [160] противник и теснит наши войска, но слабеет с каждым днем.

Однако враг все еще обладал достаточными силами, чтобы вести бои не только под Москвой, но и в других местах огромного советско-германского фронта. В конце октября гитлеровцы потеснили советские войска и на нашем участке. Части 21-й армии, тыл которой мы охраняли, ведя тяжелые кровопролитные бои, также отошли и закрепились западнее Белгорода.

Стояла холодная дождливая погода. Дороги разбухли. 9-я кавалерийская дивизия совершала переход на новый оборонительный рубеж. Взаимодействуя с ней, прикрывая ее арьергарды, мы тоже снялись с места. Шли полями и перелесками. Размягченный чернозем прилипал к сапогам, кони едва волочили ноги по этой разжиженной земле.

В один из вечеров наша рота оказалась в селе Сабынине, нас поразил цвет воды в Северском Донце. Она была какой-то серо-белой. Только приглядевшись, мы увидели на реке утиные и гусиные стаи, а потом услышали их могучий крик. Кто-то спросил политрука Лавренова, откуда в таком маленьком селе столько птицы.

- Видно, это то, что эвакуируют колхозы, - высказал предположение старший политрук и с несколькими бойцами стал спускаться к реке.

Так оно и оказалось. В Сабынине сосредоточились птицеводческие хозяйства из многих эвакуировавшихся колхозов. Колхозники угоняли птицу от врага.

Как только мы оказались в селе, командир роты приказал мне разыскать представителей местных властей. Взяв с собой командира отделения сержанта Кишеневского, я направился в правление колхоза. Оно располагалось в небольшом доме на центральной площади. Когда мы зашли туда, то увидели много людей, что-то оживленно обсуждавших.

- Здравствуйте, где тут найти председателя колхоза или сельского Совета? - спросил я.

Человек, сидевший за столом, ответил:

- Я председатель колхоза, а вот он, - мужчина показал на своего соседа, - председатель сельского Совета. Я подошел ближе.

- А, пограничнички пришли, значит, завтра здесь будут немцы, - заметил сидевший рядом с председателями невысокий человек.

- Ну, это не обязательно, - попробовал возразить я.

Но мужчина добродушно улыбнулся и продолжал: [161]

- Не обижайтесь, поверьте, я-то знаю. От самой почти границы иду. Так что не в первый раз встречаюсь с пограничниками. За вами уж никого не бывает. Вон вчера днем конники через село проскакали, ушли за Северский Донец. Сегодня вы пришли, значит, завтра жди немца.

В словах незнакомца была правда. Пограничники, как правило, отходили последними. Это видели жители многих городов и сел, руководители партийных и государственных органов. Видимо, мужчина, заговоривший со мной, был из западных районов страны, потому таким образом воспринял наше появление.

Как бы подводя итог нашему разговору, я сказал:

- Товарищи председатели колхоза и сельского Совета, вас просит подойти наше командование.

Командир роты Горбунов и политрук Лавренов довели до сведения местных руководителей действительную обстановку и посоветовали все, что можно, эвакуировать за Северский Донец.

- У нас в ставках много рыбы, как с ней быть? - спросил председатель колхоза.

- Ночью спустите воду, а утром раздайте все колхозникам, - порекомендовал политрук Лавренов.

На рассвете рота оставила село. По крутому западному берегу мы спустились к реке. И тут кто-то удивленно спросил:

- Товарищи, а куда же делась река?

Вместо широких плесов, что вчера еще были здесь, шелестели под ногами камыш и осока. Только чуть впереди среди множества небольших квадратных котлованов, как ниточка, вился шириной не более полуметра ручей. Кое-где на илистом дне в темных лужицах прыгали золотистые карпы. Это все, что осталось от рыбного хозяйства колхоза.

Политрук Лавренов объяснил пограничникам, что произошло. А потом, обращаясь к командиру роты, заметил:

- А председатель - молодец. Ни птицы, ни рыбы не оставил немцам.

- Да, крепко поработал, - отозвался лейтенант Горбунов, - да так, что и мы не слышали. Действительно молодец.

- На что ж рассчитывает Гитлер? - неожиданно сказал Лавренов. - Разве может он сломить такой народ? - И сам себе ответил: - Нет, не сможет.

Командир роты согласно кивнул головой.

Мы перешагнули через обмелевший Донец и вступили на разбитую, разбухшую от дождя, который шел и сейчас, [162] полевую дорогу. Часа через два она затерялась среди полей, а потом и вовсе кончилась у почерневших стогов соломы. Дальше пошли полем. Размокший чернозем так лип к ногам, что казалось, к сапогам были подвешены свинцовые пластины. Промокшие до последней нитки и обессиленные, мы заночевали к вечеру в каком-то селе.

К исходу следующего дня рота достигла реки Корочи. Однако и тут мы долго не задержались, поступил приказ отойти к реке Оскол. Где-то впереди нас следовали две роты и штаб нашего батальона. Все чаще на нашем пути встречались свежеотрытые окопы, траншеи, противотанковые рвы, во многих местах наполовину залитые водой. Чувствовалось, что все было подготовлено к обороне, но, видимо, в сложившейся обстановке занимать этот рубеж было невыгодно.

Наш полк снова выходил на охрану тыла 21-й армии. Эта армия была сформирована в апреле 1941 года в Приволжском военном округе. За неделю до вероломного нападения гитлеровской Германии на Советский Союз войска ее стали передислоцироваться на территорию Западного особого военного округа. Война застала большую часть соединений в эшелонах, растянувшихся по железным дорогам от Волги до Днепра. 1 июля 1941 года армия развернулась вдоль Днепра от Могилева до Речицы. А 13 июля начала наступление в направлении Бобруйска. Гитлеровский генерал А. Филиппи в книге «Припятская проблема» писал: «Правое крыло группы армий «Центр» сильно отставало. Оно еще в середине июля задержалось на рубеже Кричев - Рогачев, не будучи в состоянии сломить усиливающееся сопротивление 21-й армии русских севернее Гомеля...» Теперь 21-я армия закреплялась на берегах Северского Донца.

Штаб батальона и наша рота обосновались в райцентре Чернянка Курской области. Это был большой поселок городского типа с одноэтажными деревянными домами. В нем находились руководство Чернянского района, два правления колхозов и два сельских Совета. Приближались дни праздника 24-й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции. Жители Чернянки готовились встретить праздник. Они приводили в порядок дома, белили их, подметали дворы, улицы.

Для нас эти дни были наполнены заботами. Только что в штаб батальона поступили данные о том, что в селе Гнилуши появилась группа подозрительных людей. Наш взвод [163] подняли по тревоге. Мы поспешили в указанное село. Опросили местных жителей, беседовали с председателем колхоза, все заявляли: да, были, забрали продукты и ушли, а куда - никто не знает.

Четыре дня мотались мы по округе, пока наконец не напали на след этой группы. Диверсанты отстреливались, но в конце концов были вынуждены сдаться.

Мы вернулись в Чернянку 6 ноября во второй половине дня. На многих домах висели красные флаги, а в центре города, на площади, виднелись лозунги. Бойцы и командиры роты располагались в здании одной из школ. Там остановились и мы. С нетерпением все ждали вечера. Взоры пограничников были устремлены на стену, где висел громоздкий черный репродуктор. Вот-вот местный радиоузел должен был начать трансляцию. Что-то скажет Москва? Наконец в громкоговорителе раздался легкий треск, а затем голос диктора объявил:

- Внимание, говорит Москва.

Все затаили дыхание. Начиналось торжественное заседание Московского Совета депутатов трудящихся с партийными и общественными организациями Москвы. Еще несколько мгновений, и из динамика послышался знакомый глуховатый голос. Чеканя каждое слово, Сталин говорил об итогах первых четырех месяцев войны, о провале гитлеровского плана «молниеносной» победы, причинах временных военных неудач Красной Армии, задачах, которые встают перед армией и советским народом.

«Немецкие захватчики хотят иметь истребительную войну с народами СССР, - говорил Сталин. - Что же, если немцы хотят иметь истребительную войну, они ее получат...

В отличие от гитлеровской Германии Советский Союз и его союзники ведут войну освободительную, справедливую, рассчитанную на освобождение порабощенных народов Европы и СССР от гитлеровской тирании... Но чтобы осуществить эти цели, нужно сокрушить военную мощь немецких захватчиков... необходимо, чтобы наша армия и наш флот имели деятельную и активную поддержку со стороны всей нашей страны... чтобы вся наша страна и все народы СССР организовались в единый боевой лагерь, ведущий вместе с нашей армией и флотом великую освободительную войну за честь и свободу нашей Родины, за разгром немецких армий.

В этом теперь задача.

Мы можем и мы должны выполнить эту задачу...» [164]

Свой доклад Сталин закончил словами:

- Наше дело правое, победа будет за нами!

Мы аплодировали, кричали «ура!», чувствовали себя так, словно бы находились там, на торжественном заседании в Москве. Весь вечер были под впечатлением прослушанной речи. И кто-то вслух обронил мысль, которая потом долго обсуждалась между бойцами и командирами, - будет ли завтра традиционный парад войск на Красной площади? Большинство сходилось на том, что ввиду исключительности сложившейся под Москвой ситуации парада не будет, не до парадов, мол, сейчас, надо бить немцев.

Каково же было наше удивление наутро, когда мы услышали потрясающую новость: парад войск на Красной площади состоялся! В полной боевой готовности проходили через Красную площадь мимо Мавзолея В. И. Ленина части и подразделения, чтобы отсюда сразу направиться на фронт. Мы слышали в репродукторе, у которого опять собрались все, мерную поступь полков, могучий рокот танковых моторов и внимали тому, что происходило в родной Москве, как предвестию грядущих побед.

В Чернянке на площади тоже состоялся митинг, на котором выступил представитель райкома партии и кто-то из колхозников. На митинг собрались и все свободные от службы бойцы нашего батальона. На трибуне стоял капитан Татьянин. Настроение у нас было праздничное, приподнятое. Долго в этот день на центральной площади Чернянки играла музыка.

В первых числах ноября наступление противника под Москвой было остановлено почти на всех направлениях, что заставило гитлеровцев вновь подтягивать резервы и готовить новый бросок к столице нашей Родины. Он начался в середине ноября и продолжался до первых чисел декабря. Стала окончательно очевидной безнадежность всех попыток врага овладеть советской столицей. Наступление на Московском направлении разбилось о неприступную стойкость советских воинов. Противник понес огромные потери.

Части 21-й армии на берегах Северского Донца приостановили наступление противника. Фронт на этом участке стабилизировался. 1 декабря 1941 года командующий 21-й армией генерал-лейтенант В. Н. Гордов приказал командиру 92-го погранполка майору Ф. И. Врублевскому сформировать из бойцов и командиров полка истребительный отряд для действий в тылу врага. Командиром этого [165] отряда был назначен капитан Татьянин, военкомом - старший политрук Тарасенков. Отряд состоял из 116 человек. В нем было 11 коммунистов и 71 комсомолец. Парторгом отряда назначили младшего сержанта Слейчукова. В каждом взводе находился комсомольский организатор. Командирами взводов стали старший лейтенант Чашкин, лейтенант Фоменко и лейтенант Горбунов. Из нашего взвода в истребительный отряд ушли два пограничника: пулеметчик Пятунин и его второй номер.

4 декабря 1941 года в 4 часа отряд на автомашинах выехал в город Корочу, где дислоцировался штаб 21-й армии. В восемнадцать часов была получена задача от командарма: пройти незаметно в тыл врага, в Кисловский лес около села Гостищева, и устроить засаду на вероятных путях передвижения немецких войск. Срок операции - трое суток.

Стояли тридцатиградусные морозы. Мела пурга. Чтобы автоматы и пулеметы не отказали в бою при таком холоде, бойцы наполнили фляги спиртом для промывки затворов и подвижных частей пулеметов. Ночью выпал густой снег. Истребительный отряд благополучно перешел через линию фронта и достиг Кисловского леса, где повзводно окопался на опушке в снегу. В одном из донесений командира полка говорится: «В 14.30 из села Гостишево показалась небольшая группа бойцов и командиров Красной Армии, выходившая из окружения. Эта группа с боем отошла в лес, где находился отряд пограничников. Горстку бойцов численностью в 20 человек преследовало около двух батальонов немцев. Противник прижал их к лесу, а затем окружил».

Немцы были уверены, что в лесу находятся только эти бойцы. О том, что здесь сосредоточился истребительный отряд, гитлеровцы не подозревали. Когда окружение отходивших красноармейцев они посчитали законченным, один из немецких офицеров, приблизившись к лесу, крикнул: «Рус, сдавайся! Вы окружены. Комиссары и коммунисты, выходи вперед и вправо, остальные влево...» Первым же выстрелом незадачливый фашистский оратор был убит.

Истребительный отряд, занимавший круговую оборону, стойко отразил шесть атак, предпринятых противником. Каждый раз пограничники встречали врага дружным прицельным огнем. Все попытки гитлеровцев сжать кольцо окружения и уничтожить находившихся в нем бойцов не удались. Личный состав истребительного отряда сражался [166] отважно и умело. А затем капитан Татьянин и старший политрук Тарасенков подняли бойцов в атаку. Вражеское кольцо было прорвано. Противник в панике бежал. На поле боя осталось более 200 убитых и раненых фашистов. Истребительный отряд потерял пятерых бойцов, четверо были ранены. Всех раненых эвакуировали и направили в госпиталь.

Обо всем этом я узнал от своего подчиненного Пятунина, благополучно вернувшегося во взвод. Отыскав меня, он доложил, что прибыл после выполнения специального задания в тылу врага. Я попросил Пятунина рассказать о действиях истребительного отряда всему взводу. Бойцы с интересом слушали его и высказывали пожелание в следующий раз тоже пойти во вражеский тыл в составе истребительного отряда.

Высокую оценку действиям пограничников дал командующий 21-й армией. Он приказал всех участников боя представить к награде. Был награжден и пулеметчик Пятунин и его второй номер. В конце декабря всех представленных к награде вызвали в штаб полка. Из Корочи два наших пограничника вернулись с медалями «За отвагу».

В начале декабря мы узнали о контрнаступлении под Москвой, а к середине месяца - о первых его итогах. Войска Калининского, Брянского, Западного и Юго-Западного фронтов успешно осуществляли первую в ходе Великой Отечественной войны крупную наступательную операцию, имевшую стратегическое значение и исторические последствия. В результате упорных боев советские войска освободили от немецко-фашистских захватчиков 11 тысяч населенных пунктов, в том числе города Калинин и Калугу, ликвидировали опасность окружения Тулы. Враг был отброшен от Москвы на 100-250 километров. Отпала непосредственная угроза столице нашей Родины. Гитлер потерпел первое крупное поражение во второй мировой войне. Миф о непобедимости немецких армий был окончательно развеян.

В конце декабря 1941 года Военный совет 21-й армии решил послать в тыл врага еще один, более многочисленный истребительный отряд. В него вошло свыше ста пограничников и более двухсот бойцов Красной Армии во главе с капитаном Закатовым. Окрыленные победами под Москвой, бойцы с большим воодушевлением отправлялись на выполнение ответственного задания. Возглавил истребительный отряд капитан Николай Викторович Бурцев, [167] о котором, как помнит читатель, упоминал в своем письме Саша Зайцев, юный разведчик, которого капитан Бурцев посылал в город Лубны.

Н. В. Бурцев, уроженец города .Коврова, был призван в армию в 1932 году. Окончил пограничное училище. Служил начальником заставы. В 94-й пограничный отряд Николай Викторович прибыл в марте 1940 года после окончания Военной академии имени М. В. Фрунзе. Грамотный, смелый, хорошо ориентирующийся в сложной обстановке, он быстро принимал продуманные, правильные решения. К началу войны Бурцев был комендантом второй комендатуры, которая дислоцировалась на станции Сянки. Он только вступил в должность, а через несколько дней в лесу у села Россохач появилась банда из 27 человек, пытавшаяся прорваться за границу. Капитан Бурцев принял непосредственное участие в операции. Банду окружили и ликвидировали. Исключительное мужество, выдержку и отвагу, умение в руководстве комендатурой проявил капитан Бурцев в Галиче и под Попельней. Особенно отличился его батальон при обороне города Лубны. Столь же мужественно вел он себя и при выходе из вражеского окружения, пробившись с пограничниками к Белгороду. Вот этому человеку и поручили возглавить новый рейд в тыл врага.

В донесении штаба полка в управление охраны тыла Юго-Западного фронта говорится: «27 декабря 1941 года в 15.30 командующий 21-й армией отдал приказ истребительному отряду в ночь с 28 на 29 декабря просочиться через линию фронта, выйти в район урочища Становое, оседлать шоссе Харьков - Белгород - Курск, уничтожать проходящие резервы противника на этой дороге. Срок операции в тылу врага - трое суток. По выполнении задачи истребительный отряд сосредоточивается в местечке Короча. Готовность отряда к 18 часам 28 декабря».

Майор запаса Заварзин, проживающий в городе Ижевске, написал мне: «В то время я служил в третьем батальоне 92-го полка. Наш батальон и штаб полка располагались в Короче. Помню, шло формирование истребительного отряда. Я тоже вызвался добровольцем. Командовал нашим батальоном капитан Бурцев, военкомом был старший политрук Постников, парторгом - политрук Терехов, а командирами взводов: автоматчиков - старший лейтенант Шумаков, станковых пулеметов - лейтенант Филоненко, стрелкового - лейтенант Шаманский. [168]

Нам выдали белые маскировочные халаты. Командиры и бойцы готовили оружие. Было очень холодно. Затворы и все подвижные части автоматов, винтовок и пулеметов протирали спиртом.

28 декабря командование отряда поставило нам задачу Вечером мы направились в штаб армии. Там нас объединили с батальоном Красной Армии.

Линию фронта мы миновали спокойно. Сказывался опыт, который был приобретен во время боевых действий в окружении. Все пограничники горели желанием быстрее встретиться с фашистами и дать им по зубам.

Немцы в то время в основном держались сел и деревень, превратив их в свои опорные пункты. А промежутки прикрывали заграждениями, минировали или держали под огнем артиллерии, минометов и пулеметов. Но к моменту нашего перехода выпал большой снег. Особенно много его намело в балки и овраги. Заграждения потеряли свое значение. Разведка, высланная в места, через которые пролегал путь истребительного отряда, обнаружила «бреши» во вражеской обороне. Всю ночь отряд шел оврагами и перелесками».

В шесть часов 29 декабря пограничники и бойцы Красной Армии вошли в хутор Калинин. Хуторяне были удивлены, откуда в тылу у немцев появилось столько наших бойцов. Они охотно угощали пограничников всем, что имели. И как бы невзначай спрашивали: «Что, наши выгнали немцев из Белгорода, теперь они больше не придут сюда?» И рассказывали о своей тяжелой доле. Особенно жаловались на старосту, который, по их словам, был предателем и активным пособником немцев: забирал скот, выдавал советских активистов. При Советской власти он был судим, а вот теперь работал на врага.

Капитан Бурцев поручил старшему лейтенанту Коваленко проверить эти данные. Все подтвердилось. С великим усердием и злорадством староста отбирал у своих односельчан скот, хлеб, шубы, валенки - словом, все, что мог, и передавал это немецкому командованию. Предателя тут же судили. Покидая гостеприимный хутор Калинин, пограничники взяли с собой и кровопийцу старосту. В нескольких километрах от села ему был зачитан приговор - расстрел. Приговор, объявленный старшим лейтенантом Коваленко, был тут же приведен в исполнение.

В заданный район истребительный отряд пришел уже засветло. Остановились в лесу недалеко от шоссе. Выслали [169] дозоры, разведку. Командиры решали, как лучше выполнить боевую задачу и парализовать движение немецких войск на важной магистрали Харьков - Белгород - Курск. К 8 часам утра 30 декабря пограничники и бойцы Красной Армии заняли позицию на опушке большого леса у хутора Берегового в тридцати километрах севернее Белгорода. Ближе всего к дороге расположился взвод автоматчиков, которым командовал старший лейтенант Шумаков. Шумаков приказал вырезать несколько пролетов телефонной линии, соединявшей Белгород с Обоянью.

Участник этого рейда сержант Бондаренко, продолжавший потом службу в подразделении, которым я командовал, рассказывал:

- В истребительном отряде я находился во взводе Шумакова. Мы занимали круговую оборону в лесу. Старший лейтенант расположил на опушке наблюдателей, остальные бойцы окопались. В центре обороны был командный пункт отряда. Мы не знали точно, откуда ждать противника - от Белгорода или от Обояни, но понимали, что гитлеровцы обязательно появятся на дороге, так как поля и леса были заметены снегом. Не помню, сколько пролежали, как наши наблюдатели доложили:

- По дороге из Обояни приближается автомашина.

- Огня без команды не открывать! - приказал старший лейтенант Шумаков.

Расстояние между машиной и взводом быстро сокращалось. Сто, пятьдесят метров. Пора! Шумаков дает сигнал - огонь!

В упор ударили автоматчики и пулеметчики. Двенадцати гитлеровских захватчиков не стало. И снова наступила морозная тишина. Бойцы переговаривались:

- Эх, маловато мы их рубанули.

В 15 часов теперь уже от Белгорода к лесу приблизились две вражеские автомашины. У разрушенной линии связи немцы остановились, сошли с машин, стали выяснять, почему порваны провода.

- Огонь! - скомандовал своим станковым пулеметчикам лейтенант Филоненко.

Одна за другой падали серые фигурки фашистов на заснеженную курскую землю. Факелами вспыхнули автомашины. Застыла невдалеке и легковушка: опустил голову на «баранку» шофер, вывалился из дверцы немецкий офицер. И опять все затихло. Бойцы притащили мешок со служебной почтой и письмами гитлеровских вояк. [170]

В донесении штаба полка говорится: «16.00. От Белгорода на дороге обнаружена вражеская колонна: броневик и семь автомашин с пехотой. Колонна остановилась в четырехстах метрах от залегших пограничников. Броневик открыл огонь. До двух рот вражеских солдат развернулись в цепь и атаковали юго-западную опушку леса. В ожесточенном бою противник был деморализован и в панике бежал к селу Пеньки, оставив более 140 убитых и раненых».

Истребительный отряд капитана Бурцева поставленную командованием задачу выполнил. Пограничники и бойцы Красной Армии сосредоточились в урочище Становом. Ночью отошли на восток. Отряд вновь оказался в хуторе Калинине, расположенном вдали от проезжих дорог. После бессонных ночей и напряженного боя люди устали, промерзли. Было решено дать личному составу отдохнуть и ближайшей ночью выйти к своим. Выставив боевое охранение, капитан Бурцев остальным разрешил расположиться в домах.

Мела вьюга. Стоял лютый мороз. Трудно было предположить, что в такой глуши противник нападет на след отряда. Но это случилось. Усиленный пехотный батальон гитлеровцев скрытно подошел к хутору. Фашисты ворвались на юго-восточную окраину села, где располагались красноармейцы. Завязался ожесточенный уличный бой. Пограничники под командованием капитана Бурцева поспешили на помощь бойцам капитана Закатова. Смелой и решительной контратакой немцы были выбиты из хутора. Тогда фашисты, блокировав выходы из населенного пункта, стали методически обстреливать его из минометов.

Капитаны Бурцев и Закатов решили прорвать кольцо окружения. Они подняли бойцов в атаку. В нескольких местах заслоны были смяты. Отряд с боем вышел к станции Тетервино и там пробился через вражескую оборону к боевым порядкам 84-й стрелковой дивизии. В донесении о результатах этой операции сказано: «Истребительный отряд двое суток удерживал магистральное шоссе Белгород - Курск. В бою уничтожено более трехсот гитлеровцев, сожжено тринадцать автомашин, захвачен мешок с важными служебными документами. В бою отличились капитан Бурцев, старший лейтенант Филоненко, сержанты Бондаренко, Сергеев, бойцы Филиппов, Морозов, Воробьев, Маликин, заместитель политрука Слепчиков и оружейный мастер сержант Астахов. Все они командующим 21-й армией представлены к правительственным наградам. [171]

Начальник охраны тыла Юго-Западного фронта генерал-майор Рогатин».

При выполнении этой боевой операции в тылу врага геройски пали командир отряда капитан Бурцев, политрук Терехов, лейтенант Шаманский и еще восемь бойцов, имена которых установить не удалось.

Осенью и зимой 1941 года в тылу немецких войск действовало большое количество истребительных отрядов, батальонов и даже полков. Одним из таких полков, сформированным в октябре 1941 года, командовал полковник А. Я. Махоньков, бывший до войны начальником 94-го пограничного отряда. 7 ноября 1941 года полк участвовал в параде на Красной площади в Москве, а 9 ноября первые группы истребителей были направлены в тыл врага. Первым перешел линию фронта истребительный отряд капитана Моисеева, перерезавший Минское шоссе. Затем такие же отряды начали действовать в районах Рузы, Дорохова, Рогачева, Наро-Фоминска. Только в район Можайска с 6 декабря 1941 года по 4 января 1942 года было послано более тридцати истребительных отрядов. Истребители уничтожили здесь триста тринадцать гитлеровцев, одно тяжелое орудие, шестнадцать грузовых и пять легковых машин, перерезали более чем в двухстах пятидесяти местах телефонную связь и не раз захватывали важные документы противника. Пограничники выполняли в этот период и еще одну важную боевую задачу. Речь идет о наших снайперах, которые находились непосредственно в боевых порядках частей Красной Армии, нанося врагу ощутимый урон.

Так в боевых порядках 21-й армии два месяца лежали на заснеженных полях Белгородчины наши пограничные снайперы, выслеживая гитлеровцев. Каждый день они увеличивали счет уничтоженных фашистов. За убитых наших товарищей, за разрушенные города и села, за кровь и слезы матерей мстили они врагу, внося свою лепту в разгром немецко-фашистских захватчиков. Всего снайперы нашего 92-го полка уничтожили более трех тысяч солдат и офицеров противника.

Пограничные снайперы успешно действовали и на других участках огромного советско-германского фронта, истребив за короткое время десятки тысяч фашистских солдат и офицеров. Пограничники-снайперы были отмечены специальными приказами командующих армиями, многие из них награждены орденами и медалями. [172]

На новых рубежах

Еще 29 июня 1941 года Совет Народных Комиссаров СССР и Центральный Комитет ВКП(б) заявляли, что в навязанной нам войне с фашистской Германией решается вопрос о «жизни и смерти Советского государства, о том, быть народам Советского Союза свободными или впасть в порабощение». В этом письме Центральный Комитет партии и Советское правительство предостерегали партийные, советские, профсоюзные, комсомольские организации и их руководителей от благодушия и беспечности, требовали быстро и решительно перестроить всю свою работу на военный лад. Особое внимание уделялось укреплению тыла Красной Армии. Предлагалось подчинить интересам фронта всю деятельность, обеспечить усиленную работу всех предприятий, разъяснить трудящимся их обязанности и создавшееся положение, организовать охрану заводов, электростанций, мостов, телефонной и телеграфной связи, вести «борьбу со всякими дезорганизаторами тыла, дезертирами, паникерами, распространителями слухов, уничтожать шпионов, диверсантов, вражеских парашютистов...».

Почему так остро встал вопрос во время Великой Отечественной войны об укреплении тыла, наведении в нем порядка, мобилизации всех сил народа на разгром врага? Потому, что от состояния советского тыла целиком теперь зависели успехи Красной Армии. Начиная войну против нас, главари гитлеровской Германии делали ставку не только на танки, самолеты и пушки. Они надеялись подорвать наше государство и изнутри, дезорганизовать советский тыл, лишить фронт самого необходимого. В дезорганизации тыла Красной Армии особая роль отводилась разведывательным и контрразведывательным органам.

Накануне войны деятельность разведки врага была направлена на сбор разнообразных данных о военных возможностях Советского Союза, на создание «пятой колонны», обеспечение внезапного нападения на СССР.

В ходе войны разведывательно-подрывная деятельность на нашей территории и в тылу действующих армий приобрела еще больший размах. Агентам врага удалось добыть для немецкого командования кое-какие сведения о советских войсках на фронте, их ближайшем тыле и осуществить ряд диверсионных акций. Так в первые недели августа 1941 года на Кировской и Октябрьской железных дорогах было совершено несколько диверсий. [173]

В основном в прифронтовой полосе действовала военная разведка гитлеровцев - абвер. Абвером была создана на советско-германском фронте довольно широкая сеть разведывательных органов. К ним относились главный штаб «Валли» с подчиненными ему многочисленными разведывательными, диверсионно-террористическими и контрразведывательными абверкомандами. Специальный штаб - «зондерштаб «Россия» для координации деятельности различных ведомств по экономическому шпионажу и проведению карательных мероприятий. Разведывательно-диверсионные школы, специальные лагеря, в которых подбиралась и вербовалась агентура. Особую роль выполняли войсковые части абвера - дивизия «Бранденбург-800», полк «Курфюрст», батальоны «Бергман» и «Нахтигаль», солдаты которых были переодеты в форму советских военнослужащих, сотрудников органов государственной безопасности и милиции.- Отрядам и группам этих частей ставилась задача проникать в ближайшие тылы действующей Советской Армии, захватывать переправы и важные военные объекты, взрывать коммуникации, сеять панику.

В 1971 году в журнале «Москва» был опубликован дневник С. Владимирова - одного из тех, кто пошел в услужение к фашистам. В своих записках бывший следователь гестапо рассказал и о деятельности «зондерштаба «Россия»», с отдельными сотрудниками которого ему пришлось близко столкнуться. После войны С. Владимиров, попросивший редакцию не называть его настоящей фамилии, скрылся в Южной Америке. Все это время он хранил записные книжки, которые вел, работая в гестапо. Теперь он решил предать их гласности. Редакция предпослала «Запискам» свой комментарий, в котором говорится, почему появилась эта публикация: «Но главное не в личности С. Владимирова и не в том, что его побудило на склоне лет нарушить обет молчания, а в содержании «Записок». Они проливают свет на одну из самых грязных страниц в истории НТС...»

Около пятисот человек служили целям «зондерштаба «Россия»». Они занимались разведкой и карательной деятельностью на оккупированной территории Советского Союза. Это был подсобный аппарат немецкой военной машины, опасный своей озлобленностью и чрезмерным усердием. Во главе «зондерштаба» стоял полковник Регенау-Смысловский, бывший начальник контрразведки врангелевской армии. Начальниками отделов были полковник [174] Шаповалов, член руководства так называемой организации «Народно-трудовой союз» (НТС) Вюрглер, бывший царский поручик Бондаревский.

Один из них - Вюрглер, рассказывая автору дневника о своей жизни, говорил, что в июньские дни 1941 года главное управление имперской безопасности Германии провело переговоры с НТС об участии в войне против Советского Союза.

- С той поры каждый из нас и вся организация идем в ногу с гестапо.

Войдя в состав «зондерштаба «Россия»», эта организация верой и правдой служила фашистам.

«Бранденбург-800» было специальным диверсионным подразделением, сформированным в 1940 году в Бранденбурге. В нем было несколько рот, предназначавшихся для разных стран, с которыми гитлеровская Германия намеревалась вступить в войну. Но особое место отводилось роте, которой предстояло действовать на территории Советского Союза. Через некоторое время батальон «Бранденбург-800» был преобразован в полк, а затем стал дивизией. На советскую территорию вступил полк особого назначения, который непосредственно подчинялся начальнику одного из управлений гитлеровской разведки. К числу задач, стоявших перед этим формированием, - показал Международному военному трибуналу в Нюрнберге один из агентов гитлеровской тайной службы Э. Штольц, - относились захват важных объектов, в основном военных, и их удержание до подхода передовых частей немецких войск. В ходе подготовки нападения Германии на Россию командование полка «Бранденбург» также занималось предметами обмундирования и оружием Красной Армии и формировало отдельные подразделения из немцев, владеющих русским языком.

В первые недели и месяцы войны диверсанты из «Бранденбурга» и других подобных диверсионно-разведывательных организаций, взаимодействуя со своими наступающими войсками, проникли в наш тыл. Они воспользовались тем, что, когда части Красной Армии отходили с боями, вместе с ними нередко уходили и жители многих городов и сел. Вот этот поток беженцев, эвакуацию раненых советских бойцов с фронта и использовала гитлеровская разведка для засылки своих агентов, шпионов, подрывников в тыл действующих армий. Гитлеровской разведке, как известно, не удалось выполнить поставленные задачи полностью. Заправилы фашистской Германии не учли ни [175] морально-политическое единство советского народа, ни прочность нашего тыла, ни силы и возможности советских органов государственной безопасности. Враги просчитались. Верные своему патриотическому долгу, советские люди проявляли высокую бдительность, разоблачали и уничтожали вражеских шпионов и их пособников всех мастей, как бы хитро они ни маскировались. С началом войны Коммунистическая партия и Советское правительство приняли ряд эффективных мер по перестройке органов государственной безопасности, внутренних войск НКВД, милиции применительно к условиям военного времени. Многое было сделано и для того, чтобы мобилизовать советских людей на борьбу с вражескими агентами, диверсантами и парашютистами. В местностях, объявленных на военном положении, вводился строгий порядок.

Огромную работу в этом направлении в тылу действующей армии проделывали пограничные батальоны и полки, а также войска НКВД.

В положении от 13 марта 1942 года «О пограничных войсках СССР, охраняющих тыл действующей Красной Армии» говорится: «Охрана тыла фронтов организуется распоряжением Военных советов фронтов и выполняется войсковыми частями и тыловыми учреждениями НКО и специально выделенными для этой цели пограничными частями войск НКВД СССР. На пограничные войска НКВД, охраняющие тыл действующей Красной Армии, возлагается:

Борьба с диверсиями, шпионажем и бандитизмом, с мелкими отрядами и группами противника, проникающими для забрасывания в тыл (автоматчиками, парашютистами, сигнальщиками и пр.). В особых случаях по решению Военного совета фронта на пограничные войска НКВД может возлагаться охрана коммуникаций на определенных участках. Состав пограничных войск НКВД по охране тыла действующей Красной Армии по каждому фронту в отдельности определяется Генеральным штабом Красной Армии и НКВД СССР».

Такова вкратце история создания пограничных войск по охране тыла фронта, которые, по сути дела, охраняли подвижную границу от Заполярья до берегов Черного моря. По приказу Военных советов фронтов пограничным частям определялись полосы для несения службы. Как правило, заставы первого эшелона располагались на тыловых рубежах дивизий, штабы батальонов, полков и заставы [176] второй линии - на тыловых рубежах армий. Как и на границе в мирное время, подразделения пограничных войск по охране тыла выставляли в указанных им районах все виды пограничных нарядов. Охрана тыла фронта была непрерывна как по времени, так и по пространству. В зоне действия пограничных частей все местные органы НКВД и милиция переходили в оперативное подчинение командования этих частей. В городах и селах вводился прифронтовой режим, который устанавливал Военный совет фронта. Все это было подчинено одной цели - борьбе с вражескими разведчиками, разгрому гитлеровских войск.

Однажды, побывав в Центральном государственном архиве Советской Армии, я нашел донесение штаба нашего 92-го погранполка от 11 декабря 1941 года: «Стало известно, что в районе села Плющиха, в 60 километрах от населенного пункта Чернянка скрывается группа неизвестных - 11 человек. Наряд под командованием лейтенанта Паджева в специальном тайнике под стогом соломы задержал эту группу».

Донесение напомнило об одном эпизоде, о котором хочется рассказать. При отходе советских войск из района Волчанска и Белгорода между нашей и немецкой обороной, проходившей по западному берегу Северского Донца, образовалась ничейная полоса от тридцати до пятидесяти километров шириной. Во многих селах, оказавшихся в этой полосе между реками Оскол и Северский Донец, наступило так называемое «безвластие». Большинство советских и партийных органов эвакуировалось из этого района. Однако к декабрю 1941 года фронт на Юго-Западном направлении стабилизировался и части 21-й армии продвинулись на запад и заняли оборону по восточному берегу реки Северский Донец. Таким образом, «ничейная» земля опять стала нашей, и подразделения 92-го пограничного полка, охранявшие тыл 21-й армии, продвинулись вперед. В один из дней мы получили от местных жителей сообщение о том, что в период «безвластия» по селам ходила группа, одетая в форму красноармейцев. Возглавлял ее человек в форме советского старшины. Силой оружия они отбирали у местных жителей продукты. Мы стали разыскивать неизвестных. В одной из деревень председатели сельского Совета и колхоза показали любопытный «приказ», расклеенный в ближайших селах. В «приказе» говорилось, что за сопротивление в снабжении продовольствием оба председателя приговариваются к смертной казни через повешение, а их дома и имущество предаются сожжению. Однако привести [177] приговор в исполнение помешали части Красной Армии, выдвинувшиеся к берегам Северского Донца.

- Обычно эти странные люди останавливались в соседнем селе, в доме двух женщин, где устраивали кутежи, - сказал председатель сельского Совета. - Там их и ищите.

Ночью мы появились в названном селе. В доме, что стоял на окраине, женщины подтвердили, что действительно к ним приходили какие-то неизвестные, одетые в красноармейскую форму. Говорят то по-немецки, то по-русски. Главный одет в форму советского старшины. Ни о чем женщин не просили, только приказывали готовить им еду.

- Придут, а потом на несколько дней исчезнут. Снова придут и снова исчезнут. Вот и теперь уже не были несколько дней.

Сразу за домом, где жили две одинокие женщины, начинался небольшой перелесок, дальше шло поле. Мы рассудили: если те, кто выдает себя за красноармейцев, не смогли уйти за линию фронта или метнуться в наш глубокий тыл, то рано или поздно они объявятся, так как голод заставит их заглянуть сюда.

Предупредив женщин, чтобы они вели себя и делали все так, как и до нашего прихода, мы выставили засады и стали ждать. Ночью пограничники Покуса и Машкин доставили в дом неизвестного. Женщины опознали в нем одного из тех, кто посещал их. После непродолжительного запирательства задержанный рассказал, где укрываются остальные. Пограничники окружили стога сена и предложили группе гитлеровских агентов сдаться. Однако на наш ультиматум они ответили яростным огнем. Когда стрельба немного поутихла, в отверстие бункера, где прятались диверсанты, мы выпустили с десяток дымных ракет из ракетницы. Вскоре из-под земли донеслись голоса: «Не стреляйте, сдаемся».

На предварительном расследовании было установлено, что группу сформировал и забросил со специальным заданием на нейтральную полосу один из разведывательных центров абвера, действовавший на советско-германском фронте. Обстоятельства заброски и суть задания задержанные рассказали сотруднику соответствующих органов.

В памяти сохранился еще один подобный случай. В село, где располагался наш взвод, прибежала учительница и сообщила, что в деревне Коломейцево появились и исчезли куда-то пятеро неизвестных в военной форме Тотчас выслали в село группу пограничников. Ночь выдалась [178] темной, снежной, дорогу заметало сугробами. Когда бойцы прибыли на место, им подтвердили, что неизвестных видели, но, куда они ушли, не знают. Старший группы ефрейтор Покуса решил обойти село, поискать следы ушедших. За околицей пограничник Матулинский обнаружил глубокие вмятины. Преодолевая снежные заносы, то теряя, то снова обнаруживая чьи-то следы, Покуса, Матулинский, Михайленко и Остренко у соседнего села задержали тех, о ком говорила женщина. Неизвестные были отконвоированы в штаб батальона, а затем в штаб полка, где сознались в преступных целях, с которыми их забросила в наш тыл гитлеровская разведка.

Под какими «легендами» в основном посылалась вражеская агентура в прифронтовой тыл? «Легенды» были просты и удобны. Отстал от своей части. Вышел из окружения. После излечения в госпитале возвращается в подразделение. Дезертировал с передовой или из маршевого батальона. Конкретный способ заброски зависел от характера задания, продолжительности пребывания в советском тылу. Шефы немецкой разведки считали подобные методы надежными, тем более что соответствующие документы подчас изготавливались почти безукоризненно, так как нередко использовались истинные бланки, удостоверения, справки: их собирали у убитых, забирали у попавших в плен. Однако все это помогало вражеским шпионам и диверсантам плохо. Их вылавливали или уничтожали, как правило, до того, как они успевали выполнить задания своих хозяев. Только в течение трех месяцев подразделениями нашего полка в тылу 21-й армии было обезврежено несколько десятков агентов гитлеровской разведки.

Перед новым, 1942 годом можно было подвести некоторые итоги деятельности пограничников в прифронтовой полосе. С хорошим настроением и с еще большими надеждами встречали мы Новый год. В специальном приказе командир полка майор Врублевский благодарил и воинов нашего взвода за самоотверженную службу по охране тыла 21-й армии. Ночь с 31 декабря 1941 года на 1 января 1942 года застала нас в селе Купине. В одном из пустующих домов, где мы устроились, я поздравил бойцов и командиров с наступающим Новым годом.

- За победу, друзья!

Этот тост был поддержан всеми. По существовавшему в тот период положению на праздник бойцам выдавалось по сто фронтовых граммов. Тот, кто не заступал в наряд и мог отдыхать, чокнулись железными кружками. [179]

В начале 1942 года структуру пограничных полков несколько видоизменили с учетом специфики нашей службы. Роты были преобразованы в заставы. Стала более тесной связь с гражданами прифронтовых сел, местными, партийными и государственными органами. Усилились контакты с нашей войсковой разведкой и контрразведкой. Это повысило эффективность борьбы с гитлеровскими шпионами и диверсантами в тылу Красной Армии.

В январе 1942 года я был назначен начальником одной из застав. Политруком ее стал двадцатидвухлетний младший политрук Иван Иванович Гончаров, бывший шахтер из Подмосковного угольного бассейна, служивший в пограничных войсках с 1938 года. Война застала его на одной из застав 92-го пограничного отряда. Гончаров участвовал в боях у Перемышля и под Уманью. Был энергичен, смел. К тому же, как говорится, еще и мастер на все руки: пел, плясал, играл на гармошке. Иван Иванович оказался вдумчивым и умелым политработником, вселявшим в бойцов оптимизм и веру в победу над гитлеровской нечистью.

Другим моим помощником был лейтенант Гариф Садыкович Джамолдйнов родом из Казани. Он являлся заместителем начальника заставы. Прибыл Джамолдйнов к нам из внутренних войск НКВД. Человеком он был порывистым, горячим, исключительно честным и храбрым. На него можно было во всем положиться, доверить самое серьезное и опасное дело. Он был со мной почти до конца войны. Потом демобилизовался и уехал к себе в Татарию.

Примерно в это же время к нам поступило распоряжение передать кадровых пограничников в 70-ю армию, которая комплектовалась из бойцов и командиров пограничных войск и войск НКВД. Эта армия потом храбро дралась на Курской дуге в оборонительных и наступательных боях. В 70-ю армию убыли в начале 1942 года и несколько пограничников десятой заставы, с которыми я столько испытал и в которых был уверен как в самом себе. Перед расставанием мы посидели вместе, вспоминая о нашей довоенной службе на заставе, первых боях, помянули павших товарищей, пожелали друг другу увидеть светлый день победы над фашизмом. Жаль было расставаться с бывалыми бойцами, да что поделаешь.

- До свиданья, товарищ начальник, - говорили пограничники. - Может, еще свидимся?

Вместо убывших во взвод приходили люди, призванные из запаса или ограниченно годные к военной службе фронтовики. С теми, кто уже побывал в боях, было легче. Они [180] умели владеть оружием, знали требования воинских уставов, дисциплины. Грудь некоторых украшали боевые ордена и медали. Эти бойцы, как говорится, уже нюхали порох. Тех же, кто призывался из запаса, а это были люди разных возрастов и профессий, как правило, приходилось учить уму-разуму. Не обходилось без казусов.

На вооружение мы тогда получили новые противотанковые гранаты. И вот однажды мы расположились в траншее и приступили к метанию гранат. Показав, как это нужно делать, я бросил гранату к цели. Казалось, все ясно. Новички понятливо кивали головами. Первым должен был выполнить упражнение правофланговый боец, которым оказался рядовой Малюк, пятидесятилетний колхозник из Винницкой области, выделявшийся среди других завидным ростом.

- По танку противника одной гранатой - огонь! - скомандовал я.

Но Малюк словно не слышал команды, стоял неподвижно с поднятой в руке гранатой. Я повторил команду. Малюк не шелохнулся. Тогда я выдернул предохранительную чеку и вновь скомандовал: «Огонь!» Однако боец словно оцепенел: сам бледный, а рука, сжавшая рукоятку гранаты, посинела. Знаком показываю, чтобы все легли на дно траншеи. Затем взял Малюка за руку и с силой толкнул вперед. Граната отлетела метров на шесть. Раздался сильный взрыв. Бруствер окопа пополз на нас.

Отряхнувшись, Малюк поднялся во весь свой гигантский рост и, смущаясь, попросил:

- Товарищ старший лейтенант, разрешите еще раз?

Но количество гранат выделялось точно по числу людей. И все же Малюку «повезло». Один из бывших фронтовиков попросил:

- Дайте мою гранату, товарищ старший лейтенант, Малюку. Я их уже накидался.

Я знал, что этот боец был в боях с первого дня войны. И разрешил Малюку повторить упражнение.

На этот раз Малюк бросил гранату, как говорят, дай бог каждому.

Прошло немного времени. Рядовой Малюк научился не только отлично метать гранаты, но делать все, что от него требовала трудная и опасная наша служба. Можно было только радоваться, что мы заполучили такого бойца. Скоро и все остальные новобранцы вошли в строй.

До начала войны на карпатской границе наша застава находилась в центре отрядного участка. Теперь мы располагались [181] на левом фланге, на значительном удалении от штаба батальона и штаба полка. Технических средств связи по-прежнему не было. Передача приказов и донесений осуществлялась пешими посыльными-. Как и на границе, каждая застава имела свое небольшое хозяйство В сущности, это была пароконная повозка, на которой перевозили боекомплект, продукты и котел для приготовления пищи. Обычно заставы находились по соседству с тыловыми органами дивизий, это облегчало снабжение. Для размещения людей подбирались пустующие здания. Помещение в вечернее время освещалось самодельными светильниками, изготовить которые не представляло труда Артиллерийскую гильзу наполняли соляркой, в нее опускали лоскут шинельного сукна - вот и готов источник света И хоть солярка коптила неимоверно и свет был слаб и тускл, все же это был надежный способ освещения.

Начавшаяся организационная перестройка внесла перемены и в командование полка. Убыл всеми нами любимый и уважаемый комиссар Николай Акимович Авдюхин Его назначили комиссаром одной из стрелковых дивизий. С ней он и прошел всю войну, потом был секретарем партийной комиссии в Группе советских войск в Германии. Выйдя на пенсию, поселился в Подмосковье, где и жил до последнего своего часа. Вместо Авдюхина комиссаром стал бывший военком пограничной комендатуры 92-го погранотряда Николай Иванович Тараканов, человек боевой и храбрый, знающий свое дело. Сменился начальник штаба полка. Вместо майора Кудряшова пришел бывший комендант из 93-го погранотряда майор Зиновий Осипович Блюмин, хорошо знавший особенности службы наших войск. Майор Блюмин прошел все должностные ступени. Был рядовым, старшиной, начальником заставы, заместителем коменданта и комендантом пограничного участка, командиром пограничного батальона. Зиновий Осипович участвовал во многих боях, в том числе и под Попельней и под Рогами.

3 марта 1942 года убыл и командир нашего полка майор Федор Иванович Врублевский. Его, как имевшего боевой опыт в руководстве пограничным отрядом в начальный период войны, в числе других командиров вызвали в Наркомат внутренних дел и назначили на Дальний Восток начальником пограничного отряда. В то время обстановка там была тревожной, не исключалась возможность нападения со стороны империалистической Японии. В 1944 году, после выхода наших войск на западную границу, Врублевский [182] был назначен начальником Брестского пограничного отряда и в этой должности закончил службу в пограничных войсках.

Об убытии из полка майора Врублевского я узнал, получив доставленный связным заставы пакет. Это было в селе Купино. Я опрашивал задержанных, когда появился пограничник Путянин и доложил:

- Товарищ старший лейтенант, вам пакет.

В конверте оказалась партийно-боевая характеристика, написанная на меня командиром полка майором Ф. И. Врублевским. Документы, по которым накануне войны меня принимали из кандидатов в члены партии, пропали. Уезжая, Врублевский вспомнил об этом. Стало и тепло на душе, и грустно от того, что не пришлось проститься с этим чутким, душевным человеком, который был вместе с нами и у села Коростова, где состоялось наше боевое крещение, и в лесу у Галича во время стычки с вражеским десантом, и в Попельне, Елисаветовке, в Каневе, Лубнах. Всюду Федор Иванович находился там, где было наиболее тяжело и опасно.

Полк от Врублевского принял наш бывший начальник отряда майор Босый. В этой должности он находился недолго. Уже в конце апреля 1942 года он передал свои обязанности майору Блюмину.

После сокрушительного разгрома немецко-фашистских войск под Москвой и провала плана «молниеносной» войны против Советского Союза гитлеровское руководство не отказалось от своих целей в этой войне. Оно все еще надеялось одержать победу, поправить дела на советско-германском фронте. Для этого на восточный фронт подтягивались резервы, проводилась перегруппировка войск, усилилась деятельность фашистской разведки. Затяжная война, не входившая поначалу в планы гитлеровского руководства, вызвала перестройку и в работе разведывательных органов. Теперь предполагалось вести активную подрывную работу не только в прифронтовых районах, но и в глубоком тылу нашей страны.

В феврале 1942 года для этих целей был создан специальный разведывательный орган «Цеппелин-VI», для которого директивой от 15 февраля 1942 года Гиммлер определил направление работы: произвести политико-моральную «расшифровку» СССР; сломить единство народов СССР путем пропаганды; ослабить экономические силы Советского Союза путем вредительства, саботажа, террора и других средств. [183]

Усилила гитлеровская разведка свою подрывную деятельность и в прифронтовых районах. С помощью диверсий она пыталась во что бы то ни стало ослабить работу тыловых органов наших дивизий и армий, нарушить нормальную жизнь военных предприятий, работавших в непосредственной близости к фронту, навредить любыми путями, не гнушаясь ничем.

В 1967 году в одном из номеров «Недели» рассказывалось, как немцы выбросили большую группу детей на парашютах в тыл Красной Армии по линии фронта от Калинина до Харькова. Дети были одеты в старую одежду, в торбах у них лежали продукты и мины, замаскированные под куски каменного угля. Они должны были подбрасывать их в тендеры паровозов или склады угля на станциях. Однако вместо этого дети приходили с парашютами и взрывчаткой к командирам воинских частей, в милицию, органы государственной безопасности. В основном это были бывшие детдомовцы, которые еще в диверсионной школе договорились не вредить Красной Армии и сразу же после выброски сдаться своим. Вскоре советская контрразведка ликвидировала школу в Касселе. Все дети были переправлены в советский тыл.

О размахе, с каким гитлеровская разведка готовила свои кадры в этот период, могут свидетельствовать такие цифры. В 1942 году в специальных школах и на курсах одновременно готовилось до полутора тысяч человек. Эти школы и курсы за год выпускали около десяти тысяч шпионов и диверсантов.

Понятно, что вся эта огромная армия агентов и диверсантов рано или поздно приводилась в действие на тайном фронте войны. Однако осуществить свои коварные планы гитлеровской разведке не удалось не только в начальный период войны, но и в 1942, 1943 и последующих годах. Оценивая деятельность немецко-фашистской разведки в годы Великой Отечественной войны один из ее руководителей констатировал: «Надо заметить... что мы не выполнили поставленной перед нами задачи. Это зависело не от плохой агентурной работы немцев, а от хорошо поставленной работы русских, от хорошей бдительности не только военнослужащих, но и гражданского населения».

Тыл действующей Красной Армии надежно охраняли пограничные войска, военная контрразведка, органы государственной безопасности, советские граждане. «Не найдя никакой опоры внутри СССР, - писала вскоре после войны [184] газета «Правда», - столкнувшись с единым, сплоченным советским народом и высоким мастерством советских разведчиков, фашистская агентура оказалась бессильной осуществить планы своих хозяев».

Весной 1942 года международное и внутреннее положение Советского Союза значительно улучшилось. Продолжал шириться и укрепляться фронт антифашистской борьбы. Была подписана декларация 26 стран, в которой выражалось согласие использовать все силы и средства для борьбы против агрессивных стран. США и Англия согласились открыть в 1942 году второй фронт в Европе. Значительно активизировались антифашистские силы во многих странах.

На советско-германском фронте наступило временное затишье. Обе стороны перешли к обороне, укрепляли свои позиции. Советский народ, воодушевленный первыми крупными победами Красной Армии, положившими начало повороту в войне, делал буквально все, чтобы больше выпускалось боевой техники и вооружения. В стране велась гигантская работа по вводу в строй эвакуированных и постройке новых промышленных предприятий. Создавались необходимые условия для перехода наших войск в контрнаступление.

В мае 1942 года активные военные действия развернулись в районе Харькова. 12 мая войска Юго-Западного фронта перешли в наступление в направлении Харькова и нанесли по врагу два удара - из района Волчанска и с Барвенковского выступа. Однако утром 17 мая гитлеровцы произвели ответный удар. Противник вышел во фланг левого крыла Юго-Западного фронта, положение наших войск резко ухудшилось. Немецкие войска заняли выгодные исходные позиции для наступления на Сталинградском направлении.

В итоговом отчете штаба охраны тыла Юго-Западного фронта того времени говорится: «Ввиду резко изменившейся обстановки на фронте и на участке 21-й армии по приказу Военного совета 92-й пограничный полк с рубежа Новоселовка - Никаноровка - Масловка - Вознесенское 26.6.42 г. отошел на рубеж Чернянка - Круглов. 3.7.42 года отошел на рубеж Истобное - Алексеевка. Штаб полка в селе Троицкое». И дальше на странице отчета следует такая запись: «3.7.42 г. ввиду внезапного подхода танков противника к хутору Матюшкин 1-я застава (которой я в то время командовал. - М. П.) самостоятельно отошла за Дон в район Архангельского, потом [185] возвратилась обратно к Дону в район Давыдович, где организовала службу заграждения».

Донесение напомнило о тех трудных днях, хотя в названный выше документ вкрались серьезные неточности. Село Архангельское, куда нас занесло по отчету штаба, находилось километрах в семидесяти от Дона, на восточном берегу, а хутор Матюшкин - километрах в пятнадцати на запад от реки. Если учесть, что в то время от Воронежа до Коротояка мостовых и паромных переправ не было, то никак невозможно было за два дня переправиться через реку в районе села Хорестевань, пройти семьдесят километров до Архангельского и вернуться в Давыдовку. А ведь именно об этом свидетельствовал документ.

В действительности правильно был указан в отчете штаба лишь рубеж, который занимали заставы нашего полка, и время происходивших событий. Мы располагались в тот период в селе Новоселовка на стыке 40-й и 21-й армий. Именно здесь немцы нанесли сильный удар, обошли оборону 8-й дивизии войск НКВД и развили наступление в направлении Тим - Синие Липяги - Воронеж.

1 июля 1942 года связные заставы Шишов и Пятунин доставили приказ из штаба батальона. В приказе доводилась обстановка, определялись полоса и рубежи для несения службы заставой, а также меры, которые надлежало принять в случае осложнения обстановки. Указывались населенные пункты, через которые необходимо проследовать в случае отхода. В приказе содержалось распоряжение о перемещении заставы сначала в село Кладово, а затем в Хорошевку. Этот приказ мы и выполняли.

Правее и левее нас шли бои. А в Хорошевке, куда пришла застава, было тихо. Мы выслали войсковые наряды, перекрыли все направления на указанном рубеже. А противник между тем начал развивать наступление на юг в направлении мостов в районе Коротояк - Лиски, куда отходили части 21-й армии и подразделения нашего полка. Часть войск оказалась между наступавшими клиньями противника, острием направленными и на северо-восток, к Воронежу, и на юго-восток, к Коротояку. В этом пространстве, заполненном вражескими войсками, очутились и мы, пограничники первой заставы. Посланные к левому соседу старшему лейтенанту Сиренко связные заставы его не нашли. Не удалось найти и штаб батальона. В селе, где он располагался, уже хозяйничали немцы.

В этот же день к нам присоединилась группа бойцов во главе с политруком Мальцевым из 91-го погранполка. [186]

Обрадовавшись встрече, он рассказал, как оказался здесь:

- Пока я собирал служебные наряды, противник занял село, где находился начальник заставы с остальными пограничниками.

Пятнадцать бойцов, с которыми пришел политрук Мальцев, в такой ситуации были не лишними. Я предложил:

- Коли так все вышло, давайте дальше действовать сообща.

- Согласен, - отозвался Мальцев. - К своим мне все равно уже не пробиться, а вместе действовать сподручнее.

Глянув на карту, мы пришли к мнению, что лучше всего держать курс на село Истобное. Оно стояло в стороне от больших дорог и, по нашему предположению, не было еще занято противником.

Мощными бомбовыми ударами на узком десятикилометровом участке враг прокладывал путь своим войскам на Воронеж. Это мы особенно почувствовали, миновав село Остерветянко по дороге в Истобное, когда отошли от него на несколько километров. В посевах ржи виднелись наши дзоты. Это был, очевидно, тыловой рубеж какого-то соединения Красной Армии, который не был занят в силу сложившейся обстановки. С земли дзоты были почти не видны и казались нам надежным убежищем. Зато с воздуха просматривались отлично. Не успели мы, как говорится появиться здесь, как налетела вражеская авиация. Мы устремились к дзотам, чтобы укрыться в них от гитлеровских самолетов. Но этого словно и ждали фашистские летчики. Они с ожесточением стали бомбить укрытия, делая на них заход за заходом. Пришлось разбивать людей на группы и выбираться из-под бомбежки.

Наконец мы оказались в безопасности. Темнело. Подошли к селу, казавшемуся безлюдным. В домах не светилось ни одного окна. На просторной площади, где скрещивалось несколько дорог, нас неожиданно окликнули:

- Стой! Кто идет?

- Свои, - ответил я.

Из темноты появился человек среднего роста с винтовкой без штыка.

- Что за село?

- Истобное, - ответил мужчина.

- Военные есть?

- Нет. Милиция нашего района да все районное руководство вон в том доме, - показал мужчина рукой. - А вы кто будете? [187]

- Пограничники.

- Это хорошо, - сказал мужчина и повел нас к дому.

Расположив поблизости бойцов, я вместе с Гончаровым, Мальцевым и Джамолдиновым вошел в здание. В коридоре сквозь пелену табачного дыма тускло пробивался красноватый свет керосиновой лампы. Множество людей сидели на стульях, на столах, прямо на полу и разговаривали. Человек, стоявший у двери, спросил опять: «Кто такие?» И, узнав, что прибыли пограничники, скрылся в одной из комнат. Через минуту он пригласил нас войти. В комнате под потолком висела закопченная лампа, а за большим квадратным столом, облокотившись на него, сидел пожилой мужчина с загорелым мужественным лицом. Справа от него находился капитан милиции, по другую сторону - несколько человек в штатском. Я представился:

- Начальник пограничной заставы.

Человек с загорелым лицом протянул руку:

- Секретарь райкома.

Он предложил сесть и сразу спросил, откуда мы идем, что нам известно об обстановке. Как понял я, мы оказались в Истобнинском районе, который граничил с Сине-Липяговским. Помимо работников райкома и райисполкома здесь были руководители Сине-Липяговской МТС вместе с начальником политотдела. Мы объяснили, что точной обстановки на фронте не знаем, так как вот уже третьи сутки не имеем связи со своим штабом. Но, видимо, складывается она неважно. Наши части отходят.

Стали обсуждать создавшееся положение. Решили выслать разведку в села вокруг Истобного, с которыми не было телефонной связи. Секретарь райкома назвал фамилии присутствующих - человек шесть, - разбил их на пары и сказал:

- Берите лошадей, поезжайте в свои села, установите, что там, и быстро возвращайтесь сюда.

В Синие Липяги поехал милиционер и один из работников МТС. Синие Липяги нас больше всего интересовали. Отсюда шли хорошие грунтовые дороги на Воронеж и Коротояк.

Когда все вопросы были решены, мы вышли на улицу. Ночь выдалась темная, теплая. В домах по-прежнему не видно было огней. С одним из местных товарищей выставили при въезде в село часовых. Остальным пограничникам разрешил отдыхать. В ожидании возвращения разведки с политруком Мальцевым, лейтенантами Гончаровым и [188] Джамолдиновым уселись неподалеку от дома, где находилось районное руководство. Земля была так же тепла, как воздух. Пахло полынью. А кругом словно вымерло все - ни звука. Лишь сделает шаг-другой часовой, и снова тишина.

- Товарищ начальник! - неожиданно послышался чей-то голос из темноты.

- Кто там?

- Я, товарищ начальник, старшина Городнянский Это был новый старшина заставы, уже второй после Вершинина.

- Что случилось?

- Все в порядке. Только решил уточнить, где будем завтракать - здесь или где-нибудь на привале.

- А как думаете вы?

- Здесь лучше, товарищ начальник. Повару сподручнее готовить, колодец поблизости, дровишки найдутся да и кухню можно замаскировать.

- Хорошо, готовьте здесь, - согласился я. - Учтите только, что обедать, по-видимому, будет некогда, приготовьте завтрак поплотнее. К рассвету чтобы люди были накормлены и хозяйство ваше готово к маршу.

- Все понял, разрешите идти?

- Идите, да смотрите, чтобы повар был поосторожнее с огнем, не демаскировал нас.

Старшина ушел. Где-то в направлении Воронежа на темном небе потянулись светлые нити. Они то становились шире, то уже, то сходились углом, то расходились, то падали, то поднимались, освещая темный горизонт. Потом исчезли. Снова поднялись, перекрестились и опять упали на землю.

- Что-то ищут прожектористы, - подал голос политрук Гончаров.

- Немецких самолетов не слышно, - отозвался Джамолдинов. - Видно, свой не вернулся с задания. Помолчали. Потом опять подал голос Гончаров:

- Что-то, друзья, насчет второго фронта ничего не слышно. Вроде обещали союзники, а не открывают.

- Думаете, не откроют второго фронта в этом году? - спросил политрук Мальцев.

- Пока окончательно не погоним фашистов на запад, не откроют, - убежденно сказал Джамолдинов.

- Пожалуй, прав ты, Гариф Садыкович, - согласился Гончаров. - Одним нам бить фашистского зверя.

Потом как-то незаметно разговорились о личном. [189]

- Гончаров, а ты женатый? - спросил политрук Мальцев.

- Нет, не успел, - отозвался Иван Иванович. - Мать дома осталась и отец.

Выяснилось, что не женаты все: и Джамолдинов, и я, и Мальцев. Но у каждого кто-то остался дома. И мы вспоминали о доме, своих родных и близких с легкой грустью, не зная, когда доведется с ними увидеться, да и доведется ли вообще. Письма приходили на фронт нечасто. За все это время я получил лишь одно от старшей сестры, Полины, а сам послал единственное где-то сразу после боя у Коростова. Тогда об этом бое было написано в отрядной многотиражке. Я послал и газету. Полина сообщала, что младшая наша, Анна, ушла на фронт. Средняя, Мария, готовилась для работы в тылу врага. Сама же Полина, проводив мужа на войну, оставалась в Москве.

Стали мечтать.

- Вот кончится война, - задумчиво произнес Гончаров, - вернусь домой, вооружусь шахтерскими доспехами и буду снова рубать уголек.

- А кто же вас из армии отпустит, - вступил в разговор я, - вы же политработник.

- Во-первых, в мирное время численность армии будет гораздо меньше, - убежденно сказал Гончаров, - а следовательно, меньше будет потребность в командирах и политработниках. А во-вторых, я не кадровый военный. Если бы не Гитлер, может, и на действительную службу не призвали бы, выдавал бы себе уголек на-гора.

- Ну, не зарекайся, Иван Иванович. Вот кончится война, поступишь в академию и станешь видным военачальником или политработником крупного масштаба.

- Не-ет, - протянул Гончаров, - я горный мастер, понимаете, я шахтер, мое место там, на шахте угольной.

Мы продолжали мечтать о том, кто из нас где будет жить, работать, учиться после войны. Забегая вперед, скажу, что не сбылась мечта Ивана Гончарова, не вернулся он на шахту. Был тяжело ранен, попал в госпиталь. После выздоровления служил до 1949 года дежурным военного коменданта на одной из станций Московского железнодорожного узла.

За неторопливым разговором мы не заметили, как к дому подъехали двое. Привязав коней к изгороди, они вошли внутрь. Я, Гончаров, Джамолдинов и Мальцев последовали за ними. Это были разведчики, которых секретарь райкома партии посылал в Синие Липяги. В доме все [190] спали. Люди лежали прямо на полу или сидели за столами, положив головы на руки. Дремали секретарь райкома, капитан милиции и остальные.

Вошедшие назвали секретаря по имени-отчеству. Он поднял голову:

- Ну что?

- В Синих Липягах - немцы. На улицах полно танков, орудий, автомашин.

- Хорошо, присаживайтесь, товарищи, подождем остальных.

Немного погодя прибыли все, кого посылал секретарь райкома. Люди докладывали, что в ближайших селах наших войск нет.

- Да, недобрые вести, - словно про себя заметил секретарь и задумался.

Было о чем подумать и нам. Где сейчас штаб батальона или полка? Куда идти? Карта у нас кончалась на Истобном. Мы не могли прикинуть дальнейший маршрут движения или хотя бы представить, где могли быть в это время полковой или батальонный штабы. Как стало известно позже, на западной стороне Дона к этому моменту подразделений нашего полка уже не было. «18 июля 1942 года по приказу полк вышел на восточный берег Дона и нес службу заграждения на рубеже Хоростевань - Коротояк», - говорится в донесении штаба 92-го погранполка тех дней.

Через шторы в комнату, где мы коротали время, пробился утренний свет. Кто-то погасил лампу, отдернул занавески. Проглянули очертания села. По черепичным и соломенным крышам домов скользнули лучи солнца. Замычала корова.

Старшина Городнянский пригласил нас завтракать. У сарая стояла наша повозка, а метрах в семидесяти от нее под раскидистой кроной тополей у походной кухни собрались бойцы. Чуть дальше, у колодца, умывались сержанты Пугачев и Векшин.

- После бессонной ночи неплохо освежиться и нам, - предложил Джамолдинов.

Холодная вода сняла сонливость. Потом старшина накормил нас пшенной кашей. Только мы позавтракали, как послышался гул мотора. Кто-то крикнул:

- «Рама» летит!

Разведывательный немецкий самолет прострочил по селу из пулемета, сделал круг и отвалил к Коротояку. Я дал команду старшине готовить людей к маршу, часовых с окраины села снять. За год войны мы хорошо изучили [191] тактику врага: вслед за самолетом-разведчиком появлялись танки.

- Ну, что будем делать, старший лейтенант? - спросил секретарь райкома.

- Думаю, скоро надо ждать танки, - отозвался я.

- Как скоро? - переспросил секретарь райкома.

- Ну, в минутах не скажу, а скоро.

И действительно, не прошло и четверти часа, как за селом послышалась артиллерийская канонада, а затем окончательно стряхнул утреннюю тишину гул танковых моторов. Он приближался. Отчетливо стали слышны пулеметные очереди.

Наших войск западнее Истобного не было. Видимо, гитлеровцы устроили пальбу, завидев дзоты и траншеи, в которых не было ни одного человека. Такое случалось. Фашисты нередко бомбили или обстреливали пустые дороги, рощи, лощины, высоты. Как говорится, на всякий случай.

- Будем отходить, - сказал секретарь райкома. При дневном свете его лицо казалось бледно-желтым, уставшим.

- К Воронежу нам не пробиться, - заметил я. - Лучше, наверно, на Коротояк. Там, говорят, есть мост через Дон.

- Пожалуй, удобнее идти к Дону через село Сторожевое, - посоветовал секретарь райкома. - Оно нашего района. В нем рыболовецкий колхоз. Можно переправиться через реку на лодках.

Вначале шли полевой дорогой. Справа и слева простирались поспевающие поля пшеницы. Она хорошо укрывала нас от взора врага. Потом двинулись по глубокой лощине, пока не дошли до небольшой высотки с лесной посадкой. Солнце поднялось в зенит, палило нещадно. Хоть бы маленькое дуновение ветерка! Все в природе застыло, вымерло. На высоте в редком лесочке сделали короткий привал. Было хорошо видно, как через Истобное, поднимая клубы пыли, непрерывным потоком двигались немецкие мотоциклисты, бронемашины, танки, автомашины с пехотой. Все это растекалось по дорогам на Воронеж и Коротояк.

Покинув лесные посадки, мы час или полтора шли под гору и оказались в довольно глубоком овраге, заросшем камышом и кустарником. Овраг привел нас к небольшому селу, дома которого прилепились к берегу мелководной речушки. Это был хутор Россошки. Наши попутчики разошлись [192] по домам. А нам следовало пополнить продовольственные запасы.

Июльская ночь коротка. Не успел сомкнуть глаз, как уже засветало. Дежурный по заставе тихо подал команду: «Подымайсь!» Быстро встали командиры отделений, без суеты построили своих подчиненных. Вперед выехал на повозке старшина. Сноровисто собрались и наши попутчики.

Часа четыре шли по ровному полю. Потом впереди замаячил темный лесок. Кто-то сказал:

- Хутор Матюшкин.

Домов почти не видно. Их укрыли густые фруктовые сады.

Неподалеку от Матюшкина пролегал овраг, тянувшийся километров на двадцать, если не больше. Это была мощная естественная противотанковая преграда. Дальше виднелась густая роща. Туда мы и двинулись. С большим трудом нам удалось спустить по крутому склону оврага повозку. Выехать же было еще сложнее. Пришлось снять с повозки все, что на ней находилось, и на себе поднять наверх. Вытянули и саму повозку. Еще около часа шли мы по опушке рощи, пока наконец не оказались на окраине села Сторожевого, примостившегося на крутом берегу Дона.

Подойдя к селу, увидели такую картину. В садах, у домов, на улицах, прямо на берегу сидели, ходили, стояли женщины, старики, дети. Тут же располагались красноармейцы, в большинстве раненые. Рядом паслись коровы, лошади, овцы. Все это осело у Дона с намерением перебраться на другой берег. В распоряжении переправлявшихся было с десяток лодок. У них толпилось несколько сот людей - гражданских и военных. Мешая друг другу, они пытались сесть в лодки. Однако переправиться через реку никому не удавалось. Переполненные людьми лодки переворачивались, так и не отойдя от берега. Слышался шум, крики, плач детей. Появились вражеские самолеты. Они пронеслись над переправой на бреющем полете и из пулемета обстреляли собравшихся. Это усилило панику. Самолеты появились вновь. Люди заметались, ища спасения от пуль.

Видя это, секретарь райкома, начальник милиции и я приняли решение развернуть нашу группу в цепь, оттеснить толпу от берега и установить жесткий порядок переправы. Решили в первую очередь отправить за Дон женщин с детьми, затем раненых, потом остальных. Последними [193] переправятся бойцы и командиры. Осуществить наше намерение, однако, было не так-то просто. Но постепенно страсти улеглись. Каждый стал терпеливо ждать своей очереди.

Оказавшись неожиданно «комендантом» переправы, я приказал собрать к причалу все лодки, на которых могло разместиться сразу не более шестидесяти человек, и, разбив местных рыбаков на бригады гребцов, назначил младшего политрука Гончарова старшим над ними. На каждую лодку посадил еще по бойцу в помощь ему. Через коридор, образованный пограничниками, сержанты Пугачев и Век-шин провели первую группу женщин и детей. Начались рейсы на восточный берег Дона.

Группу за группой отправляли мы стариков, женщин, детей и раненых бойцов. Потом остальных в порядке очередности. Так было перевезено около семисот человек. Когда люди оказались на том берегу и наступило относительное затишье, мы вместе с погонщиками скота из эвакуированных совхозов и колхозов с большим трудом загнали в воду несколько сот лошадей и коров, и те поплыли на восточный берег. Трудности возникли с переправой овец. Овцы никак не хотели «садиться» в лодки. Первый «овечий рейс» был не совсем удачным. Часть животных на середине реки выпрыгнула из лодок и затонула. Однако когда на другом берегу овец скопилось значительное количество, они охотно подходили к лодкам и переправа пошла быстрее. Так перевезли четыреста или пятьсот овец.

За ночь в селе снова скопилось немало граждан, бойцов и командиров. А на рассвете в районе хутора Матюшкин возникла ружейно-пулеметная стрельба, в которую постепенно вклинилась артиллерийская. Несколько снарядов разорвалось в селе и в Дону. Прибежал связной от Джамолдинова, который оставался в Матюшкине с группой бойцов для прикрытия.

- В хутор ворвались немецкие танки с десантом автоматчиков, - доложил боец. - После перестрелки мы отошли за овраг и окопались. Легко ранен пограничник Бондарь, а лейтенанту три пули прошили гимнастерку, но только спину обожгли. Он просил узнать, как быть дальше?

- Передайте Джамолдинову, чтобы продолжал наблюдение за хутором. При изменении обстановки немедленно доложить мне. По сигналу белой и красной ракет прибыть сюда, к переправе. [194]

Пока шел этот разговор, к переправе подъехали десятка два конников. Многие из них сидели на своих скакунах прямо без седел. На плечах каждого была плащ-палатка, на груди - автомат. Всадники сразу направились к переправе. Сержанты Пугачев и Векшин с помощью других пограничников попытались остановить конников. Но те упрямо напирали на них. Тогда со старшиной Городнянским и остальными пограничниками заставы я поспешил на помощь. Дело едва не дошло до стычки. К счастью, в это время на дороге показалась легковая автомашина. Из нее вышли двое в темно-синих шоферских комбинезонах и генеральских фуражках. Мы находились внизу, у переправы, а люди, поверх одежды которых были надеты комбинезоны, стояли наверху у обрыва. Такое расположение делало их рослыми и широкоплечими. Один из прибывших властным голосом скомандовал:

- Коменданта переправы ко мне!

Это охладило пыл конников, они быстро покинули переправу и от села Сторожевого поспешно удалились по берегу на север.

Я доложил о том, что произошло. Легковая машина с генералами тронулась к югу на Коротояк.

Еще двое суток перевозили мы в лодках раненых и беженцев на восточный берег. Немецкие автоматчики дважды пытались ворваться в хутор Матюшкин, но пограничники под командованием лейтенанта Джамолдинова встречали их дружным огнем. Немцы бежали под защиту своих танков.

В одну из пауз я передал Джамолдинову, чтобы он оставил занимаемый рубеж и присоединился к нам. Застава переправилась через Дон. Мы оказались в селе Анашкине, куда в скором времени прибыл усиленный стрелковый батальон одной из частей 6-й армии. Из-за незнания обстановки командир батальона разрешил людям разойтись по домам, а артиллерийскую батарею, минометы, станковые пулеметы оставил прямо на улице. Техника стояла в том порядке, как подразделения следовали на марше.

С младшим политруком Гончаровым я разыскал командира батальона, представился.

- Начальник заставы 92-го погранполка.

- А что, на Дону теперь граница? - иронически произнес комбат.

- Все движется, и граница тоже передвигается, - сказал я спокойно, - а вот беспечность - она в любом [195] месте неоправданна. Ваши люди думают, что и войны уж больше нет. Побросали технику, сами разошлись по хатам, надеются, что впереди река. А она не так уж широка. Смотрите, чтобы немецкие пулеметчики вас не пощипали.

- Вы что, шутите? - спросил комбат. - Какие пулеметчики?

- На рассвете мы переправились сюда из Сторожевого, - пояснил я. - Наших войск на той стороне нет. В хуторе Матюшкине немцы. Есть ли наши войска правее или левее Сторожевого, не знаю.

Командир батальона правильно воспринял нашу информацию и немедленно приказал командирам подразделений приступить к оборудованию оборонительного района.

Мы вернулись к пограничникам заставы. Вечером комбат отыскал нас.

- Старший лейтенант, помоги. Организуй охранение по берегу реки, тогда я не буду снимать людей с оборонительных работ.

- Хорошо, это можно. Давайте установим пароль для опознания своих.

Потом определили участки, где необходимо было расположить боевое охранение.

Ночью я и Джамолдинов снова зашли в дом, где разместился штаб батальона. Комбат решил выслать разведку на тот берег и как раз проводил инструктаж разведчиков. Увидев нас, попросил:

- Старший лейтенант, ваши люди только что прибыли оттуда, они, наверное, хорошо знают местность на той стороне, выделите сопровождающего.

Я посмотрел на Гарифа Джамолдинова. Он понял мой взгляд.

- Что ж, это можно.

Вместе с разведчиками мы пошли к берегу. Шесть красноармейцев, лейтенант из батальона и Джамолдинов сели в лодку и отчалили. Минут через тридцать западный берег озарился светом трассирующих пуль и ракет. Раздались автоматные очереди. Разведка наткнулась на немцев. Лодка с Джамолдиновым и бойцами вернулась.

На рассвете застава переместилась из Анашкина на отдых в глубокий извилистый овраг, поросший густым кустарником. Предосторожность оказалась не лишней. С утра появилось десятка два вражеских самолетов. Развернувшись над рекой, они стали пикировать на село. С воем и визгом падали бомбы. Полетели вверх обломки [196] дотов. Столбы песка и воды, поднятые взрывами, поднимались над берегом и рекой. Стенки нашего оврага трясло, словно в лихорадке. Затем бомбежка переместилась к. станции Давыдовка. Там загорелся элеватор и цистерны с горючим.

Подождав, пока улетят последние самолеты, мы с Гончаровым пошли на КП командира батальона в надежде через его штаб установить связь со своим командованием. Однако комбат сам связи ни с кем не имел. Он еще раз поблагодарил нас за предостережение, заметил, что потери от бомбежки невелики.

Вернувшись в овраг, мы собрались на «военный совет». Джамолдинов, политруки Гончаров, Мальцев и я обсудили создавшееся положение. Вот уже более двадцати дней мы не имели связи со штабом батальона и штабом полка. Место их пребывания тоже неизвестно. Продукты у нас на исходе, брать у населения неудобно. Решили переместиться в райцентр Давыдовку, что находился километрах в пяти. Возможно, там удастся через местные органы установить связь со своим командованием или узнать, где оно находится.

Когда вошли в Давыдовку, увидели на железнодорожной станции черные развороченные и еще дымившиеся цистерны. В разбитом элеваторе что-то горело. Повсюду тлели вороха пшеницы. Город словно вымер. Мы прошли по безлюдным улицам через центр к окраине и поднялись в гору. Чуть правее дороги был большой сад и несколько кирпичных зданий. Бросалось в глаза длинное двухэтажное белое здание, глухой стеной выходившее в сад. Здесь под раскидистыми грушами и расположилась застава. Поручив Джамолдинову организовать службу охранения и перекрыть дорогу в Давыдовку, мы с Гончаровым и Мальцевым отправились искать руководителей района.

Долго блуждали по незнакомым улицам, пока не набрели на здание районного отдела НКВД. Дежурный провел нас к начальнику. Проверив документы, начальник сказал:

- К сожалению, помочь связаться с вашим штабом не могу. Связи ни с кем нет. Видите, что творится в городе. А продуктов вам дадим.

В течение этого и следующего дня мы, организовав контрольно-пропускной пункт, собрали в Давыдовке около двухсот бойцов и командиров, отставших от своих частей. Тут к нашему КПП подъехало несколько автомашин. В одной из них находился заместитель командующего [197] 6-й армией, войска которой выходили к Дону. Доложили генералу, кто мы и чем занимаемся.

- А это что за войско? - подойдя к строю отставших от своих частей командиров и красноармейцев, спросил генерал.

- Да вот за двое суток набралось, товарищ, генерал, - бойко доложил старшина Городнянский.

Генерал прошел вдоль строя. Некоторых военнослужащих спросил, из каких они полков и почему оказались здесь, потом, подойдя к лейтенанту, приказал:

- Вы, лейтенант, старший. Всех доставить на сборный пункт запасного полка. - Генерал назвал номер полка и село, где находился этот полк.

Лейтенант громко скомандовал: «Направо, шагом марш!» И строй двинулся по дороге.

Генерал, прибывшие с ним командиры и охрана расположились в кирпичных домах и в саду по соседству с нами. Вскоре меня, Джамолдинова, Гончарова и Мальцева пригласил адъютант генерала. Мы доложили заместителю командующего армией о прибытии. Он развернул карту и сказал:

- Записывайте села, - и назвал пять населенных пунктов. Затем обратился к Джамолдинову, Гончарову и Мальцеву: - В ваше распоряжение выделяется четыре грузовых автомашины. Поедете каждый по указанным селам. Соберите там всех отставших бойцов и командиров и перебросьте на сборный пункт. Если встретите подразделения с командирами, направляйте сюда, прямо ко мне.

Несколько дней мы собирали мелкие подразделения, формировали роты и направляли их в оборону, а также выполняли другие поручения заместителя командующего 6-й армией. Это продолжалось до тех пор, пока не подошла 25-я стрелковая дивизия, которая заняла оборону по берегу Дона. Дивизия находилась в этом районе в обороне до зимы. Она заняла в селе Сторожевом плацдарм, с которого 13 января 1943 года началось наступление наших войск на Харьков.

В один из дней генерал пригласил нас.

- Спасибо, пограничники, за помощь. Теперь можете идти в свою часть. Из штаба фронта мне передали, что ваш полк сосредоточился в Бударине.

Это сообщение обрадовало нас. В то же время подумалось: «А кто поверит, что мы делали именно то, что делали?» Набравшись смелости, я попросил генерала дать необходимую справку. Он открыл полевую сумку и размашистым [198] почерком написал в блокноте: «Подразделение 92 пограничного полка после выполнения специального задания следует в свою часть».

Мы шли на юго-восток по пыльным степным дорогам, под палящими лучами солнца. А навстречу нам двигались танки, автомашины, артиллерия, шла пехота и конница. Где-то на полпути к Бударину сделали привал в небольшом селе. Колхозники встретили нас радушно. Пока мы стирали в речке портянки и пропитанное потом и пылью обмундирование, председатель колхоза организовал обед. Женщины потчевали нас отменным борщом и жареной картошкой со свининой, приговаривая:

- Кушайте, дорогие, набирайтесь сил, бейте их, супостатов.

Среди добрых, заботливых людей мы чувствовали себя словно дома. Настроение наше поднялось, сил прибавилось.

Ночью мы совершили последний переход и утром вышли к Бударину. Село лежало в глубокой круглой лощине. В центре дома располагались густо, а по краям стояли отдельные хаты. При въезде на пригорке, чуть в стороне от дороги, высился большой чистый сарай, рядом с которым росли огромные яблони. Тут и расположилась застава. Штаб батальона оказался неподалеку. Я встретил нескольких начальников застав, среди них старшего лейтенанта Сиренко. Мое появление, как мне показалось, вызвало недоумение. Сиренко с хитроватой улыбкой сказал:

- Слушай, а тебя тут со всей заставой уже списали по приказу как пропавших без вести.

- Ты, видно, в этом помог, - съязвил я. - Из села Хорошевка я послал к тебе связных, а твой и след простыл.

- Иди, иди, - добродушно отозвался Сиренко, - только не хнычь, когда с тебя стружку будут снимать. Я доложил командиру батальона о прибытии.

- Хорошо, - сказал он, - где расположили заставу?

- Вот там, на бугре у сарая, - показал я.

- Оставьте связных и приводите людей в порядок, - суховато заметил он.

Часов в семнадцать пришли связные и передали, что коммунисты должны прибыть на собрание. Пока мы собирались и шли, собрание уже началось. Обсуждался мой вопрос. Доклад делал заместитель командира батальона по политчасти. Меня обвиняли в том, что я умышленно не искал связи с командованием батальона, предъявили ряд других необоснованных обвинений. [199]

Было обидно и больно. Меня никто ни о чем не спросил, где я был, что делал. По какому-то недоразумению мне приписывали незаслуженное. Доклад закончился. Я встал и сказал:

- Это все неправда.

Вечером меня вызвали в штаб полка. Прихватив политрука заставы 91-го полка Мальцева, я с тяжелой думой шел на доклад. Командир полка Блюмин внимательно выслушал меня и, когда я закончил, заметил:

- Значит, не только сам пришел, но и других привел. Потом объяснил политруку Мальцеву, где находится 91-й полк, а мне сказал:

- Идите к полковому комиссару Клюеву.

В соседней комнате за столом сидели полковой комиссар Клюев, которого я знал еще до войны по Киевскому пограничному округу, и наш батальонный комиссар Тараканов.

Полковой комиссар Клюев предложил сесть и попросил:

- Расскажите обо всем по порядку.

Пришлось перечислить, где и что делала застава, а в заключение предъявить справку заместителя командующего 6-й армией.

- Хорошо, - сказал Клюев, - идите к своим людям, работайте, вас обижать мы не позволим.

Пограничники заставы мирно спали. Бодрствовали политрук Гончаров и старшина Городнянский.

- Ну как, что там в штабе полка?

- Устал я, Иван, есть хочу, завтра все узнаешь, полковой комиссар Клюев здесь.

Мы поужинали и улеглись под яблоней. Гончаров и старшина быстро уснули. А я еще долго перебирал в памяти все, что за эти дни произошло с нами, думал о неприятном разговоре, получившемся на партийном собрании, вспоминал спокойные дружеские слова полкового комиссара Клюева.

Утром объявили построение полка. Полк выстроился на окраине Бударина в саду. Перед строем стоял представитель управления охраны тыла фронта полковой комиссар Клюев. Командир полка майор Блюмин подал команду: «Смирно! Слушай приказ!»

Полковой комиссар Клюев зачитал приказ, подписанный И. В. Сталиным. Этим приказом вводились жесткие меры борьбы с паникерами и нарушителями дисциплины, решительно осуждались «отступательные» настроения. [200]

В приказе говорилось, что железным законом для действующих войск должно быть требование «Ни шагу назад!». Потом меня и политрука Гончарова вызвали на середину строя. Полковой комиссар поблагодарил нас за умелые действия на Дону, именно за то, что мы поступили так, как этого требует приказ Сталина. У меня отлегло от сердца. Мои переживания были напрасны. Затем меня снова вызвали в штаб. Полковой комиссар вручил мне партийный билет, который был выписан еще в марте 1942 года, после того как истек мой кандидатский стаж.

Войска 21-й армии отходили на юг. Наш полк перебрасывали на ее левый фланг. Начался очень тяжелый марш под палящим солнцем и непрерывными бомбежками к станции Тингута в 60 километрах юго-западнее Сталинграда. Однако оборонять город нам не пришлось. Юго-Западный фронт был расформирован. На базе его управления создали Сталинградский фронт. А нас «приписали» к Воронежскому. И пошел наш полк обратно на север по степям, пахнущим полынью, по утопавшим в зелени хуторам, станицам и селам. Наш 1260-километровый поход, как зафиксировано в отчете штаба полка, закончился у станции Таловая под Воронежем в начале сентября 1942 года. Мы выходили на охрану тыла 6-й армии, на рубеж Бобров - Вутурлиновка.

Наша первая застава обосновалась в поселке Ильича. Обстановка на участке Воронежского фронта отличалась стабильностью. И мы простояли в поселке всю осень. Пограничники хорошо изучили местность, знали каждый овраг, перелесок. Тесная связь установилась у нас с руководством колхозов и поселковых Советов. Политрук Гончаров частенько выступал перед колхозниками, рассказывал о положении на фронте, о происках вражеской агентуры, призывал людей к бдительности.

Зато в междуречье Волги и Дона, на Сталинградском направлении, разворачивалось одно из самых решающих сражений минувшей войны. Стратегический замысел Гитлера заключался в том, чтобы во что бы то ни стало овладеть крупнейшим промышленным районом и важным стратегическим пунктом, каким являлся Сталинград. Как когда-то под Москвой, теперь, по замыслу гитлеровского командования, исход войны должен был решиться под Сталинградом. Для выполнения этой задачи была брошена одна из самых боеспособных армий Германии под командованием генерала Ф. Паулюса. Эта армия прошла длинный путь по Европе. Теперь она рвалась к Волге. Ей были приданы [201] в помощь пять пехотных, три танковые и две моторизованные дивизии из группы армий «Центр», переброшенные с Воронежского направления. Сюда же подошла с Кавказа 4-я танковая армия. Из резерва - 8-я итальянская. Выдвигалась к Сталинграду и 3-я армия румын. В сентябре гитлеровцы бросились на штурм волжской твердыни.

Жители окрестных сел да и пограничники частенько спрашивали политрука Гончарова или меня: «А как там под Сталинградом?» Приходилось разъяснять воинам и сельчанам сообщения сводок Совинформбюро, рассказывать о том, как дерутся наши войска под Сталинградом. Нередко это были импровизированные выступления, без подготовки, с ходу. Мы видели работающих в поле женщин, подходили к ним, завязывался разговор. Они спрашивали, мы отвечали. Так возникала беседа, в ходе которой выяснялись разные вопросы, которые интересовали людей. Их порой было множество: и о последних постановлениях партии и правительства, и о помощи со стороны союзников, и о том, когда же наконец мы выгоним фашистов с нашей земли, и будем ли переходить свою границу, воевать в Германии. Нередко спрашивали о судьбе своих мужей, братьев, отцов, ушедших на фронт, от которых долго не было вестей. Мы пытались ответить на эти вопросы. Иногда брали газеты и читали людям интересные статьи. В села газеты приходили реже, чем к нам. А когда обстановка усложнялась, почтовая связь с районными центрами и другими населенными пунктами вовсе прекращалась.

Снова мы прочесывали поля и овраги, перекрывали дороги, проверяли проходивших и проезжавших по ним людей. Был установлен жесткий контроль в тылу наших войск. И опять, как на берегах Северского Донца и Оскола, в наши руки попадались вражеские шпионы и диверсанты.

Помнится, как в начале сентября 1942 года я выслал на службу пограничников Пятунина и Машкина в сторону хутора Вольного. В это время после штурмовки вражеских позиций возвращались на свои аэродромы наши .самолеты. Неожиданно у одного отказал мотор. Самолет начал снижаться. Завидя это, Пятунин и Машкин устремились к нему. При посадке на картофельное поле самолет перевернулся. Машина лежала на плоскостях с вращающимися по инерции колесами.

- Эй, там, в самолете, есть кто? - спросил подбежавший Машкин. [202]

- Есть, - послышался глуховатый голос, - помогите выбраться.

- А как это сделать? - спросил Пятунин.

- У вас какой инструмент имеется?

- Малые саперные лопаты.

- Попробуйте подкопать землю под колпаком, - ответил голос.

Пятунин и Машкин принялись за работу. Земля, к счастью, оказалась податливой, мягкой. Пограничники быстро выкопали ямки с обеих сторон и освободили летчика из его вынужденного заточения. Им был заместитель командира авиационного полка.

- Ну спасибо, братцы, что помогли выбраться из этой западни.

Машкин и Пятунин доставили летчика в расположение заставы. Он попросил взять самолет под охрану до прибытия транспортных средств для отбуксировки. Мы выполнили просьбу летчика, и не зря. На следующий день под вечер ефрейтор Машкин и рядовой Заколодежный, следуя на смену часового, охранявшего самолет, неожиданно заметили в подсолнечнике притаившегося человека.

- Стой! - крикнул Машкин.

Неизвестный бросил в бойцов гранату, а сам побежал. К счастью, граната разорвалась в стороне и Машкина лишь слегка поцарапало мелкими осколками. Оправившись от неожиданности, пограничники помчались за тем, кто пытался от них уйти. Вот кончились посевы подсолнуха. Выскочив из них, бойцы увидели неизвестного. Ударила автоматная очередь. Человек залег на высоте и взял под обстрел пограничников. Завязался бой. Неожиданно неизвестный вскочил и скрылся за скатом высоты.

Машкин первым вбежал на холм. Человек уходил. Видя, что живым его не взять, пограничник стоя приложил винтовку к плечу и выстрелил. Убегавший взмахнул неуклюже руками и рухнул на землю. Пограничники подбежали к нему. Единственное, что он успел сказать, - это то, что их было трое и что они сброшены на парашютах.

Застава начала поиск. Мы призвали на помощь жителей ближайших сел, предупредив их, что парашютисты, по всей вероятности, так же, как и убитый, одеты в красноармейскую форму, при себе имеют автоматы.

За ночь и весь следующий день пограничники заставы буквально прощупали всю округу, но безуспешно. Войсковыми нарядами были перекрыты все направления. Вместе с прибывшим на помощь разведчиком лейтенантом Васильченко [203] мы объезжали одно село за другим, беседовали с жителями. Наконец в деревне Икорец удалось получить данные: в нескольких километрах восточнее Дона, где-то между селами Анашкино и Хоростевань, есть полевой стан. Там проживает женщина с мальчиком пяти-шести лет. Дня три назад ночью к ней заходили двое одетых в красноармейскую форму и, сказав, что возвращаются из госпиталя, попросились переночевать.

Стали разыскивать женщину с ребенком. И в одном селе встретили старика, который пожаловался нам, что неделю назад его сноха поссорилась с ним и вместе с внуком уехала из дома. Приметы совпадали. Нам помогли установить точное расположение полевого стана. Взятый в колхозе проводник вывел нас в нужное место. Действительно, в доме на полевом стане находилась женщина лет двадцати пяти, а с нею пятилетний мальчик. Женщина все подтвердила. Двое подозрительных людей, одетых в форму красноармейцев, заходили, переночевали и ушли, обещая заглянуть снова, так как скоро из госпиталя выписывается их друг и они идут встречать его.

Три дня и три ночи не спали бойцы во главе с сержантом Моисеенко, находясь в засаде на полевом стане. Но «гости» не объявлялись. На четвертый день рано утром сюда подъехал я с лейтенантом Васильченко и группой бойцов. Из трубы дома шел дым. Хозяйка топила печь. Моисеенко доложил, что ничего подозрительного за время службы не замечено. Решили засаду снять.

Мы с Васильченко присели на крыльцо. Взошло солнце. На улицу выбежал мальчишка в красной рубашке со взлохмаченными волосами, тараща на нас спросонья глазенки.

- Вот где-то так бегает и мой малыш, - с легкой грустью произнес Васильченко. - Как двадцать второго июня отправил жену с детьми, так больше ничего о них не слышал.

Он поманил мальчонку к себе, посадил его на колени. Я заметил, как задрожали руки и увлажнились глаза у бывалого солдата.

А мальчик неожиданно спросил:

- Дядя, а почему те двое не идут к нам в дом?

- Какие «двое»? - удивился Васильченко.

- А те, что приходили к нам и даже маме не велели говорить, куда они уходят.

- А где они, сынок? - погладил мальчишку Васильченко. [204]

- Вон там, - показал мальчик ручонкой в поле, - пойдемте, дядя, покажу.

Мы взяли бойцов, и мальчик повел нас по подсолнечнику. Впереди шел сержант Моисеенко. У середины поля сержант поднял руку. Это означало: они здесь. К Моисеенко бесшумно подошли два бойца. «Гости» безмятежно спали, укрывшись плащ-палаткой. Моисеенко осторожно взял их автоматы и скомандовал: «Поднимайсь!»

Лежавшие моментально потянулись руками туда, где только что было их оружие. Но, увидев направленные на них дула винтовок и услышав властное «лежать», подняли руки вверх. Пограничники обыскали озлобленно глядевших на нас людей и изъяли у них по мешочку патронов к автомату ППШ, красноармейские книжки и выписку полевого госпиталя, в которой говорилось, что такие-то после выздоровления следуют в свою часть. Экипировка их и того, кто оказался у самолета, была одинакова.

Женщина опознала «пришельцев», что и было зафиксировано в протоколе. На предварительном следствии задержанные сознались, что являются гитлеровскими агентами, подготовленными в специальной школе. Им необходимо было установить расположение штабов Красной Армии и наличие боевой техники в районе станции Хреновая и после выполнения задания переправиться обратно через Дон. Там их должны ждать. Поначалу все шло довольно гладко. Однако при возвращении, оказавшись у станции Хреновая, они потеряли в лесу своего старшего. Вот и ждали его в условленном месте. Но он не пришел.

Так пятилетний мальчуган, сам того не ведая, помог нам найти тех, кто был сброшен гитлеровцами в наш прифронтовой тыл для выполнения специального задания фашистской разведки. Где теперь этот мальчик из неизвестного села Воронежской области? Помнит ли он, как помог пограничникам?

Вскоре к самолету прибыли транспортные машины. Авиационные специалисты отделили крылья, подняли хвост штурмовика в кузов и увезли самолет на аэродром. Между пограничниками в связи с этим шел такой разговор:

- Ну вот и у нас появились самолеты не хуже немецких.

- Подождите, еще не то будет.

Особенно всех удивили подвески, на которых крепились реактивные снаряды. Это придавало особый «вес» новому самолету в глазах бойцов. [205]

- Ишь ты, - говорили они, - «катюшу» на штурмовик уже приспособили.

В середине ноября пришли добрые вести из-под Сталинграда. После тяжелых, изнурительных летних и осенних боев на этом направлении, а также в предгорьях Кавказа напор наступавших фашистских войск ослабел.

Уже в начале ноября 1942 года началось планомерное передвижение войск нашего Воронежского фронта с севера на юг вдоль Дона. Советские войска готовились в районе Сталинграда нанести мощный контрудар. Вслед за 6-й армией перемещались и подразделения 92-го погранполка. Во второй половине ноября мы оказались в рабочем поселке Кисляе. Здесь и принесло нам радио радостную весть: наши войска 19 ноября перешли в решительное контрнаступление, взломали вражескую оборону, окружили в районе Сталинграда 6-ю немецкую армию и успешно продвигаются на запад.

Мы знали, как и под Москвой, в составе действующих войск Красной Армии в обороне Сталинграда участвовали и пограничные полки. Они несли службу по охране тыла фронта, обороняли коммуникации, вступали в ожесточенные схватки с противником, наносили ему значительные потери.

В приказах, которые поступали к нам, говорилось, например, о 79-м пограничном полке, охранявшем тыл 62-й армии генерала В. И. Чуйкова. Полк обеспечивал нормальную работу переправы через Волгу у тракторного., завода, которая играла для города такую же роль, как для Ленинграда знаменитая ледовая «дорога жизни».

Переправа беспрерывно обстреливалась артиллерийским и минометным огнем, подвергалась бомбардировке с воздуха. В этих условиях пограничники днем и ночью несли свою боевую вахту. Так, в бою с многократно превосходящими силами противника 3-й батальон 79-го погранполка под командованием военкома батальона Дукина отстоял переправу через Волгу, дав возможность перебросить в Сталинград 13-ю гвардейскую дивизию генерала А. И. Родимцева.

В сентябре 1942 года отдельные подразделения гитлеровцев прорвались в центр города. 79-й полк до подхода подкрепления двое суток сдерживал натиск численно превосходившего противника, не позволил ему выйти на берег Волги. В результате оперативно-служебной деятельности 79-го погранполка было также обезврежено 280 агентов вражеской разведки. [206]

Пограничники 2-го и 98-го полков вылавливали, а при сопротивлении уничтожали одиночек и мелкие группы противника. Группой бойцов 98-го погранполка в районе населенного пункта Старый Рогачик были задержаны два немецких офицера, прорвавшихся из окружения. Один из них - заместитель командира 9-й зенитной дивизии Рихард Чайцман был назначен гитлеровским командованием комендантом еще не взятого Сталинграда.

В боях под Сталинградом отличилась 10-я дивизия войск НКВД под командованием генерал-майора А. А. Сараева и военкома полковника П. Н. Кузнецова. В составе дивизии было много пограничников. До октября 1942 года, то есть до подхода основных сил 62-й армии, дивизия сдерживала натиск врага на широком фронте. Ни ожесточенная бомбежка, ни ураганный обстрел и массированные атаки танков и пехоты не смогли сломить стойкость воинов-чекистов. «За Волгой для нас земли нет!» - провозгласили защитники города и стояли насмерть. Наиболее ожесточенные бои дивизия вела в районе тракторного завода, на подступах к Мамаеву кургану и в центре города.

В боях за Сталинград 10-я дивизия войск НКВД нанесла противнику большие потери. Было уничтожено 113 танков, 189 минометов и пулеметов, свыше 15 тысяч вражеских солдат и офицеров. За мужество и отвагу, проявленные в дни обороны волжской твердыни, Президиум Верховного Совета СССР наградил дивизию орденом Ленина, а после завершения битвы на Волге дивизия получила почетное наименование Сталинградской. Многие ее офицеры и солдаты были отмечены орденами и медалями.

Под Сталинградом сражалась Волжская военная флотилия, в составе которой была 11-я бригада пограничных кораблей под командованием контр-адмирала С. М. Воробьева. Бронекатера офицеров-пограничников старших лейтенантов Поспелова, Карпухина, Щербакова, лейтенанта Борботько наносили мощные огневые удары по наступавшему противнику, совершали дерзкие рейды в тыл вышедших к Волге немецко-фашистских войск, высаживали десанты, обеспечивали переправу через Волгу войск, боевой техники, подвоз боеприпасов и продовольствия, эвакуацию раненых.

На Сталинградском направлении дралась и 21-я армия, тыл которой мы охраняли на Северском Донце и Осколе. Где-то был со своими войсками и полковой комиссар Богатиков. 21-я армия участвовала непосредственно в ликвидации окруженной группировки гитлеровских войск, в контрнаступлении. [207] Именно воины этой армии совместно с 62-й армией генерала Чуйкова выбили гитлеровцев из самого Сталинграда.

После войны в руки мне попали воспоминания полковника немецкой армии Вильгельма Адама - одного из тех, кто оказался в сталинградском котле. Насколько мы стали сильнее к концу 1942 - началу 1943 года! Не без удовольствия прочитал признание о том, как наши войска громили окруженную группировку врага: «Вокруг все гремело, земля сотрясалась. Сталь градом сыпалась на «крепость Сталинград», кромсала людей и животных, разносила вдребезги укрытия, автомашины, оружие и рвала телефонные провода, - писал В. Адам. - Связь между командованием армии и штабами еще поддерживалась несколькими радиопередатчиками, уцелевшими от разрывов снарядов, мин и залпов реактивных минометов. Таков был ответ Красной Армии».

Вот как теперь обстояло дело. Не их, а наши танковые клинья взламывали оборону. Не гитлеровские, а лавины советских танков шли в наступление. Времена изменились. Стратегическая инициатива перешла к Красной Армии. Ход и исход войны был предрешен.

13 января 1943 года перешли в наступление и войска нашего Воронежского фронта с задачей разбить немецкие, итальянские и венгерские войска на Верхнем Дону, в районах Острогожска, Россоши и Воронежа. Это была так называемая Острогожско-Россошанская операция. Продвижение наших войск проходило успешно, несмотря на тяжелые погодные условия. Снег заметал дороги, но люди шли вперед, вытягивая технику, застрявшую в сугробах. В районе Белогорья и наш полк перешел Дон.

Потерявшие связь со своими штабами и спасаясь от морозов гитлеровцы забирали у жителей ближайших сел шубы, одеяла, перины, укутывались ими, стояли с поднятыми руками, кричали: «Гитлер, Муссолини капут! Русский, комендант, лагерь». Сопротивлявшиеся были зажаты в плотное кольцо наших войск и наголову разбиты. Остатки войск панически отходили, бросая технику и военное имущество.

Где-то между Валуйками и Россошью мы получили приказ: до подхода тыловых армейских органов взять под охрану брошенные противником склады продовольствия и обмундирования неподалеку от райцентра Алексеевка. Эти склады охранялись нами дня три-четыре. Потом прибыли армейские интенданты, а мы пошли дальше. Повсюду [208] на дорогах валялась разбитая вражеская техника. По обочинам в снегу лежали трупы фашистских завоевателей.

Еще не завершилась Острогожско-Россошанская операция, как 24 января перешла в наступление ударная группировка войск Воронежского фронта во взаимодействии с левым крылом Брянского фронта в направлении Касторного. Преодолевая ожесточенное сопротивление врага, войска двух фронтов громили противника, продвигаясь к Курску и Харькову. Мы шли через те же города и села, которые оставили летом 1942 года. Где-то на подступах к местечку Короча было получено известие о том, что 2 февраля 1943 года советские войска принудили капитулировать окруженную под Сталинградом 6-ю немецкую армию. Пленен ее командующий фельдмаршал Паулюс.

На одном из привалов это сообщение было доведено до бойцов. Свое выступление политрук Гончаров закончил словами:

- Ну вот, товарищи, наступил и на нашей улице праздник!

Это была долгожданная и радостная победа всего советского народа. Это была радостная весть и для всех свободолюбивых народов мира, которым стало ясно, что отныне во всей второй мировой войне наступает крутой поворот, который приведет к неизбежному краху гитлеровской Германии и ее союзников. 5 февраля 1943 года американская газета «Нью-Йорк геральд трибюн» поместила такое сообщение: «Разгром под Сталинградом напоминает о неизбежной гибели Гитлера и его армии, которая испытала под Сталинградом самую большую катастрофу, какая когда-либо обрушивалась на германскую армию с тех пор, как существует Германия. Эпическая битва за Сталинград закончилась. Она означает, что гитлеровцы уже перевалили за вершину своего могущества и отныне начинается их падение, на которое они обречены. Доблестный подвиг русской армии будет жить в веках».

Пограничники обсуждали катастрофу немецких армий под Сталинградом с нескрываемым восторгом.

- Ну, все, - авторитетно высказался всеми уважаемый на заставе пограничник Пятунин, - теперь немцам крышка.

- Да, главное нынче не останавливаться, - поддержали его, - гнать их к самой границе без отдыха. Бить фашистских гадов без передышки. [209]

- А ведь дойдем, братцы, и до Берлина, - добавил рядовой Дорохов, до войны строивший метро в Киеве, - ей-ей, дойдем, помяните мое слово.

- Тоже пророк, - засмеялся пограничник Вакуленко, - Америку открыл. Ясное дело - дойдем. Я про это еще в июне сорок первого загадал, как только война началась. Ну, думаю, ни в жизнь бы мне не попасть в Берлин, а теперь попаду.

Дальше