Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Часть 2.

Боевые будни

Перебазирование полка на аэродром Клопицы совпало у нас со сменой руководства. Майор В. М. Кузнецов отбыл к новому месту службы, а командование принял майор Ф. А. Ситяков.

Федор Андреевич не был новичком в полку. Он участвовал в его формировании, а затем стал заместителем командира по летной подготовке. Однако заниматься своими непосредственными обязанностями ему тогда не пришлось. Майору Ситякову поручили организовать и возглавить перегон боевых самолетов из Красноярска, куда они поступали из Америки, под Ленинград.

«Перегонка», - привыкли называть это летчики между собой, - дело непростое. Принять незнакомые машины, подобрать для них экипажи, командиров звеньев, эскадрилий, наладить техническое обслуживание на месте и во время следования по маршруту - все это можно было поручить лишь всесторонне подготовленному летчику, обладающему большим опытом работы с людьми и качествами незаурядного организатора. На трассе перегона от Красноярска до Новой Ладоги не так уж много промежуточных аэродромов. Некоторые из них отстояли друг от друга на предельной дальности, поэтому даже незначительное отклонение от маршрута грозило большими неприятностями.

Летчиков-перегонщиков, инженеров, техников, мотористов, которые эти американские «Бостоны» и в глаза не видели, готовили по ускоренной программе в запасном полку на одном из аэродромов в Северном Казахстане. Из них и отобрал майор Ситяков нужное число экипажей и технического персонала, с ними успешно провел первый перегон, а потом еще несколько.

И вот Федор Андреевич снова в родном полку, но теперь уже в роли командира. И моя встреча с ним - тоже вторая. После окончания авиаучилища он получил назначение на Тихоокеанский флот и попал в эскадрилью, где я был заместителем командира и занимался вводом в строй молодых летчиков. Среди них оказался и лейтенант Федор Ситяков... Теперь мы как бы поменялись ролями, но это не помешало нам искренне обрадоваться новой встрече, научиться быстро понимать друг друга и работать, что называется, рука об руку. Правда, не так уж долго довелось нам послужить вместе, но об этом позже...

* * *

С последним пополнением в полк влилось шесть экипажей бывших перегонщиков, поэтому сформированная из них 3-я эскадрилья сразу стала в полку заметной. Да и возглавил ее капитан Константин Александрович Мещерин, прекрасный летчик, участник боев с белофиннами, еще тогда удостоенный ордена Красного Знамени.

Перегонщики, младшие лейтенанты, тоже, в общем-то, зеленая молодежь, были на голову выше своих сверстников - вчерашних выпускников училищ. Они уже немного полетали. На перегонке им пришлось по 10-12 часов в сутки не расставаться со штурвалом. Летчики хорошо владели техникой пилотирования, а штурманы - самолетовождением. Теперь они осваивали боевое применение самолета. А остальным предстояло освоить и то другое. Но у всех в голове была одна и та же мысль: скорее бы в бой!

Помню, подошел я как-то к летчикам, сбившимся тесной кучкой в тени под широким крылом «Бостона». Младший лейтенант Валентин Соколов, рыжеволосый румяный крепыш, назначенный недавно заместителем командира 3-ей эскадрильей, оживленно жестикулируя, рассказывал летчикам, прибывшим к нам из училища имени Леваневского:

- ...Сколько рапортов писали - отказ и отказ...

(Я очень хорошо понимал его: и сам подавал командованию ВВС Тихоокеанского флота рапорт за рапортом с просьбой отправить меня на фронт, а в ответ постоянно слышал: «Подождите! Надо будет - пошлем». И только после победы наших войск под Сталинградом, когда вероятность нападения Японии на нашу страну уменьшилась, офицеров стали понемногу отпускать на фронт).

- И на этот раз все было, как всегда, - продолжал, между тем, Соколов. - Предстояла очередная перегонка. Получили машины, осмотрели как следует и спокойненько ушли на ночевку. Около девяти утра разбудил дежурный: «Вызывают в штаб». Ну, пошли. Дело привычное: всегда собирали экипажи перед полетом. Нам ставили задачу, проводили с нами предполетную подготовку. Мы подбирали карты, прокладывали и рассчитывали маршрут, заполняли полетную документацию... А тут, смотрим, что-то не так. Помимо перегонщиков собрался в штабе весь летный состав базы. Это уже было необычным. Да и начальство вело себя как-то странно: время шло, а оно не появлялось. Работники штаба то и дело бегали с бумагами в руках то в комнату к командиру, то к начальнику штаба. Видно, что-то согласовывали. Наконец, пригласили всех в «зал заседаний» - большую пустую комнату. Пришел командир полка и объявил: «Группа наших товарищей направляется в Ленинград. Вылет завтра утром. Необходимо всем тщательно подготовиться». Мы ждали чего-то особенного, а тут - как всегда. Ведь каждый летал в Ленинград уже не раз. Командир посмотрел на наши вытянувшиеся физиономии и продолжал: «После перегонки все останетесь вместе с самолетами на фронте». «Ур-ра!» - гаркнули мы. Наконец-то сбылось, наконец-то дождались! «Возможно, кто-то хочет остаться перегонщиком?» - спросил командир. «Не-ет!» - дружно рявкнули мы, боясь, чтобы не передумал. Никто не хотел оставаться. А те, кто в тот раз не попал в нашу группу, с завистью смотрели на нас, счастливчиков...

Вылеты, вылеты... Вылеты на торпедирование, на бомбежку и на постановку мин. Хочу отметить, что минные постановки выполнялись нами до конца войны. Они входили в число основных задач, которые решал полк на всем протяжении своей боевой деятельности.

В Финском и Рижском заливах, в устье Западной Двины, на коммуникациях Виндава-Таллинн и Рига-Таллинн боевая работа не прекращалась ни днем, ни ночью. Экипажи капитанов В. А. Меркулова и И. В. Тихомирова, старшего лейтенанта И. К. Сачко и другие были допущены к полетам в любых метеорологических условиях, без всяких ограничений. Это были опытные, уже обстрелянные экипажи. Их в полку уважительно называли «стариками». Узнать их можно было даже по особой какой-то походке. Неискушенному человеку могло показаться, что они медлительны и чересчур «важничают». На самом деле эта их солидность, степенность выработалась вследствие их уверенности в себе, умения делать свое дело толково, без суматохи, четко, правильно и в указанный срок. Им чужды были проявления слабости, нервозности. Самое сложное задание они воспринимали как обычное, умели выходить с честью из самых непредсказуемых ситуаций. Вся наша молодежь им завидовала, а некоторые, подражая «старикам» свои летные планшеты носили так же - на одном плече, на невероятно длинном, до пят, ремешке.

Что там говорить, конечно «старики» были гордостью полка. Из уст в уста, как легенду, передавали летчикам, например, эпизод из боевой биографии летчика Меркулова. Однажды он вместе со штурманом капитаном А. И. Рензаевым и стрелком-радистом старшиной Ю. А. Волковым вылетел ночью для постановки мин на входных фарватерах порта Таллинн. Над целью самолет попал под сильный зенитный огонь. Машина получила прямое попадание. Снаряд пробил центроплан, повредил бензобак и масляный бак, но, к счастью разорвался в воздухе. Внутри самолета все заволокло парами бензина. Стало нечем дышать, полностью исчезла видимость. Самолет плохо слушался рулей, катастрофически терял высоту.

Казалось, гибель неминуема. Но Меркулов сумел, выровнял самолет уже почти у самой воды и, воспользовавшись тем, что через пробоины в обшивке и открытый Рензаевым нижний люк вытянуло часть паров бензина и стало хоть что-то видно, мастерски посадил машину на «пятачке» крошечного острова Лавенсари. В обычных условиях никому бы и в голову не пришло сажать тяжелый самолет на эту слишком маленькую, не приспособленную площадку. А он посадил! «Бостон» остановился в четырех метрах от края обрыва... Уверен, что молодые летчики, слушая эту историю, невольно задавались вопросом: «А доведись мне, сумел бы я так же?...»

* * *

Постановка магнитных мин - эффективное средство борьбы с кораблями противника. Мы производили вылет одиночным самолетом, парой, а то и звеном с таким расчетом, чтобы появиться над целью в наиболее темное время. Все зависело от условий на маршруте и, главным образом, в районе цели. Чтобы отвлечь от самолетов-миноносцев внимание ПВО противника, одновременно наносили бомбовые удары по важным объектам в непосредственной близости от мест постановки мин. Это давало положительные результаты. Естественно, что и для ночного бомбометания подбирались не только хорошо подготовленные, но и необычайно храбрые, поистине неустрашимые летчики. Ведь задача бомбардировщика была ничуть не легче, если не сложнее, чем у миноносцев. Он вызывал на себя лучи прожекторов и огонь зенитной артиллерии и находился вблизи района постановки мин, служил живой мишенью до тех пор, пока все миноносцы не уходили от цели.

В летний период, используя белые ночи, командование полка привлекало на минные постановки и молодые экипажи. В этом виделась известная доля риска, но иного выхода не было - «стариков» не всегда хватало. Впрочем, риск оказался оправданным - наиболее способные из молодых летчиков и штурманов постепенно втягивались в ночные полеты, быстро овладевали навыками самолетовождения в полной темноте.

Минные постановки заставляли противника уменьшать морские перевозки. И хотя гитлеровское командование значительные силы и средства для траления, вражеские потери на минных заграждениях оказывались очень ощутимыми. Примечательно, что на Балтике потери немцев от минного оружия в два с лишним раза превысили аналогичные потери на других морских театрах. Подсчитано, что из шести уничтоженных кораблей и транспортов один погибал на минах *.

4 сентября 1944 года Финляндия заявила о выходе из войны, а позже, 19 сентября, в Москве было подписано с ней соглашение о перемирии. Таким образом, к моменту нашего перебазирования на аэродром Клопицы театр боевых действий 51 МТАП значительно сузился. Это позволило уделить больше внимания выучке экипажей, достижению высокой слетанности, отработке четкого взаимодействия по родившейся в полку схеме: два торпедоносца - два топмачтовика.

В те дни можно было слышать такие сводки Совинформбюро: «За истекшие сутки на Ленинградском фронте ничего существенного не произошло. Активно действовали разведчики. Отдельные бои носили местный характер». Но это было затишье перед бурей. Готовилось грандиозное наступление Советской Армии для освобождения всей Прибалтики: по ночам к переднему краю подтягивались дивизии и полки, прибывала новая техника. Решалась судьба Советской Эстонии и ее столицы города-порта Таллинна - главной базы Краснознаменного Балтийского флота.

Перед решительными боями следовало досконально изучить обстановку и местность в районе действий полка в западной части Финского залива и, главное, на коммуникациях Рига-Таллинн, Виндава-Таллинн. С этой целью 13 сентября вылетел на боевое задание командир полка майор Ситяков. В экипаж входили флагштурман майор Заварин и начальник связи полка старший лейтенант П. М. Черкашин. А 14 сентября вылетел и я со штурманом капитаном Рензаевым и стрелком-радистом старшиной Ю. В. Волковым.

* * *

В тот же день воздушная разведка обнаружила на дальних подступах к Таллинну транспорты противника в сопровождении боевых кораблей. Майор Ситяков принял решение: двумя самолетами провести доразведку, уточнить координаты и затем вызвать по радио основную группу самолетов для нанесения решающего удара. В воздух подняли экипажи заместителя командира 3-ей эскадрильи младшего лейтенанта В. М. Соколова - торпедоносец и командира звена младшего лейтенанта М. В. Николаева - топмачтовик. Это был их первый боевой вылет, первая встреча лицом к лицу с врагом. Увы, она кончилась трагически...

Напрасно на аэродроме экипажи томились возле самолетов в ожидании сигнала к старту - взлетевшая пара как в воду канула. И когда тревога и беспокойство за товарищей достигла верхней точки, появился самолет Николаева. Он как-то неловко приземлился, зарулил на стоянку и все увидели, что на нем буквально нет живого места - так он был изрешечен пулями и осколками зенитных снарядов. Из задней кабины вынесли раненых штурмана Н. И. Конько и стрелка-радиста И. Ф. Иванова.

Позже по рассказу Николаева удалось воспроизвести картину боя. Соколов, обнаружив конвой, забыл о том, что его главная задача - вызвать основные силы, ринулся в атаку. Николаеву ничего не оставалось, как последовать за ним. В запале, свойственном молодости, Соколов начисто отбросил все, чему его так старательно учили, не удосужился даже как следует оценить обстановку, не пропустил вперед топмачтовик и атаковал первым, прямолинейно, причем против солнца, усложнив тем самым задачу себе и облегчив ее противнику. На глазах у Николаева самолет Соколова взорвался в воздухе от прямого попадания зенитного снаряда. Николаев бомбами потопил крупный транспорт, но при этом машина получила столько повреждений, что летчик едва дотянул до аэродрома.

Нелепая, ничем не оправданная гибель нашего младшего товарища болью отозвалась в сердце. Майор Добрицкий потом рассказывал, что незадолго до вылета Соколов в кругу товарищей бравировал своим мужеством, говорил, что кланяться пулям не будет и каким бы ни был огонь в сторону не отвернет...

Пустая мальчишеская бравада! Как дорого она обошлась она ему! Но этот случай словно отрезвил нас, старших, еще раз напомнил, что за штурвалами торпедоносцев - вчерашние мальчишки, многим из которых едва перевалило за двадцать, что нам, именно нам, необходимо убедить их в том, что бесшабашная удаль ничего общего не имеет с настоящим мужеством. Испугавшись зенитного огня, отвернуть в сторону, не выполнить боевого задания - это трусость, малодушие, граничащее с преступлением. Но если летчик, отворачивая от летящих навстречу огненных трасс, выполняет противозенитный маневр, никто не усомнится в его храбрости. Несмотря ни на что он упрямо сближается с кораблем и наносит торпедный или бомбовый удар - вот это и есть воинская доблесть, подлинное мужество.

Мы старались находить простые слова, делать беседы не формальными, чаще разговаривать с глазу на глаз. И, надо сказать, наши зерна попадали на благодатную почву. Большинство молодых летчиков прошли хорошую школу в комсомоле, а кое-кто из них уже носил в карманах синих флотских кителей кандидатские карточки, а то и партийные билеты. И за всю историю полка я не припомню больше случая проявления бесшабашного мальчишества, лихой удали, не говоря уже о трусости. Наоборот!

* * *

Помнится, на другой день после гибели Соколова обнаружила в море конвой другая наша пара из той же третьей эскадрильи: торпедоносец - командир звена младший лейтенант А. А. Богачев и топмачтовик - тоже командир звена младший лейтенант Д. Башаев. Транспорт шел под сильной охраной боевых кораблей. Гитлеровцы ощетинились лавиной заградительного огня. Тем не менее, Богачев решил атаковать транспорт. По его команде Башаев вышел вперед и сбросил бомбы на корабли охранения, изрядно пострадав при этом от пуль и осколков. Вслед за ним Богачев пошел в атаку с торпедой. Сблизившись на нужную дистанцию, он нажал на кнопку электросбрасывателя на штурвале и... не почувствовал обычного при этом рывка самолета, который в такие моменты словно подпрыгивает вверх, освободившись от тяжести.

- Командир, торпеда не пошла! - почти одновременно доложили по переговорному устройству (СПУ) штурман Г. П. Штефан и стрелок-радист В. И. Ванчугов. Очевидно, осколком перебило электропровод. Прибегнуть к помощи механического сброса уже не оставалось времени - транспорт густо дымил под самым крылом, явно прибавляя ход.

- Знаю, вижу, - пробубнил хмуро в ответ Богачев. С левым креном он по широкой дуге уходил от конвоя, усиленно выбивавшего винтами пенные усы. И ему стало не по себе от мысли, что транспорт может вот так просто и безнаказанно уйти. Далеко впереди за ним черным штришком у линии горизонта просматривался уходящий на восток самолет Богачева.

- Зайдем еще раз, - сказал он твердо, - Ванчугов, посматривай, как бы «мессеры» не нагрянули.

- Смотрю, командир.

Теперь он шел в атаку один. Топмачтовик уже не прикрывает его огнем своих пулеметов, не ослепит орудийные расчеты взрывами бомб. Тысячи огненных трасс протянулись к самолету со всех кораблей. Как их много! Как проскользнуть, как просочиться в этом смертельном потоке! Сильный удар потряс машину, левый мотор задымил, самолет потянуло влево. Доворотом рулей Богачев выровнял «Бостон», под прямым углом направляя к быстро приближающемуся серому борту низко сидящего на воде парохода. Пора! Он потянул рычаг механического сброса и вошел в левый вираж.

- Есть! - воскликнул вскоре радостно Ванчугов. - Есть, командир, попали!

При отходе от цели Штефан зафиксировал на фотопленке тонущий транспорт водоизмещением 7000 тонн. Он носом оседал в пучину, а на задравшейся вверх корме винты впустую молотили воздух.

Богачев все внимание сосредоточил на пилотировании самолета. Левый мотор заглох и, вслушиваясь, как натужно стучит правый, работающий за двоих, летчик думал только о том, чтобы тот не отказал. Рулями поворота он все время выправлял курс, и хотя машина все же «рыскала», они медленно, но верно. Тянули к своему аэродрому. Большая площадь хвостового оперения, казавшаяся помехой при скоростном маневрировании, сейчас сослужила добрую службу, сохраняя так необходимую теперь устойчивость самолета.

А вскоре после того, как приземлились Башаев и Богачев, возвратилась с боевого задания еще одна пара: торпедоносец лейтенант В. М. Борисов, ставший после гибели Соколова заместителем командира 3-й эскадрильи, и его ведомый топмачтовик лейтенант С. П. Пудов. В районе острова Гогланд они обнаружили и атаковали неприятельский тральщик. Отмечено попадание бомб в корабль, засчитано потопление «не вполне достоверно», т.к. зафиксировать это на фотопленке не удалось.

Тяжелыми были для нас первые после переформирования полка полеты. При таком сильном противодействии противника малейшая неточность или оплошность в действиях экипажа приводила к печальным последствиям. Но это была и хорошая школа. Школа боевой закалки, школа мужества.

17 сентября войска Ленинградского и 1-го Прибалтийского фронтов в тесном взаимодействии а Краснознаменным Балтийским флотом перешли в решительное наступление в общем направлении на Таллинн. Над аэродромом круглые сутки не утихал гул моторов. Если до этого на боевые задания вылетали только экипажи 3-й эскадрильи, бывшие перегонщики, то теперь приказом по полку были допущены к боевой работе и экипажи двух других эскадрилий. Летчики, техники, механики трудились с полной отдачей сил, каждый стремился внести свой личный вклад в победу над врагом. И среди многих событий тех дней было такое, о котором, право, следует рассказать подробней.

18 сентября не вернулся с боевого задания экипаж младшего лейтенанта Гусмана Мифтахутдинова.

В тот день два наших самолета: ведущий - торпедоносец А. Богачев и его ведомый - топмачтовик Г. Мифтахутдинов на коммуникации Виндава-Таллинн повстречали вражеский конвой и атаковали его. Как обычно, вперед вырвался топмачтовик, но тут же машина содрогнулась от сильного удара, левый мотор остановился. Чтобы облегчить машину, Мифтахутдинов сбросил бомбы, они упали с большим недолетом, не причинив судам никакого вреда. А когда, теряя скорость, подбитый самолет проходил мимо сторожевого корабля, послышался глухой удар с другой стороны и сразу заметно снизились обороты правого мотора. Машина плохо слушалась рулей, неумолимо снижалась к свинцово-серым волнам.

- Что делать? - лихорадочно размышлял летчик.-Идти к берегу? Но там - фашисты, это верный плен. Нет! Только не это. Значит, тянуть как можно мористей, попробовать посадить «Бостон» на воду. Мифтахутдинову приходилось слышать, что немецкие корабли после боя вылавливали плавающих людей и особенно охотились за нашими летчиками с подбитых машин. Поэтому - подальше, как можно подальше от вражеского конвоя!

- Приготовиться к посадке на воду, - распорядился по СПУ командир. А сам вдруг оробел - никогда не приходилось сажать на воду сухопутный самолет. Как будет вести себя машина, сколько времени продержится на воде? Он не знал этого. И никто никогда не говорил ему об этом, потому что в полку ни с кем такого не случалось. А стальные холодные волны, покрытые пенистыми барашками, неумолимо приближались. От резкого толчка летчик ударился о приборную доску и потерял сознание...

Александр Богачев тоже атаковал безрезультатно. Его, видно, сбила с панталыку неудачная атака топмачтовика и он не ожидал встретить такой интенсивный огонь со всех кораблей сразу, а может отвлекло беспокойство за подбитого ведомого, но в тот единственный раз сплоховал Александр, сбросил торпеду немного раньше, чем следовало. Капитан гитлеровского транспорта видел пенистый след мчавшейся к борту торпеды и успел отвернуть.

- Командир, наш ведомый сел на воду, - доложил штурман.

- Вижу, - недовольный собой, сухо отозвался летчик. - Пройдем над местом приводнения, но круг делать не будем, чтобы не насторожить фашистов.

Приземлившись на аэродроме, Богачев, как всегда коротко, без лишних слов доложил о результатах боевого вылета.

- В общем, день сплошных неудач, - махнул он рукой и, провожая взглядом взлетевшую пару самолетов, нервно теребил ремешок планшета. Штурман доложил точные координаты приводнения самолета Мифтахутдинова.

- Как раз на активных коммуникациях немецких конвоев, - глядя на оперативную карту, горько заметил начальник штаба капитан Иванов. - Вот смотрите: Рига-Таллинн, Виндава-Таллинн... Движение как на проспекте. Жаль, ни за что пропадут ребята. Как не хватает нам гидросамолета! Хотя бы один на весь полк, черт возьми, хоть какой-нибудь завалященький...

* * *

А экипаж Мифтахутдинова в эти минуты боролся за жизнь. Получив приказ командира готовиться к посадке на воду, штурман младший лейтенант Глеб Локалов и стрелок-радист сержант Юрий Аксенов принялись разворачивать резиновую спасательную лодку. Резкий толчок бросил их на стенку кабины. Локалов больно ударился левой рукой и сильно повредил ее: то ли перелом, толи вывих - сразу было не определить. К счастью, Алексей отделался легкими ушибами и в эти минуты был самым деятельным. Он выбросил на плоскость резиновую лодку и помог выбраться стонавшему от боли Локалову. К ужасу обоих, у них на глазах баллончики автоматического заполнения лодки воздухом, оказавшиеся почему-то незакрепленными, соскользнули с плоскости и мгновенно скрылись в глубине. Юрий кинулся к мехам, подсоединил шланг к лодке, начал торопливо накачивать воздух вручную. Сколько еще продержится машина на плаву? Он чувствовал, как уходит из-под ног, неумолимо оседает самолет и качал из последних сил. Ему помогал Мифтахутдинов, который, окунувшись в холодную воду, пришел в себя.

- Ребята, скоро? - слабым голосом взывал время от времени Локалов, плавающий неподалеку. «Бостон», накренившись на нос, ушел под воду, и они остались без опоры, одни в открытом море. Благо, у всех троих спасательные жилеты сработали хорошо.

Надвигались сумерки, когда Мифтахутдинов и Аксенов, выбившись из сил, надули, наконец, лодку. Подобрали из воды продрогшего Локалова. Купание в Балтийском море во второй половине сентября не может доставить удовольствия. Все в изнеможении откинулись спиной на упругие резиновые борта, отдав свое утлое суденышко на волю волн. Всех мучила жажда, и только теперь они вспомнили, что в суматохе забыли в самолете и аварийный бортовой паек, и сигнальную ракетницу с ракетами.

Справедливости ради надо отметить, что вскоре после этого случая на Краснознаменном Балтийском флоте появились лодочные гидросамолеты. Сам факт их появления оказался весомым моральным стимулом: экипажи теперь знали, что если будут сбиты над морем, их не оставят на волю случая, обязательно найдут и подберут, что потом не раз и бывало. Бортовой паек и ракетницу с ракетами стали упаковывать в спасательную лодку.

* * *

На море опустилась темнота, а с ней подул холодный северный ветер. Промокшее обмундирование, которое негде и не на чем было высушить, плотно облегало тело и вызывало болезненные ощущения. Мифтахутдинов и Аксенов взялись за весла. Гребли изо всех сил, лишь бы согреться. Локалов, поддерживая болевшую руку, пытался унять дрожь.

Ориентируясь по Полярной звезде, гребли на север, к финскому берегу. Там, только там, оставалась та «соломинка», за которую еще можно было ухватиться. Правда, в финских шхерах тоже далеко небезопасно. Хотя Финляндия и заключила перемирие с Светским Союзом и ее войска не стреляли по нашим, на территории страны оставалось еще немало фашистского отребья, встреча с которым не сулила ничего хорошего.

- Тише!... Тихо, ребята! - громким шепотом воскликнул Локалов, вглядываясь в ночную тьму. - Слышу, кажется, шум кораблей.

Гусман и Юрий притихли, подняли весла. Слышно было как, звеня, стекает с них вода. И в этот звон, все усиливаясь, вошел отчетливый рокот мотора сторожевого катера. Но ночь укрыла их надежно, и вскоре этот звук смолк вдали.

Перед рассветом ветер усилился, волны стали выше и круче, резиновую лодку бросало как щепку. Косматые гребни перехлестывали через борт. Пытались вычерпывать воду пригоршнями, но это ничего не давало, так как очередной вал сводил их усилия на нет, добавляя воды много больше, чем им удавалось вычерпать. В ход пошли сапоги. Даже Локалов, превозмогая боль, пытался помогать, но, работая одной рукой, едва не выронил сапог, и Мифтахутдинов сказал:

- Ладно, Глеб, не надо. Мы как-нибудь вдвоем... Ты лучше держи мех и весла, чтобы не смыло.

Подкрался рассвет, и ветер вдруг утих, волны уменьшились и уже не перехлестывали через борт. Рваные клочья тумана проносились над лодкой. Он становился все гуще и гуще и постепенно накрыл все вокруг плотным пологом. Стало тихо-тихо. Они потеснее сбились в середине лодки, согревая друг друга общим теплом. Мифтахутдинов закрыл глаза и сразу будто бы погрузился в другой мир. Казалось ему, что идет он по своему лубянскому бору в родной Татарии, а на пути - боровики, подосиновики, маслята сами просятся в руки, а у него и так уже полна корзинка, и брать некуда, а не брать жалко. Он нагибается, протягивает руку и ... видение исчезает, перед глазами - молочная пелена тумана.

Встрепенулся вдруг Локалов, прислушался.

- Ты чего? - спросил Мифтахутдинов.

- Вроде опять тарахтит...

Прислушались. Нет. Тихо.

Каждый побывавший в бою солдат знает, что тишина на войне бывает страшнее самой яростной атаки. Она угнетает, пугает своей непредсказуемостью. Они так же понимали, что эта непрочная тишина может в любую минуту взорваться треском мотора сторожевика, стрельбой и смертью.

- Что, если нарвемся на немцев? - Аксенов высказал вслух вопрос, который у каждого из них был в голове с того самого момента, когда их «Бостон» неуклюже плюхнулся в воду.

- У нас на всех один пистолет и к нему шестнадцать патронов, - невесело сказал Мифтахутдинов. - На первый случай хватит.

Почему после аварийного приводнения пистолет оказался только у летчика, установить не удалось. При вылете на боевое задание у каждого пистолет был в кобуре на поясном ремне.

- Тринадцать - для фашистов, последние три - для нас, - подхватил Аксенов.

- Плена, во всяком случае, не будет, - прошептал воспаленными губами Локалов.

- Комсомольцы в плен не сдаются! - резюмировал Мифтахутдинов.

- Ну, раз командир заговорил лозунгами, значит на нашем корабле боеготовность номер один, - не удержался от подначки Аксенов. И все улыбнулись этой шутке, а вернее тому, что все, не сговариваясь пришли к одному и тому же решению. Они готовы были, не колеблясь, разделить одну и ту же участь и, поняв это, стали друг другу еще ближе и роднее.

К полудню туман рассеялся, поднялся выше, а затем и вовсе исчез. Пригрело солнышко, проснулась надежда согреться и подсушить свое обмундирование. Кругом простиралось безмолвное, пустынное море. Они были одни в этом необъятном пространстве, где некуда укрыться, негде спрятаться. Теперь встреча с неприятельским кораблем или катером могла оказаться роковой.

Слегка обогревшись, они задремали, а может просто впали в забытье. Мифтахутдинов вдруг встрепенулся: почудилось, будто слышит детские голоса. Кричали действительно рядом, но это были невесть откуда взявшиеся чайки. Они летали кругами над лодкой, садились неподалеку на воду, а затем поднялись и улетели к северу.

- Значит, недалеко земля, раз чайки... - предположил Мифтахутдинов. Штурман и стрелок согласно кивнули. Говорить не хотелось.

Уже к вечеру все услышали шум моторов и насторожились, но поняли: шум доносится с неба. Там, в голубой вышине. Шел воздушный бой. Юркие истребители сходились и расходились на пологих и крутых виражах, доносились короткие строчки пулеметных очередей. Аксенов не выдержал, закричал:

- Сюда, сюда!... Куда же вы!?..

- Уймись, Юра, - нехотя сказал Мифтахутдинов. - У них свои заботы, некогда им на море глядеть.

Карусель воздушного боя сместилась к югу, а потом и вовсе исчезла в далекой голубизне, унося с собой и шум моторов и мелькнувшую было надежду. Да и в самом деле, попробуй разгляди в необъятной шири моря крошечную резиновую лодку! И каждый в который уже раз вспоминал так некстати забытую в самолете ракетницу.

Как часовые на посту, сменялись в полубредовом забытьи дни и ночи, и каждые последующие сутки усиливали жажду и голод. Плиткой шоколада, чудом завалявшейся в кармане гимнастерки запасливого стрелка-радиста. Подкармливали, отламывая по мизерному кусочку, раненого штурмана. На четвертый день Аксенов, не устояв перед соблазном, зачерпнул в пригоршню морской воды, глотнул и тут же стал отплевываться:

- Фу, ну и гадость! Тьфу, чтоб тебе...

- Не надо, Юра, - слабым голосом отговаривал его Локалов. - Не надо пить.. Я читал где-то, от морской воды потом еще больше пить захочется...

В тот же день опять появились самолеты. Сначала на разных высотах звеньями по три прошла со стороны финского берега девятка наших истребителей, а затем, давя ревом моторов, совсем низко над лодкой пронеслись два таких родных «Бостона». Все трое поднялись из последних сил, кричали и бросали вверх шлемы... Мифтахутдинову даже показалось, что он видел на руле поворота цифру «23». Это Богачев! Или показалось? Торпедоносцы скрылись за низкой линией горизонта и вскоре оттуда донеслись раскаты далеких взрывов.

- Воюют наши, - не без зависти произнес Мифтахутдинов. - Не вешайте нос, ребята, мы с вами тоже еще повоюем, еще доживем до того дня, когда ни одного фашистского гада на земле не останется...

Возникшие и пропавшие, как видения, «Бостоны» растревожили душу. «Летают, Сашка, бьют гадов, а я... - с завистью к Богачеву казнился Мифтахутдинов. - Вот же продрался он тогда через такую же стену защитного огня. Продрался! Почему же нас сбили? Выходит, он умеет, а я еще нет?» «Маневр, маневр и еще раз маневр», - вспомнил он наставление командира полка и флагштурмана, и ему просто не терпелось немедленно, вот сейчас, сесть за штурвал и доказать всем, что он сумеет перехитрить, провести врага и победить. Так ему захотелось этого, что от досады, от собственного бессилия он даже застонал.

- Ты чего, Гусман? Не переживай, - прохрипел Локалов, угадавший муки командира. - Я в тебя верю... Дай вот выберемся из этой передряги... Мы с тобой еще себя покажем.

* * *

К вечеру пятых суток во мгле показалась темная расплывчатая полоска. Сомнений не было; это берег. Лодку несло к нему. Мифтахутдинов и Аксенов приподнялись на колени, растянули на вытянутых руках вконец истрепавшийся, облохматившийся мятый командирский китель. Даже под таким импровизированным парусом лодка пошла намного быстрее. Но не было сил держать парус - пять суток без пищи и воды сделали свое дело.

- Вроде бы мотор, командир, слышишь? - встревожился Аксенов. И действительно, приближаясь, нарастало тарахтенье лодочного мотора, и тут же из береговой тени выплыл высокий нос деревянной шхуны. Мифтахутдинов схватился за кобуру, но Локалов тронул его за руку:

- Обожди, похоже рыбаки это...

На командном пункте полка майор Ситяков попросил меня к оперативной карте и, обведя кружочком точку на освобожденной части Эстонии, сказал:

- Придется Вам, Иван Феофанович, слетать вот сюда. Финские рыбаки подобрали экипаж Мифтахутдинова... Да-да, живы ребята, только отощали и обессилили за пять суток. Они вот здесь, на этом аэродроме. Встретьте, обласкайте, подбодрите и везите их сюда.

Едва мы приземлились (со мной летали штурман капитан Петр Сазонов и стрелок-радист Юрий Волков), от деревянного аэродромного домика к самолету устремились трое, одетые как-то странно. Мы невольно насторожились, в Волков, как он потом сам рассказывал, даже развернул турель своей спаренной установки. Но трое подошли ближе и мы узнали наших пропавших без вести, которых считали погибшими. Вместо привычного глазу флотского обмундирования, которое порвалось настолько, что его пришлось выбросить, финны одели их в свое, что нас поначалу и смутило. Мифтахутдинов, приложив руку к головному убору, пытался доложить по всей форме, но из этого ничего не получилось; слезы заливали глаза, радостное волнение перехватило горло. Мы обнялись и расцеловались, оба растроганные. Впервые я увидел этого волевого и, как раньше казалось, самоуверенного крепыша таким растерянным. Обнялись и с остальными. Я всматривался в их лица и удивлялся переменам, которые в них произошли. И не только истощение и нечеловеческая усталость были тому причиной. Ребята стали не такими, какими неделю назад я провожал их в полет. Из вчерашних мальчишек они превратились в умудренных жизнью мужчин, заглянувших смерти в глаза и не отступивших. Передо мной стояли настоящие герои.

- А Таллинн освободили? - спросили они, когда первое волнение улеглось.

- Освободили, освободили.

Мифтахутдинов все сокрушался, что не смог спасти самолет и дотянуть до аэродрома.

- Ничего! Главное - вы живы, а машина вам будет, - успокаивал я его.

На родном аэродроме всем членам экипажа Мифтахутдинова, которых уже не чаяли увидеть живыми, устроили сердечную встречу, и они убедились, как сильна и бескорыстна фронтовая дружба, сколько у них искренних боевых друзей, на которых можно всегда положиться. Перебивая и дополняя и дополняя друг друга, они рассказали о тех необычайно тревожных и трудных пяти днях и ночах, о своих мытарствах и своей дружбе. А потом санитарная машина увезла всех троих в госпиталь - лечиться, восстанавливать силы.

* * *

Перечитал написанное об этих славных ребятах и понял, что не имею права ограничиться этим, поставить точку, не рассказав о том, что было с ними дальше. Поэтому, рискуя опять войти в конфликт с хронологией своего повествования, позволю заглянуть немного вперед.

Итак, 22 ноября 1944 года приказом по полку экипаж лейтенанта Мифтахутдинова вновь допускался к боевым полетам в составе 3-й эскадрильи. Правда, несколько измененным. Стрелком-радистом по-прежнему остался сержант Юрий Аксенов, а вот штурманом боевого самолета назначен лейтенант А. Скрипник, так как Глеб Локалов все еще долечивал в госпитале перелом руки. И снова Гусман за штурвалом боевого самолета, как и все летчики, не щадил себя.

Большой успех выпал на его долю в бою 14 декабря. В этот день в паре с лейтенантом М. Борисовым он совершил дерзкий налет на порт Либава и потопил транспорт противника водоизмещением в 8000 тонн. Несмотря на сильное противодействие ПВО базы, он отлично выполнил боевое задание, за что удостоился высокой правительственной награды - ордена Красного Знамени.

- Тогда, на лодке, Глеб как в воду глядел! Мы еще повоюем, - стараясь не показывать распиравшую его радость, говорил Мифтахутдинов, а сам будто невзначай все косил взглядом на грудь, где на синем сукне кителя отливал позолотой и яркой эмалью новенький орден. Но не долго довелось ему красоваться с орденом на груди...

Ровно через месяц, 14 января 1945 года, мы получили донесение воздушной разведки о вражеском конвое, обнаруженном далеко в море примерно на траверзе Мемеля. Я принял решение нанести удар группой из четырех самолетов. Ведущий - заместитель командира 3-й эскадрильи лейтенант М. Борисов, его ведомый лейтенант В. Кулинич. Ведущий второй пары звена И. Репин, ведомый - младший лейтенант Г. Мифтахутдинов.

Я поставил им задачу, убедился что они уяснили ее, и разрешил отправляться по самолетам. Коренастый, в меховом летном костюме и унтах, Мифтахутдинов издали был похож на медвежонка. Он, оживленно жестикулируя, говорил что-то Аксенову и вернувшемуся недавно из госпиталя Локалову. Летный планшет на длинных ремнях бился у него по унтам - право, с учетом боевых заслуг уже не грех было зачислить Мифтахутдинова в «старики».

Возле капонира исправно и басовито гудели моторы - техник самолета заблаговременно по очереди разогревал и опробовал их. Увидев летчика, он хотел выключить зажигание, но Мифтахутдинов заметил движение техника и крикнул ему: «Погодите, еще - левый на полных оборотах» и условным жестом руки подтвердил приказ.

- Пожелай мне счастливого полета, - сказал он технику, садясь в кабину. И тот, поймав его отсутствующий, устремленный куда-то в себя взгляд, понял, что мыслями летчик уже там, в бою, продираясь сквозь зенитный заслон, атакует вражеский корабль.

- Почему он так сказал? Ну, почему? - позже спрашивал меня техник. - Сколько раз я отправлял его в полет, он, бывало, подморгнет, бросит: «Ну, бывай!» - и пошел...

В самом деле, почему?

...Видимость была хорошая и группа еще издалека заметила конвой, он находился в расчетной точке, на всех парах держа курс на Гдыню.

- Действовать попарно! - скомандовал по радио Борисов, вместе с Кулиничем вышел на концевой транспорт и потопил его. Репин и Мифтахутдинов атаковали более крупный пароход, возглавлявший колонну. И эта атака увенчалась успехом.

Кто мог предвидеть, что этот победный, пятый, боевой вылет станет для славного экипажа последним? Мифтахутдинов уже прошел над объятым пламенем кораблем, но был сбит огнем зенитчиков с кораблей охранения. Никто и никогда не сможет рассказать, как это произошло: то ли разбило сразу оба мотора, то ли тяжело ранило или убило пилота - море навсегда сохранит эту тайну. Пролетев еще метров 800, «Бостон» врезался в воду и серые волны Балтики сомкнулись над ним. Славный сын Татарии Гусман Бикмеевич Мифтахутдинов, волжские пареньки Глеб Михайлович Локалов и Юрий Фролович Аксенов пали смертью героев, до конца исполнив свой воинский долг.

Дальше