Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Июнь-июль 1941 года

В середине июня 1941 г. вместе с группой руководящих работников округа, возглавляемой командующим генерал-лейтенантом М. М. Поповым, я отправился в полевую поездку под Мурманск и Кандалакшу. Но 20 июня меня неожиданно по приказу наркома обороны Маршала Советского Союза С. К. Тимошенко вызвали в Москву. В субботу я вернулся в Ленинград и тотчас позвонил в наркомат. Генерал Злобин, состоявший при наркоме для особых поручений, сообщил, что меня переводят в г Киев.

Естественно, я сразу подумал о генерале Е. С. Птухине и осведомился, куда переводят его. Вопрос мой остался без ответа. Злобин как-то замялся и после недолгой паузы ответил, что вопрос о Птухине еще не решен, а мне надлежит быть у маршала в 9 часов утра 23 июня, и повесил трубку.

Я немедленно заказал билет на «Красную стрелу» и стал собираться в дорогу. Но война все изменила.

В субботу вечером, когда я закончил все дела, в кабинет , вошел начальник Главного управления обучения, формирования и боевой подготовки ВВС Красной Армии генерал А. В. Никитин.

- Хорошо, что вы вернулись, - сказал Алексей Васильевич.- Я закончил инспекционную поездку по авиачастям округа и завтра вылетаю в Архангельск. Отчет мой готов, он будет передан вам. В общем, дела у вас идут неплохо, но мне хотелось бы кое о чем устно проинформировать вас, Александр Александрович. Есть вопросы, которые лучше всего утрясти в личной беседе.

Я хотел было сказать Никитину, что уже не являюсь командующим ВВС округа, но передумал: с таким вдумчивым, хорошознающим свое дело человеком, как Алексей Васильевич, всегда полезно побеседовать с глазу на глаз. Замечания Никитина о вводе в строй молодых летчиков, состоянии учебной базы, штурманской подготовке пилотов оказались интересными, и разговор наш затянулся. [40]

В конце беседы я спросил Никитина как человека более осведомленного, что слышно на других участках нашей западной границы и как там, в верхах, оценивают ситуацию, сложившуюся в приграничных округах.

В ответ Алексей Васильевич сделал неопределенный жест руками.

- А впрочем, попытаемся узнать, - сказал он. - Закажите мне разговор с Москвой.

Через несколько минут Никитин разговаривал с начальником Главного управления ВВС Красной Армии генералом П. Ф. Жигаревым. Разговор был недолгим. Никитин доложил, что дела в Ленинграде закончил, и спросил, должен ли он ехать в Архангельск или вернуться в Москву. По выражению лица Алексея Васильевича я понял, что Жигарев удивлен таким вопросом.

- Ну, вот, - выслушав ответ начальства, сказал Никитин, - приказано немедленно лететь в Архангельск. Видимо, нового ничего нет или не захотел сказать.

Был на исходе первый час ночи, и я предложил генералу переночевать у меня. Никитин отказался, сославшись на то, что в Горелове, где он остановился, его ждет помощник. Мы вышли из штаба округа на Дворцовую площадь, попрощались и разъехались в разные стороны.

В доме все уже спали, только мой отец, по давнишней привычке читать на ночь, сидел в кухне и шуршал страницами книги. Кивнув ему головой, я прошел в ванную, чтобы принять душ и освежиться после напряженного рабочего дня. Но не успел я раздеться, как в коридоре раздался телефонный звонок. «Кого это еще нелегкая?» - с неудовольствием подумал я и направился к телефону.

Звонил начальник штаба округа генерал Д. Н. Никишев. Дмитрий Никитич велел срочно прибыть к нему по очень важному делу. Я ответил, что свои обязанности командующего ВВС уже передал генералу А. П. Некрасову и вечерним поездом 22 июня выезжаю в Москву.

- Знаю, знаю, Александр Александрович! - нетерпеливо перебил Никишев. - И все же прошу немедленно явиться в штаб. Обстановка очень серьезная. Все объясню при встрече. Жду вас.

Собираясь в штаб, я думал, чем вызван этот ночной звонок. Прежде, конечно, мелькнула мысль о войне. В последние недели обстановка на западной границе страны накалялась. В июне уже явно запахло порохом. Мы у себя в округе не очень-то верили, что слухи о намерении Германии, как об этом говорилось в Заявлении ТАСС от 14 июня 1941 г., разорвать советско-германский пакт о ненападении и развязать с нами войну «лишены всякой почвы», и догадывались, что документ этот вызван к жизни политическими соображениями. [41]

К нам в округ сведения о подготовке гитлеровцев к войне начали поступать с весны 1940 г. Так, в мае стало известно, что в немецких войсках, оккупировавших Норвегию, почему-то изучают не норвежский, а русский язык. В сентябре к нам поступило сообщение о сосредоточении фашистских войск на Севере, в декабре - о выдвижении к норвежско-финской границе большого количества живой силы и боевой техники немцев{28}.

Активная подготовка к войне с нами велась и на территории Финляндии. В сентябре нам стало известно, что в Лапландии появились немецкие части, прибывшие из Германии морем. Порты Ботнического залива вдруг оказались на особом режиме и закрытыми для свободного проезда через них. В прилетающих к СССР приграничных районах Финляндии была создана запретная зона, в которой началось интенсивное дорожное строительство.

В мае - июне 1941 г. в штаб округа шли сообщения о развертывании немецких войск на мурманском и кандалакшском направлениях. С 10 июня в Финляндии началась скрытая мобилизация и переброска войск к нашей границе. Население приграничных районов эвакуировалось в глубь страны. В первых числах июня у границы все чаще стали появляться группы финских и немецких офицеров. Активизировалась деятельность вражеской агентуры. Захваченные нами лазутчики подтвердили наличие в Финляндии значительных сил фашистских войск. Немецкие самолеты все чаще и чаще нарушали воздушную границу СССР. Но пресечь их полеты мы не могли. Незадолго до войны начальник оперативного отдела штаба округа генерал П. Г. Тихомиров сказал мне, что специальной директивой Генштаба запрещается выводить войска к границе и летать нашим самолетам в 10-километровой приграничной полосе. [42]

Безнаказанность гитлеровских летчиков производила угнетающее впечатление. Иной раз рука сама собой тянулась к телефонной трубке, чтобы тут же вызвать командира той или иной истребительной авиадивизии и приказать ему немедленно сбить нарушителя.

Однажды я все же не стерпел. Случилось это во время полевой поездки ответственных работников штаба округа на северные участки советско-финляндской границы. Под Кандалакшей в Куола-Ярви Попов сделал остановку.

Я и сейчас, будто наяву, вижу тот июньский день, солнечный, тихий, почти безоблачный. С высотки, где мы находились, открывался великолепный вид на лесные, подернутые голубоватой дымкой дали. Все, у кого были бинокли, неотрывно смотрели в сторону государственной границы. Пограничники сообщили командующему о начавшемся выдвижении немецких войск к нашей территории. Действительно, над недавно безмолвными лесами там и сям висели полосы пыли. Это могло быть только от интенсивного движения больших масс людей и техники.

Прошло минут 15 - 20, и в полуденную тишину ворвался рокот мотора. Рокот, переходя в гул, быстро нарастал и приближался. И вот чуть в стороне от нас, четко фиксируясь на чистой лазури неба, показался воздушный разведчик со свастикой на плоскостях. Он летел на крейсерской скорости, и всем стало ясно, что немцы ведут фотосъемку приграничного района.

- Да что же это наконец! - воскликнул Маркиан Михайлович и резко повернулся ко мне.- Неужели мы ничего не можем предпринять и позволим этому наглецу совершить свое дело?

Я хотел было промолчать, ведь Попову и самому было известно, как велено поступать в таких случаях, но не сдержался.

- Конечно, можно, товарищ командующий! - быстро ответил я. - Нужно лишь ваше приказание посадить на ближайший полевой аэродром звено или эскадрилью истребителей и разрешить летчикам сбивать нарушителей границы. Наглецов как ветром сдунет.

- Да-а! - с досадой протянул Попов и тяжко вздохнул.

По этому вздоху я понял, как даже командующий округом скован в своих действиях, и, подосадовав на свою бестактность, подумал, что в других западных приграничных округах положение, наверное, еще хуже, что и их командующие, вероятно, вот так же смотрят на наглые полеты немцев и только молча ругаются от собственного бессилия.

Тогда я, конечно, не только не знал, но даже не предполагал, как далеко зашли гитлеровцы. Думал, что воздушные нарушения нашей границы не столь уж часты и результативны для немцев. Правда, однажды в беседе со мной мой бывший сослуживец по Ленинграду, командующий ВВС Западного особого военного округа генерал И. И. Копец сказал, что фашисты совершенно [43] открыто используют для шпионских целей гражданскую воздушную трассу Москва - Берлин, проходившую через основные военные аэроузлы округа{29}. Признаться, я не то, чтобы не поверил Ивану Ивановичу, но усомнился, что ведется фотосъемка наших военных объектов. Тут немцы явно рисковали и могли оказаться в положении пойманных с поличным. Но, видимо, такова уж природа всех заматерелых милитаристов и охотников до чужого добра.

После войны я познакомился с одним любопытным документом, из которого узнал, что воздушную разведку советской территории фашисты начали вести еще с конца 1939 г. Но особенно активизировалась шпионская деятельность немецких ВВС с января 1941 г. С января по конец второй декады июня фашистские самолёты 152 раза вторгались в глубь нашей страны. Гитлеровцы сфотографировали и составили специальное фотодосье на многие аэродромы, важнейшие военно-промышленные и транспортные объекты наших западных областей, в том числе Киева, Одесского и Севастопольского портов, Днепропетровска, Харькова, Макеевки, Мариуполя, на Днепрогэс, мосты через Днепр, Днестр и Дон{30}.

Лишь много позже выяснилось, что способствовал шпионским полетам немецких летчиков не кто иной, как сам Берия, возглавлявший в то время Наркомат внутренних дел, на который была возложена борьба и с иностранной воздушной разведкой. Именно он запретил пограничным войскам стрелять по фашистским самолетам, нарушавшим нашу границу, и того же добивался от частей Красной Армии и кораблей Военно-Морского Флота{31}.

Мы у себя в округе такой информацией тогда, разумеется, не располагали и все же не сидели сложа руки, а делали, исходя из наших прав и возможностей, все, чтобы будущие события не застали нас врасплох: принимали меры для повышения боевой готовности войск, уточняли планы, изучали будущего противника. Я приказал чаще посылать вдоль границы воздушные патрули. Работа эта велась в соответствии с директивой наркома обороны, потребовавшего к концу мая 1941 г. составить окружные планы обороны границы.

Тревожные мысли все больше овладевали мной, пока я собирался к Никишеву. Отец молча смотрел на мои недолгие сборы. Старый солдат, участник трех войн - русско-японской, первой мировой [44] и гражданской - он без слов понимал, что мог означать этот ночной вызов.

Раздался звонок в дверь. Отец пошел открывать ее.

- Здравствуйте, Александр Иванович! - донесся из прихожей голос шофера Холодова.- Доложите командующему, что машина у подъезда.

Подхватив чемоданчик со сменой белья и туалетными принадлежностями, я вышел в коридор.

- Ну, я поехал. Не волнуйтесь и ждите моего звонка,- тихо произнес я.

- Может, и обойдется, Шура,- провожая меня понимающим взглядом, ответил отец.

Садясь в машину, я вспомнил недавний разговор с начальником разведывательного отдела штаба округа Петром Петровичем Евстигнеевым, большим умницей и милейшим человеком. Он всегда вовремя и достаточно полно информировал меня. Евстигнеев сообщил тогда, что немецкие пароходы внезапно прекратили разгрузку и погрузку в Ленинградском порту и поспешно уходят в море, а в немецком консульстве по ночам жгут много бумаги.

- Уж ежели такие аккуратисты уничтожают документы, не жди невинного дипломатического пикника с пивом и сосисками,- невесело пошутил Евстигнеев.

Черный «ЗИС» быстро понесся по безлюдному Измайловскому проспекту. Минут через десять я входил в кабинет Никишева. Дмитрий Никитич был очень взволнован. Он тут же, без всяких предисловий сказал, что на рассвете 22 июня, т. е. уже сегодня, ожидается нападение Германии на Советский Союз, и приказал немедленно привести всю авиацию округа в полную боевую готовность.

- Но пока, до получения особых указаний из Москвы, конкретных боевых задач авиации не ставить. Распоряжения прошу отдать лично.

Я вновь напомнил, что уже не являюсь командующим ВВС округа.

- Сдали дела, знаю,- сердито перебил меня Никишев. - Но приказа о вступлении в должность генерала Некрасова еще нет. Завтра из Мурманска вернется Попов, а из Сочи, вероятно, прилетит Жданов, они и примут окончательное решение о вашем замещении. А пока командующим авиацией я считаю вас.

Обстановка исключала какие-либо препирательства, и я согласился. Но мне было непонятно, как это авиацию привести в полную боевую готовность, а конкретных боевых задач ей не ставить? Ведь если война, то и действовать надо, как на войне. Без четких задач, без знания целей, по которым придется наносить удары, авиацию тотчас в дело не пустишь, особенно бомбардировочную. У бомбардировщиков боекомплект зависит от поражаемого объекта: для ударов по живой силе он один, по укреплениям [45] - другой, по аэродромам - третий. И я сказал о том Никишеву.

- Что вы, Александр Александрович, разъясняете мне азбучные истины! - рассердился начальник штаба. - Нам же приказано ясно: конкретных боевых задач не ставить. А приказ надо выполнять. Вот, прочитайте-ка!

Никишев протянул мне только что полученную телеграмму за подписями наркома обороны С. К. Тимошенко и начальника Генштаба Г. К. Жукова{32}.

Я быстро пробежал ее глазами. После слов о возможности нападения Германии на СССР в ней предписывалось войскам Ленинградского, Прибалтийского, Западного, Киевского и Одесского военных округов быть в полной боевой готовности встретить внезапный удар немцев или их союзников. Нарком обороны приказывал в течение ночи скрытно занять огневые точки укрепленных районов на государственной границе, рассредоточить по полевым аэродромам авиацию, привести в боеготовность все войска и осуществить соответствующие обстановке мероприятия в системе ПВО. Других приготовлений без особых на то распоряжений приказывалось не проводить.

Это, по существу, была война, и я непроизвольно взглянул на часы - было уже около двух часов ночи.

Вернувшись к себе в штаб, я по телефону обзвонил командиров всех авиасоединений, приказал немедленно поднять все части по сигналу боевой тревоги и рассредоточить их по полевым аэродромам и добавил, чтобы для дежурства на каждой точке базирования истребительной авиации выделили по одной эскадрилье, готовой к вылету по сигналу ракеты, а для бомбардировщиков подготовили боекомплект для нанесения ударов по живой силе и аэродромам противника. Лишь после отдачи всех приказаний обошел управление. Убедившись, что все штабные работники на месте, вызвал к себе заместителя главного инженера ВВС округа А. Л. Шепелева и уехал с ним на один из ближних к Ленинграду аэродромов, куда накануне прибыл эшелон новых скоростных истребителей МиГ-3.

Так началась для меня война. В город же она вошла в 3 часа утра, когда ленинградцы еще крепко спали. В. это время высоко в небе промчалась девятка истребителей, ведомая старшим лейтенантом Михаилом Гнеушевым. Еще через двадцать минут под Ленинградом разгорелась первая воздушная схватка - летчики-истребители Шавров и Бойко вступили в бой со звеном Ме-110. В 4 часа утра 12 немецких самолетов пытались заминировать фарватер в Финском заливе, но были отогнаны морскими летчиками. Несколько позже 14 Ме-109 сделали попытку [46]

отштурмовать один из наших аэродромов под Выборгом. Врага встретила и прогнала группа летчиков 7-го истребительного авиаполка во главе со старшим лейтенантом Николаем Свитенко. Ленинградские летчики встали на свою бессмертную и долгую боевую вахту.

Первые часы войны были особенно тягостными. Состояние наше еще более усугублялось почти полным неведением того, что все же происходит на всей нашей западной границе южнее Ленинграда. Лишь в девятом часу утра 22 июня нас, командующих родами войск, ознакомили с новой директивой. В ней говорилось, что 22 июня 1941 г. в 4 часа утра немецкая авиация бомбила наши аэродромы и города, а наземные войска открыли артиллерийский огонь и вторглись на советскую территорию.

Приграничным армиям приказывалось разгромить противника, но только в районах вторжения, причем указывалось, что границу до особого распоряжения не переходить. Авиации разрешалось наносить удары лишь по германской территории и только на глубину до 150 км, на союзников же третьего рейха - Финляндию и Румынию налеты вообще запрещались{33}.

А в 12 часов дня по радио мы услышали правительственное сообщение о нападении Германии на нашу страну и о вступлении Советского Союза в войну. Лишь тогда война как таковая окончательно стала реальностью.

К этому времени уже полыхали пожары, вызванные варварскими бомбардировками, на улицах Либавы, Риги, Каунаса, Минска, Смоленска, Киева, Житомира. А в ночь на 23 июня сигнал воздушной тревоги прозвучал и в городе Ленина. Впервые заговорили и зенитные орудия. 194-й зенитно-артиллерийский полк ПВО встретил своим огнем группу бомбардировщиков Ю-88, летевших со стороны Финского залива. Ровно в 00 часов 10 минут батарея старшего лейтенанта А. Т. Пимченкова сбила первого воздушного стервятника с фашистской свастикой на крыльях. [47] Экипаж уничтоженного Ю-88 спустился на парашютах и был взят в плен. Гитлеровские летчики были ранены, и их доставили в Левашовский госпиталь.

Любопытно было взглянуть на врагов, и я приехал на допрос пленных. Все четверо твердили одно: они, дескать, летели бомбить Англию, но потеряли ориентировку и потому оказались под Ленинградом. Нелепость подобного утверждения была очевидна, в нем было больше наглости, чем страха перед расплатой, и все же я осведомился, давно ли немецкие летчики в авиации. Опыт у всех четверых оказался солидным, все участвовали в войне с Францией, не раз бомбили города Англии.

Я посмотрел в глаза командиру экипажа. Хотя бы мускул дрогнул на его молодом лице, только в глазах ледяное высокомерие. И взгляд командира экипажа сказал мне больше, чем все, что я до сих пор читал и знал о гитлеровцах. Передо мной был враг, не только отлично вооруженный и упоенный легкими победами на полях и в небе Западной Европы, но враг жестокий и беспощадный, физически и духовно подготовленный к большой войне и готовый на любые преступления ради достижения своих человеконенавистнических целей.

Ответы немецкого офицера только подтвердили мое впечатление. Он цинично дал понять, что прекрасно разбирается в происходящем, понимает, что такое бомбы и война. У гитлеровца были и чувства, и разум, но направлены они были только на разрушение.

Понимал ли он это сам? Уверен, что понимал. Лишь позже, когда наступил час расплаты, такие, как этот молодчик, стали выкручиваться, взывать к нашим чувствам и доказывать, что они, мол, были слепыми исполнителями чужой воли и приказов, ничего не знали и не только не понимали, но даже не догадывались об истинных целях заправил фашистской Германии. Чем больше я слушал командира сбитого экипажа, тем яснее мне становилось, что победить такого врага будет нелегко.

В тот же день, т. е. 23 июня, в районе Пскова летчик 158-го иап Андрей Чирков сбил другого воздушного врага - Хе-111.

Так началась борьба в небе Ленинграда. Она была на редкость длительной, упорной и ожесточенной. Особенно тяжкими для воздушных защитников города Ленина оказались первые полтора месяца. Собственно, в этот период и решался вопрос: быть нам в воздухе со щитом или на щите. В августе и сентябре, во время боев на ближних подступах к Ленинграду, было еще труднее, но то были иного рода трудности, чем в июле. К тому времени мы уже узнали немцев, их тактику и возможности их техники, убедились, что можем бить врага, и если обстановка в небе в августе - сентябре была не в нашу пользу, то в основном это объяснялось острой нехваткой авиации, ограниченностью аэродромного [48] маневра и качественным превосходством вражеских самолетов. В умении же воевать ленинградские летчики уже не уступали гитлеровцам. Но в июле боевое мастерство основной массы гитлеровских пилотов было выше, чем советских. Требовалось время, чтобы обрести недостававший нам боевой опыт и организационно перестроиться, найти слабые звенья в тактике и в управлении авиацией. Перестраиваться же приходилось в ходе боев, под ударами опытного и отлично организованного противника. Наконец, для большинства наших летчиков это было первое испытание большой войной. Вот почему июльские события были для ленинградских летчиков и их командования решающими.

Первые три дня мы вели борьбу лишь с одиночными и небольшими группами самолетов противника, пытавшегося прощупать воздушные подступы к городу. Я уже писал, что боевой счет ленинградских летчиков был открыт 23 июня Андреем Чирковым. А 25 июня сбил врага однополчанин Чиркова старший лейтенант П. А. Покрышев. В тот же день вогнал в землю фашистского бомбардировщика летчик-истребитель ВВС Краснознаменного Балтийского флота капитан А. К. Антоненко.

Советские летчики не допустили в июне бомбежек Ленинграда, Кронштадта, Выборга и городов Карелии. Но, отдавая должное нашим пилотам, мы понимали, что неуспех противника в значительной мере обусловлен малой активностью его авиации, главные ударные силы которой здесь еще не вступили в дело. Логика подсказывала, что не следует ждать, когда враг бросит в бой всю авиацию, что надо попытаться самим захватить инициативу в воздухе и первыми нанести массированные удары по авиации противника.

Мысль об упреждающих ударах по вражеским аэродромам возникла у меня в первый же день войны. Но возникла она, конечно, не на пустом месте, а явилась лишь частным проявлением общей теории оперативного искусства Советских ВВС и вытекала из ее сути.

К тому времени мы имели довольно четкую программу боевых действий авиации как в отдельной операции, так и в войне в целом. В частности, теоретически правильно рассматривался и такой важнейший вопрос, как ведение Военно-Воздушными Силами самостоятельных действий по глубокому тылу противника. Во «Временной инструкции по самостоятельным действиям воздушных сил РККА», изданной в 1936 г., указывалось, что «боевая авиация, благодаря мощи своего вооружения, скорости и большому радиусу действия, может решать крупные оперативные задачи во все периоды войны (курсив наш.-Л. Я. ).

Новый Полевой устав Красной Армии, выпущенный в свет накануне войны, зафиксировал основные положения оперативного искусства Советских ВВС{34}. [49]

Кроме того, уже имелось убедительное подтверждение огромной роли авиации в современной войне и на практике. Правда, пальма первенства здесь принадлежала немцам, которые внимательно следили за всеми нашими новинками в области военного искусства и быстро внедряли их у себя.

Еще до нападения на нас гитлеровцев я обратил внимание на необычайную эффективность действий немецких бомбардировщиков. Едва начиналась война, как авиация того или иного противника Германии почти начисто выбывала из строя. Это крайне заинтересовало меня. Оказалось, что немцы, заимствовав у нас идею массированного применения военно-воздушных сил, широко поставили ее на службу своим агрессивным планам. Правильно решив, что завоевание господства в воздухе не только тактическая, но и оперативно-стратегическая задача, гитлеровцы с первых же дней войны стремились нанести решающее поражение неприятельской авиации. Добивались они этого мощными ударами бомбардировщиков по основным аэродромам противника, причем на максимально достижимую глубину базирования вражеских ВВС, и при этом прежде всего старались уничтожить истребительную авиацию как главное средство борьбы за господство в воздухе. Так было всюду: при вторжении в Польшу, Данию, Бельгию, Голландию и во Францию.

О широте и глубине боевых задач, поставленных немецким ВВС, убедительно свидетельствовала и директива «Ведение морской и воздушной войны против Англии», подписанная Гитлером 1 августа 1940 г.{35}. Она обязывала военно-воздушные силы не только уничтожать авиацию противника, громить аэродромы и органы снабжения, но и разрушать бомбовыми ударами авиационные заводы и предприятия, изготовляющие зенитное вооружение. Такие установки свидетельствовали о стремлении гитлеровского командования путем полного господства в воздухе открыть своим ВВС свободный доступ к жизненно важным центрам глубокого тыла противника. [50]

Я не знал тогда об этой директиве, но высокая результативность в действиях немецких летчиков и сам факт быстрого подавления авиации неприятеля подтверждали предположения, что Германия имеет для своих ВВС боевую программу, далеко выходящую за рамки чисто тактических задач.

Подобного рода действий следовало ожидать от фашистов и в войне с нами. Вот почему поступившие к нам в округ сообщения о бомбардировке немецкой авиацией таких глубинных объектов, как Рига, Каунас, Минск, Смоленск, Киев, Житомир и Севастополь, не были для меня неожиданностью. Поразила лишь легкость, с какой вражеские самолеты столь далеко проникли на нашу территорию. Факт этот настораживал. Нужно было принимать срочные меры, чтобы избавить Ленинград от участи городов, подвергшихся яростной бомбардировке в первые же часы войны. Такими мерами могли быть наши активные действия в воздухе. Я высказал свои соображения руководящим работникам ВВС округа, они поддержали меня. Мы быстро прикинули наши возможности и решили, что если не будем медлить, то вполне справимся с такой задачей.

На другой день я доложил о нашем плане генералу Попову. Маркиан Михайлович согласился с нами, но сказал, что прежде этот вопрос надо согласовать с Москвой, так как приказ о запрещении налетов на Румынию и Финляндию еще в силе. В тот же день он позвонил маршалу Тимошенко. Нарком проконсультировался в еще более высоких инстанциях, и разрешение было получено.

Для ударов по вражеским аэродромам в Финляндии было выделено 540 самолетов. В операции участвовали ВВС всех общевойсковых армий Северного фронта{36}- 14, 7-й и 23-й, морских флотов и фронтовая авиагруппа.

Впервые в истории наших ВВС к одновременным действиям привлекалось такое количество боевой техники, причем на всем фронте - от Выборга до Мурманска. В какие-то сутки предстояло увязать массу больших и малых вопросов, скоординировать действия сухопутной и морской авиации, частей и соединений по месту и времени, определить методику бомбоштурмовых ударов, их последовательность, выбрать маршруты и первоочередные цели. Операция была рассчитана на шесть суток.

Первый удар по вражеским аэродромам был нанесен 25 июня в 4 часа утра. Поскольку к операции привлекались значительные силы истребительной авиации 23-й армии, что заметно ослабляло воздушный заслон на Карельском перешейке, то для защиты Ленинграда мы оставили весь 7-й истребительный авиакорпус ПВО и 39-ю истребительную авиадивизию. [51]

Днем 24 июня командующий Северным фронтом М. М. Попов и член Военного совета фронта Н. Н. Клементьев утвердили план воздушной операции. На исходе суток мне доложили, что в большинстве частей и соединений подготовка к удару в основном закончена.

Рано утром 25 июня я был на узле связи, размещавшемся в полуподвальном помещении здания штаба округа. Последние приготовления, уточнение данных, короткие переговоры с командирами авиасоединений, и на аэродромах заревели моторы. Воздушная армада из 263 бомбардировщиков и 224 истребителей и штурмовиков устремилась на 18 наиболее важных аэродромов противника.

Налет длился несколько часов. Одна группа сменяла другую. Некоторые объекты подвергались 3 - 4 ударам. В итоге первого дня враг потерял.41 боевую машину. Успех был налицо, и операция продолжалась. За шесть суток ударам подверглось 39 аэродромов противника. В воздушных боях и на земле враг потерял 130 самолетов и был вынужден оттянуть свою авиацию на дальние тыловые базы - за пределы радиуса действий наших истребителей{37}. Перебазировка эта, естественно, ограничила маневр неприятельских бомбардировщиков. А нам только это и требовалось.

Эта первая в истории советской авиации многодневная операция убедила нас, что массированные удары по глубинным аэродромам - надежное средство борьбы с вражеской авиацией. С тех пор такие налеты стали проводиться регулярно. Даже в самые трудные месяцы блокады и при острейшей нехватке бомбардировщиков мы систематически громили гитлеровскую авиацию на земле, широко используя для этой цели истребителей и штурмовиков.

Одновременно с налетами на аэродромы наша авиация бомбила железнодорожные узлы, станции и районы сосредоточения финских и немецко-фашистских войск, заканчивавших подготовку к наступлению на мурманском, кандалакшском и выборгском направлениях.

К отпору врагу готовились и наземные войска округа. Все тогда были твердо уверены, что войскам округа придется действовать лишь на советско-финской границе - от Баренцева моря до Финского залива. Никто в те дни даже не предполагал, что события очень скоро обернутся совсем иначе, чем мы планировали перед войной, и мы будем вынуждены спешным порядком рокировать основную массу своих войск на юг от Ленинграда.

Согласно предвоенным планам, главные силы округа были сосредоточены на севере от Ленинграда, преимущественно на Карельском перешейке. Именно отсюда мы ожидали наибольшей [52] опасности городу. Угроза Ленинграду с юго-запада, т. е. со стороны Восточной Пруссии, в расчет почти не принималась, и в плане нашей обороны возможность прорыва противника на этом направлении, по существу, не учитывалась. Наше высшее командование исходило из тех соображений, что с юго-запада Ленинград надежно прикрыт войсками Прибалтийского особого военного округа, а от границ Восточной Пруссии до Ленинграда более 750 км. Вот почему до войны в округе не проводилось сколько-нибудь серьезных оборонительных мероприятий для защиты города с юго-запада.

Действительность опровергла все довоенные расчеты и планы. Мощная группа немецко-фашистских армий «Север», наступавшая из Восточной Пруссии при поддержке 1-го воздушного флота, нанеся поражение нашему соседу слева - войскам Северо-Западного фронта, стремительно двинулась на Псков и Лугу, чем сразу же поставила Ленинград в чрезвычайно трудное положение.

События развивались молниеносно. 6 июля пал Остров, 9 июля - Псков. Над Ленинградом нависла прямая угроза. Обстановка на фронте диктовала принятие быстрых и решительных мер. И они были осуществлены.

В не менее трудном и сложном положении оказались и ленинградские летчики. Первые же крупные воздушные бои показали, что основная масса нашей авиации (старая техника) во многом уступает вражеской. Немецкие самолеты летали быстрее, были оснащены более мощным оружием и лучшим навигационно-штурманским оборудованием. Управление боевыми действиями в воздухе противник осуществлял по радио. Кроме того, начали сказываться те ошибки в организации и управлении Советскими ВВС, в обучении летчиков и в приложении теории к практике, которые были допущены нами в два последних предвоенных года.

Чтобы не быть голословным, я позволю себе небольшой экскурс в предвоенное прошлое. Без этого невозможно показать, в каком сложном и трудном положении оказалась наша военная авиация в июне - июле 1941 г., а стало быть, объяснить наши временные поражения в воздухе, в полной мере раскрыть те трудности, с которыми столкнулись наши летчики в первые месяцы войны, и как все мы, от рядового пилота до командующего ВВС фронта, одолевали эти трудности и учились побеждать в очень тяжелой для нас обстановке. Но замечу, что мне пришлось обратиться к ряду документов и фактов, о которых в 1941 г. я либо вовсе не знал, либо знал их недостаточно. При этом не исключено, что в чем-то я окажусь пристрастным, кое-что буду оценивать с позиций определенного исторического далека. Впрочем, это в какой-то мере неизбежно при всяком обращении к прошлому. Надеюсь, что читатель не воспримет нынешнюю авторскую осведомленность и определенность в выводах как стремление убедить каждого, вот, мол, [53] каким тогда он был прозорливым и всезнающим. К сожалению, оглядываясь на минувшее, должен сказать, что даже людям моего положения в то время недоставало истинного знания многих вещей и явлений. Будь мы, военачальники моего тогдашнего ранга, полнее информированы, было бы куда меньше ошибок и неудач в наших действиях.

Наконец, прошу иметь в виду, что трудности в любом деле неизбежны, а учесть их полностью никому и никогда заранее не дано. Критерий теории - практика, она в конечном счете и определяет ценность теории. И потому, говоря о недостатках в развитии наших Военно-Воздушных Сил и их оперативного искусства в последние предвоенные годы, я весьма далек от позиции вещателя абсолютных истин, тем более, что сам по своему служебному положению многого тогда не знал. Но это не дает мне права сейчас, как и никому другому, умалчивать об ошибках и просчетах, какой бы характер они ни носили. Они дорого обошлись нам, все еще свежи в памяти, и потому мне как участнику событий минувшего, возможно, кое в чем не удалось избежать некоторой субъективности и излишней эмоциональности в изложении отдельных фактов.

Коммунистическая партия и ее Центральный Комитет всегда придавали огромное значение развитию и совершенствованию Военно-Воздушных Сил. Любой сколько-нибудь серьезный вопрос, связанный с жизнью ВВС и самолетостроением, непременно был в центре внимания руководства партии и страны. Проблемы и нужды военной авиации и авиапромышленности, начиная с X съезда партии, обсуждались почти на всех съездах и конференциях.

Как только в начале 30-х годов в нашей стране была заложена основа социалистической индустрии, партия и правительство приступили к коренной реорганизации и техническому перевооружению ВВС. И буквально в рекордный срок, в какие-нибудь три года с небольшим, были созданы совершенно новые Военно-Воздушные Силы, отвечавшие всем тогдашним требованиям. По мощности бомбового залпа наши ВВС стали первыми в мире. Например, в 1938 г. одновременный бомбовый залп советской авиации на 800 с лишним тонн превосходил одновременный бомбовый залп ВВС Германии, Италии и Японии{38}.

Наиболее значительным достижением в те годы явился резкий качественный скачок в истребительной авиации. Мы создали тогда самолеты, превосходившие по своим летно-тактическим данным все однотипные зарубежные машины того времени.

Конструкторское бюро Н. Н. Поликарпова дало нашим ВВС истребители И-15 и И-16, поступившие на вооружение соответственно в 1934 и 1935 гг. И-15 на международной авиационной выставке в Милане признали тогда лучшим истребителем в мире. [54] Однако И-16 превосходил его и по скорости (462 км/час), и по потолку полета (9700 м). К концу 1939 г. промышленность выпустила свыше 13 тысяч И-15 и И-16 (с вариантами). Эти машины и составили основу нашей истребительной авиации{39}.

В это же время конструкторская бригада А. А. Архангельского создала фронтовой бомбардировщик СБ, который летал быстрее однотипных зарубежных машин.

Долгое время пальму первенства среди сухопутных тяжелых бомбардировщиков держал четырехмоторный ТБ-3.

В августе 1936 г. на вооружение был принят ДБ-3, созданный конструкторским бюро С. В. Ильюшина. Впоследствии он был модифицирован и переименован в Ил-4. Он стал основным бомбардировщиком Авиации дальнего действия. Всего было построено 6890 Ил-4{40}. По всем главным показателям он превосходил однотипный немецкий бомбардировщик Хе-111.

В 1936 г. коллектив В. М. Петлякова создал ТБ-7, впоследствии названный Пе-8. Это был очень перспективный тяжелый бомбардировщик, но, к сожалению, пустили его в малую серию.

В 30-е годы бурно развивалось и оперативное искусство наших ВВС. Развитие Советских ВВС до определенного времени шло по верному пути в области их применения, организации и управления. В основу было положено правильное сочетание всех видов авиации, создание мощных авиасоединений, переход к централизованному управлению и массированному применению этого рода вооруженных сил. В принципе тогда же был решен и один из кардинальнейших вопросов советской военно-воздушной доктрины - большинство практиков и теоретиков сошлись на том, что завоевать господство в воздухе можно лишь путем совместных координированных усилий ВВС нескольких смежных фронтов, авиации Главнокомандования и ПВО. Уже в годы первой пятилетки были сделаны шаги к созданию однотипных боевых структур - вместо смешанных авиабригад начали создавать однородные: бомбардировочные, штурмовые, истребительные. Несколько позже бригады стали сводить в авиакорпуса. А в 1936 г. были сформированы три авиационные армии Резерва Главного Командования - «авиационные армии особого назначения», как их тогда называли. Они явились качественно новыми оперативными объединениями в авиации и предвосхитили собой ту коренную реформу, которую мы провели лишь в 1942 г., создав вместо ВВС фронтов воздушные армии.

Однако, предвидя огромную роль авиации в будущей войне, мы не обособляли ее от других родов войск; предусматривая ведение крупных самостоятельных действий ВВС, не подменяли ими наземные армии. Главными задачами ВВС были и остались [55] поддержка сухопутных сил и действие в их интересах.

«Авиация, - писал один из наших ведущих авиационных теоретиков А. Н. Лапчинский,- вошла в войну, как мощный фактор наступления... сделала фронт борьбы очень глубоким и очень широким, но не заменила собой сухопутных сил»{41}.

Оперативное искусство Советских ВВС к середине 30-х годов стало ведущим в мире. Неспроста же в те годы зарубежные военные специалисты устраивали на наши учения и маневры настоящие паломничества.

Не сидели сложа руки и наши потенциальные противники. Советское правительство внимательно следило за бешеной гонкой вооружения в главных капиталистических странах. Мы знали, на что рассчитывают наши враги и какую ставку они делают на авиацию. На XVIII съезде партии об этом было сказано достаточно ясно и полно. Партия своевременно предупреждала страну о неизбежности военного столкновения{42} и готовила армию к будущей войне, в том числе и к воздушной. Но в силу ряда обстоятельств в конце 30-х годов в боевой учебе и оснащении Советских ВВС новой техникой началось отставание. Впервые это отчетливо проявилось во время заключительных боев в Испании. Тогда гитлеровцы бросили на чашу весов свою новейшую авиационную технику: истребитель Ме-109, многоцелевой самолет Me-110, бомбардировщики Хе-111, Ю-87, Ю-88 и До-215. Испания стала для фашистских ВВС первым боевым полигоном, на котором немецкие летчики основательно проверили возможности новых самолетов и частично авиационную тактику{43}.

По существу, немцы в Испании только пробовали силы и полностью не раскрывали своих карт, да многое им самим еще не было до конца ясно, многое они только нащупывали, применяясь к возможностям новой авиационной техники.

Для гитлеровцев война в небе Испании была экспериментом, большим, но все же только экспериментом. А эксперименты, известно, часто соседствуют с неудачами. И советские летчики крепко били немецких, особенно на виражах, т. е. в схватках, происходящих в горизонтальной плоскости. Тут наши истребители имели значительное преимущество перед Ме-109, так как в силу своих конструктивных особенностей обладали большей маневренностью. Но уже тогда не составляло особого секрета, что воздушный бой вскоре ввиду нарастания скорости у истребителей переместится в вертикальную плоскость, что повлечет за собой и существенные изменения в тактике истребительной авиации.

Всех этих явлений и тенденций мы тогда не учли. Правда, отдельные летчики пытались обратить внимание нашего авиационного [56] руководства на недостатки отечественных истребителей. Так, еще в 1937 г. известный участник боев в Испании С. П. Денисов послал докладную командованию ВВС страны и руководству авиапромышленности. В ней он отмечал порочность деления истребителей на маневренные и скоростные, на отсутствие у наших самолетов средств радиосвязи, недостаточную скорость полета, слабость стрелкового вооружения и его неудачное размещение. Но документ этот пролежал без движения два года и до нас, командования ВВС округов, не дошел.

Впрочем, хотя выводы Денисова и были весьма ценными, но их требовалось подкрепить всесторонним анализом воздушной войны в Испании и, в первую очередь, оценкой нашего и немецкого оперативного военно-авиационного искусства и с непременным акцентом на развитие в нем наиболее перспективных тенденций. Но именно этой, самой главной работы в официальном порядке у нас проведено не было. Отдельные же попытки более глубоко и тщательно разобраться в испанских событиях широкой огласки не получили. Я только слышал об этих попытках, но результатов их не видел, и потому за достоверность таковых не ручаюсь.

Правда, оценивая влияние опыта, полученного в воздушных боях в Испании, на развитие нашей авиации и ее боевого искусства, нужно иметь в виду одну деталь, обойти молчанием которую было бы несправедливо.

В первом периоде войны в Испании наши летчики дрались с «мессерами», которым советские истребители не уступали ни в скорости, ни в вооружении и имели к тому же большое преимущество в маневренности. Словом, летно-тактические качества отечественных истребителей вполне были на уровне тогдашних требований. Это обстоятельство, подкрепленное убедительными победами над противником, привело к чрезмерно оптимистической оценке состояния нашей истребительной авиации и ее тактики. Так, по свидетельству одного из ведущих авиаконструкторов А. С. Яковлева, ставшего за полтора года до начала войны с Германией еще и заместителем наркома авиапромышленности, т. е. человека осведомленного и компетентного, у нас

«...создалась атмосфера благодушия, с модернизацией отечественной истребительной авиации не спешили»{44}.

А немцы? Они учли свои поражения и начали радикально улучшать свой основной истребитель - поставили на него более мощный мотор, в результате чего скорость Ме-109 возросла до 570 км/час, и вооружили его пушкой 20-мм калибра. Модифицированный самолет получил наименование Ме-109Е и поступил в серийное производство. В 1939 г. германская промышленность дала ВВС вермахта около 500 таких машин{45}. [57]

Новые истребители Вилли Мессершмитта немедленно послали на помощь Франко. С появлением у франкистов этих совершенных по тому времени самолетов нашим летчикам пришлось очень тяжело. Но некоторые руководители, ответственные за состояние отечественной авиапромышленности и ВВС страны, по-прежнему пребывали в уверенности, что у нас все идет хорошо, чему в немалой степени способствовали и наши новые победы на Халхин-Голе в Монголии над далеко не сильной в авиационном отношении Японией.

Выводы, сделанные на ограниченном опыте боев в Испании и локальных боевых действий в Монголии, отрицательно сказались и на некоторых общих вопросах оперативного искусства наших ВВС. Так, чрезмерное преувеличение роли истребителей на некоторое время привело к нарушению правильного сочетания в наших Военно-Воздушных Силах всех родов авиации и, в первую очередь, к умалению роли легких бомбардировщиков и штурмовиков, то есть авиации, непосредственно взаимодействующей с наземными войсками, без которой, как показала война, невозможно проводить глубокие наступательные операции. Ошибку эту начали устранять лишь в конце 1940 г. К весне 1941 г. мы значительно увеличили ударную мощь наших ВВС, доведя долю бомбардировочной авиации до 41,2%. Были приняты решительные меры к увеличению производства самолетов чисто штурмового назначения и к созданию на этой основе собственно штурмовой авиации, которой у нас, по существу, не было. Однако время уже было упущено и полностью осуществить намеченные планы в развитии ближне-бомбардировочной и штурмовой авиации нам не удалось.

К сожалению, нами недостаточно был использован опыт советско-финляндской войны. В частности, стремясь улучшить взаимодействие авиации с наземными войсками непосредственно на поле боя, мы разделили авиацию на армейскую и фронтовую. Первая предназначалась для тесного взаимодействия с наземными войсками и решения тактических задач, вторая - использовалась по планам командования фронта или Ставки Главного Командования в интересах операции или кампании{46}.

С этой целью для армейской авиации были созданы смешанные авиадивизии, состоявшие из истребительных, штурмовых и бомбардировочных частей. Они были очень громоздкими и трудноуправляемыми, так как состояли из четырех-пяти полков. Такими же громоздкими и трудноуправляемыми стали их тылы. Эта авиация непосредственно подчинялась командованию общевойсковых армий и действовала по указаниям Военных советов этих армий. В армейской авиации оказалось сосредоточено очень много боевой техники. В начале войны с Германией на долю ее приходилось 55 - 60% всех сил ВВС фронтов. Только фронтовая авиация или «фронтовая [58] группа» находилась в прямом подчинении командующего ВВС округа. Такая двойственность в управлении авиацией чрезвычайно мешала концентрации ее усилий и массированному применению, а следовательно, значительно снижала ее ударную мощь и мобильность, что и проявилось в первые же дни войны.

Военно-авиационный спурт Германии был для нас весьма опасен. Партия и правительство учли опасность отставания отечественных ВВС и военного авиастроения по сравнению с немецкими и взяли курс на форсированное развитие ВВС и авиапромышленности. В 1938 г. ЦК партии и СНК СССР провели широкое совещание с руководящими работниками ВВС, летчиками и конструкторами, на котором были подробно обсуждены многие нужды и проблемы военной авиации. После совещания был принят ряд очень важных правительственных постановлений: о сооружении новых и реконструкции действующих самолетостроительных, моторостроительных и ремонтных заводов, о создании новых типов самолетов, моторов и авиационного вооружения.

В январе 1939 г. был создан Наркомат авиационной промышленности. Тогда же было решено построить девять новых и реконструировать старые самолетостроительные заводы. А осенью было запланировано строительство семи авиамоторных заводов и ряда предприятий, предназначенных для производства различного оборудования для самолетов. Сдать в эксплуатацию новые заводы намечалось не позднее декабря 1941 г. Выполнение этого плана позволило бы довести выпуск самолетов до масштабов, обеспечивающих и штатное укомплектование ВВС, и создание необходимых резервов{47}.

В это же время по решению ЦК партии началось расширение и укрепление сети авиационных конструкторских бюро и научно-исследовательских институтов.

Но обстановка в Европе все более накалялась, и реальная угроза войны заставила в начале 1940 г. сократить и без того сжатые сроки строительства новых авиационных предприятий{48}.

В мае 1940 г. партийно-правительственная комиссия, в которую входили А. А. Жданов и Н. А. Вознесенский, отметила, что самолеты Советских ВВС уступают в скорости, мощности моторов, вооружении и прочности самолетам передовых капиталистических стран, а Наркомат обороны в лице Главного управления Военно-Воздушных Сил недостаточно инициативно внедряет в авиацию новые типы боевых машин{49}. Критика была справедливой, но и руководство ВВС следовало понять: сложную авиационную технику внедрять далеко не просто. И все же Главный [59]

военный совет учел эти выводы и уже в июне принял на вооружение МиГ-3, Як-1, ЛаГГ-3, Пе-2 и Ил-2{50}.

В декабре 1940 г. была утверждена и новая программа, предусматривавшая в 1941 г. выпустить более 16 тысяч самолетов{51}. Но по мнению военных, высказанному на одном из совещаний в Москве тогдашним начальником Главного управления ВВС Красной Армии генерал-лейтенантом П. В. Рычаговым, нам на год войны требовалось 33 - 35 тысяч машин всех типов, что и подтвердилось впоследствии. Но трудность была в том, что наша авиапромышленность просто не могла тогда столь быстро перестроиться на массовый выпуск новой боевой техники.

В 1940 г. заводы произвели всего 84 истребителя новых типов, два пикирующих бомбардировщика Пе-2 и не дали ни одного штурмовика Ил-2{52}. Это обстоятельство и все осложнявшаяся обстановка на наших западных границах побудили ЦК партии и СНК в апреле 1941 г. принять меры для резкого увеличения темпов выпуска новой продукции. В результате ВВС уже в первой половине 1941 г. получили 1946 скоростных истребителей, 458 Пе-2 и 249 Ил-2{53}.

Не удовлетворял нас и ход строительства новых и реконструкции действующих предприятий{54}. Во многом в недостаточно оперативной перестройке работы авиапромышленности было повинно тогдашнее руководство наркомата, возглавляемого М. М. Кагановичем. В январе 1940 г. ЦК ВКП(б) и СНК СССР разобрались в работе Народного комиссариата авиапромышленности и обновили руководство{55}. XVIII партийная конференция предупредила тогда М. М. Кагановича, что если он не справится с работой и на новом месте, то будет выведен из состава членов ЦК партии и отстранен от руководящей работы{56}.

Новый состав наркомата во главе с А. И. Шахуриным, человеком энергичным, много сделал для улучшения работы предприятий, но полностью исправить положение не смог - не хватило времени.

25 февраля 1941 г. было принято другое важнейшее партийно-правительственное постановление «О реорганизации авиационных сил Красной Армии»{57}. Согласно этому постановлению, в конце [60] 1941 г. мы должны были значительно увеличить число авиаполков, сформированных на базе новой техники{58}.

Намечалась большая программа подготовки летно-технического состава, строительства новых и реконструкции старых аэродромов, реорганизации тыла и перестройки боевой подготовки ВВС.

Партия и правительство готовили страну к будущей войне и готовили очень серьезно. Требовалось лишь время, чтобы технически и организационно привести военную авиацию в полное соответствие с современными требованиями. Но слишком уж мал был срок, чтобы успеть полностью выполнить все мероприятия по реорганизации ВВС.

Накануне войны истребительная авиация западных приграничных округов на 75,8% состояла из устаревших типов самолетов: И-16, И-15-бис и И-153{59}. Они значительно уступали основному немецкому истребителю Ме-109 в скорости, потолке полета и мощности бортового оружия. Наши машины, кроме И-16 с мотором М-62, имели только малокалиберные пулеметы, а вражеские - пулеметы и пушку.

Фронтовая бомбардировочная авиация на 70% была вооружена СБ, который в скорости и бомбовой нагрузке уступал Ю-88{60}. В дальнебомбардировочной авиации все еще находился на вооружении очень устаревший ТБ-3.

В качестве штурмовиков использовались истребители И-15-бис и И-153, мало пригодные для такой роли. А между тем, специальный самолет-штурмовик у нас уже имелся. Это был Ил-2, впоследствии по праву названный «летающим танком». Создание этой машины конструкторским бюро С. В. Ильюшина было выдающимся достижением отечественной авиационной науки и техники. Гитлеровским инженерам, как они ни пытались, создать машину, равную Ил-2, не удалось, и, по существу, немцы провели всю войну без штурмового самолета. Ме-110, тяжелый двухмоторный истребитель, возлагавшихся на него надежд как на штурмовика не оправдал.

Но судьба Ил-2, по свидетельству авиаконструктора А. Яковлева, складывалась нелегко{61}. Его холодно встретили в военных кругах. Скептики считали, будто новый самолет Ильюшина недостаточно бронирован, очень тяжел, имеет небольшую скорость и станет легкой добычей вражеских истребителей и зенитной артиллерии. Даже после испытаний на полигоне, где Ил-2 получил превосходную аттестацию, его едва не забраковали. [61]

Наконец, вопреки первоначальным планам Ил-2 был сделан одноместным, что обезоружило его при атаках вражеских истребителей со стороны задней полусферы. Одноместные «илы» в первые месяцы войны несли большие потери, так как они были беззащитны перед «мессерами», атакующими их с хвоста. Ил-2, оборудованные кабиной для стрелка-радиста и задним крупнокалиберным пулеметом, успешно выдержали проверку войной. Но таких машин в начале войны у нас было очень мало. Лишь позже было дано заводам указание выпускать только двухместные «илы», которые стали настоящей грозой для наземного противника. Массовое производство двухместных штурмовиков началось весной 1942 г.

Не было у нас и специального самолета-разведчика. Это вынуждало авиационное командование округов передавать в разведывательные авиаполки некоторое число бомбардировщиков СБ.

К началу войны с Германией в ВВС западных приграничных округов было больше боевых машин{62}, чем в сосредоточенных у нашей границы воздушных флотах противника. Германия и ее союзники имели на Восточном фронте около 5 тысяч самолетов. Но в войне моторов побеждают не только количеством брошенной в сражение техники, но и ее качеством. Уступая нам в численности самолетного парка, гитлеровцы имели втрое больше самолетов новых, совершенных по тому времени конструкций. А в составе ВВС западных приграничных округов было только 22% машин новых типов, причем значительное число этих самолетов находилось в стадии сборки и облетов и, естественно, не могло быть сразу привлечено к боевым действиям{63}.

Соотношение старых и новых типов машин в целом в истребительной авиации в первой половине 1941 г. было 89 и 11 %{64}.

Наши конструкторы успели создать крупнокалиберные авиационные пулеметы и пушки. В частности, 37-мм скорострельная автоматическая пушка не знала себе равных. Однако новое бортовое оружие не было до конца отработано, и самолеты по-прежнему оснащались в основном малокалиберными пулеметами. К середине 1941 г. лишь десятая часть советских истребителей имела на борту пушку{65}.

Плохо было и с современным радионавигационным оборудованием, особенно с портативными приемно-передающими авиационными радиостанциями. Старые истребители их вообще не имели, а на новых комплектная рация устанавливалась только на [62] самолетах командиров эскадрилий (одна рация на 15 самолетов), на остальных - лишь приемник. А без такой аппаратуры нечего было и помышлять серьезно об успешном управлении действиями истребительной авиации в воздухе. Управление истребителями в бою все еще было примитивным, велось по команде: «Делай, как я». Командир звена или эскадрильи совершал в воздухе ряд эволюции: покачивание самолетом с крыла на крыло, правый или левый крен, горку, пикирование и т. д. Летчики следовали его указаниям.

В управлении тихоходными машинами в бою с участием небольшого числа самолетов этот метод был еще как-то терпим. Но с переходом на скоростную авиационную технику, в корне менявшую тактику воздушного боя, в сражениях, в которых нередко участвовали десятки и даже сотни самолетов, отсутствие приемно-передающей радиостанции на борту каждого истребителя неминуемо вело к потере господства в воздухе. Кроме того, не имея двусторонней связи с летчиками, мы не могли своевременно наращивать силы, быстро маневрировать авиацией, бросая ее по мере надобности на наиболее угрожаемые участки, не имели возможности перехватить вражеские бомбардировщики на дальних подступах к объектам.

А между тем, конструктивно задача изготовления новых радиолокационных воздушных и наземных средств, а также и штурманского оборудования, предназначенного для самолетовождения в сложных метеорологических условиях и ночью, нами была решена, оставалось только приступить к серийному производству этих средств. В начале марта 1941 г. ЦК партии и СНК приняли решение оснастить самолеты новой радиоаппаратурой и новыми средствами самолетовождения и бомбометания. Однако решение это не удалось выполнить к началу войны. Даже бомбардировщики Пе-2 и Ил-4 выпускались с устаревшим оборудованием. Перевод всей боевой авиации на новую технику самолетовождения и управления завершился уже в ходе войны.

Из-за позднего поступления новой техники переучивание летчиков на нее началось только в 1940 г. Поэтому к началу войны полеты на новых типах самолетов освоила лишь десятая часть пилотов строевых частей{66}. Но большинство переучившихся нельзя было считать вполне освоившими новую материальную часть, так как они могли лишь водить новые машины и совершать на них полеты в районе аэродрома. Ввиду сложности освоения новых самолетов временно были изъяты из курса боевой подготовки многие фигуры высшего пилотажа{67}.

Совершенно недостаточно времени отводилось полетам в плохую погоду, по приборам (вслепую) и ночью. В сложных условиях [63] могли летать лишь отдельные соединения, а ночью - не более шестой части летного состава. Так, даже в ближнебомбардировочной авиации к началу 1941 г. ночные полеты освоило лишь 30% экипажей{68}. Маршруты часто были «голыми», т. е. без попутных стрельб, бомбометания и воздушных схваток.

Серьезные упущения в боевой учебе личного состава ВВС встревожили ЦК партии. Итоги этой учебы подверглись тщательному обсуждению, а в мае 1941 г. командованию ВВС Красной Армии были даны соответствующие указания{69}.

К началу войны в авиации из-за очень быстрого ее роста образовался большой некомплект руководящего и командного состава.

Недавно созданные Академия командного и штурманского состава (март 1940 г.), Военно-воздушная инженерная академия в Ленинграде (весна 1941 г.), различные курсы и другие учебные заведения для усовершенствования инженерных и штабных работников и повышения квалификации летного состава были просто не в состоянии в столь короткий срок удовлетворить потребности ВВС. Поэтому пришлось срочно выдвигать молодые кадры, не обладавшие для работы на столь ответственных постах ни достаточными знаниями, ни опытом. Особенно слабой была у этих кадров оперативная подготовка. Проблема командного состава, в первую очередь высшего звена, стояла так остро, что далее умалчивать о ней было невозможно. Она стала предметом обсуждения на совещании высшего командного состава армии, созванном по указанию ЦК партии в конце декабря 1940 г., на котором присутствовал и автор этих строк. С докладом по общим вопросам боевой и оперативной подготовки войск выступил начальник Генштаба К. А. Мерецков.

Молодые командиры выдвигались на высокие должности столь быстро, что это невольно вызывало тревогу{70}. Например, в 1940г. ВВС Красной Армии возглавил генерал П. В. Рычагов, который только в начале 30-х годов окончил летную школу. Хотя он уже имел немалый боевой опыт (воевал в Испании, сражался с японскими милитаристами, участвовал в финской кампании) и, наверное, был перспективным военачальником, все же недостаток военного образования и опыта работы на руководящих должностях исключал назначение его на столь ответственный пост.

Острая нехватка опытного руководящего состава чувствовалась и в ВВС Ленинградского военного округа. Я долгое время не мог подыскать себе заместителя. Не было подходящей кандидатуры. Тогдашний начальник Главного управления ВВС Красной Армии П. Ф. Жигарев, сменивший Рычагова, настойчиво рекомендовал мне известного боевого летчика, но я наотрез отказался. [64] Одно быть прекрасным воздушным бойцом и командовать эскадрильей или полком, и совсем иное стоять у руководства ВВС округа, да еще такого, как ленинградский.

Фашистская же Германия начала войну с нами не только с отличным во всех отношениях самолетным парком, но и с хорошо подготовленным летным составом. Почти все экипажи действующих флотов Германии обладали солидным боевым опытом, полученным в ходе второй мировой войны, а большинство летчиков имело лучший для службы в авиации возраст - 22 - 28 лет.

Когда Германия уже не только полностью отмобилизовалась и обновила свои ВВС, но и основательно проверила личный состав и новую технику в воздушных сражениях над полями Европы, соответственно своим возможностям перестроив тактику, организационные и управленческие формы авиации, мы только-только начали осваивать свою новую боевую технику и перевооружать на нее летные соединения и части.

Состояние ВВС Ленинградского округа соответствовало общему положению. Накануне войны ВВС нашего округа имели 32 авиаполка, но только 15 были укомплектованы техникой на 80%, остальные 17 находились в стадии формирования и обучения, причем 8 из них вовсе не имели самолетов. Эти «безлошадные» полки, как в шутку называли их летчики, подлежали укомплектованию устаревшими типами машин по мере перевооружения первоочередных полков новой материальной частью. Для доведения частей и соединений до полной штатной численности нам требовалось еще около 600 самолетов всех типов{71}.

Всего в боевом составе ВВС округа к началу войны числилось 1332 самолета (без учета учебных машин и авиации Краснознаменного Балтийского флота). Но пустить сразу в дело мы могли лишь около 1100 машин, так как значительная часть скоростных истребителей (105 из 265) находилась в стадии сборки и облетов, а 142 самолета ремонтировались.

Со средствами связи также было трудно. Например, наземными радиостанциями даже по сокращенным табелям ВВС округа были укомплектованы на одну треть. Радиолокационных станций у нас вообще не было, а в системе ПВО Ленинграда их имелось всего несколько штук.

Наконец, противник имел богатый опыт ведения современной воздушной войны, советские же летчики в массе своей таковым опытом не обладали. Летный контингент ВВС округа более чем наполовину состоял из молодежи, окончившей летные училища [65] осенью 1940 г.{72}. Разумеется, этим кадрам много недоставало, требовалось время, чтобы по-настоящему ввести их в строй и дать возможность освоить боевую технику.

О состоянии ВВС округа было доложено наркому обороны незадолго до войны. 46 июня 1941 г. на имя маршала С. К. Тимошенко пошел соответствующий документ, подписанный командующим войсками Ленинградского военного округа М. М. Поповым, членом Военного совета Н. Н. Клементьевым и мной. Но документ этот уже ничего не мог изменить, так как через неделю нагрянула война.

И еще об одном весьма немаловажном обстоятельстве. Весной 1941 г. на многих аэродромах западных приграничных округов начались строительство и реконструкция взлетно-посадочных полос{73}. Велась эта работа специальными организациями НКВД. Времени на нее было отпущено очень мало - обстановка на границе обострялась. Однако руководство Наркомата внутренних дел не торопилось. 22 мая начальник Главного управления политической пропаганды Красной Армии А. И. Запорожец писал на имя И. В. Сталина, А. А. Жданова и А. А. Андреева, что

«....строительные организации НКВД к организованному приему рабочей силы и развертыванию аэродромно-строительных работ не подготовились. Рабочая сила в большинстве не используется. Строительных планов до сих пор нет. Дисциплина среди личного состава строительных батальонов находится на очень низком уровне» {74}.

Понимая, что переоборудование основной массы базовых аэродромов на значительный срок сделает их непригодными для эксплуатации и приведет к скученности авиации, ее демаскированию и резкому сокращению аэродромного маневра, командование округов настаивало, чтобы аэродромно-строительные работы велись не сразу на всех объектах, а поочередно. Но руководство Наркомата внутренних дел не прислушалось к разумным доводам военных и поступило по-своему - развернуло работу сразу на всех точках.

Не была удовлетворена и наша просьба реконструировать аэродромы поочередно. На лето 1941 г. в округе, хотя и осталось несколько десятков аэродромов (от Мурманска до Старой Руссы), но почти все они были непригодны для скоростных самолетов. А между тем именно летом мы должны были перевести на новую технику половину авиаполков.

Строительству взлетно-посадочных полос (ВПП) не уделялось достаточного внимания - темпы были низкими, часто нарушался [66] график работы. Наступил июнь, а к укладке бетона не приступили ни на одном объекте. Не вызывало сомнения, что аэродромы мы не получим и в конце осени.

Я незамедлительно высказал свое неудовольствие главному руководителю строительства товарищу Романовскому и спросил его, почему он упорно настаивает на ведении работ одновременно на всех точках? Романовский сослался на указания своего наркомата и добавил еще, что строительный сезон на территории Ленинградского округа ограничен во времени и потому работа, если вести ее в две очереди, затянется до зимы.

- Но вы-то сами понимаете, что можете поставить нас в весьма трудное положение? - спросил я напрямик.

- Пожалуйста, не волнуйтесь, Александр Александрович,- ответил Романовский.- Уже в августе мы сдадим несколько аэродромов, а в сентябре - остальные. Темпы строительства растут с каждым днем, к тому же для рабочих мы ввели премиальную оплату труда, они заинтересованы в быстрой работе и в том, чтобы закончить ее в теплое время.

Романовского я знал как грамотного инженера и опытного организатора, не любившего давать необоснованные обещания, и поверил ему. Но вскоре началась война и допущенные промахи нам пришлось срочно выправлять уже в более трудной обстановке. Как только обозначилось продвижение гитлеровских войск на Псков, я с разрешения Военного совета фронта все аэродромно-строительные организации НКВД направил к востоку от Ленинграда, где у нас аэродромной сети, по существу, не имелось. Романовский в этот раз не подвел, за три месяца он построил там необходимое число аэродромов, в том числе несколько аэродромов с кирпичными взлетно-посадочными полосами.

Не была закончена в округе и реорганизация авиационного тыла. Доформирование 28 батальонов аэродромного обслуживания (БАО) и формирование 18 дополнительных удалось завершить тоже в дни войны.

Очень большие трудности возникли и при формировании частей связи. На базе действовавших кадровых рот связи, к тому же имевших значительный некомплект, предстояло спешно создать 17 батальонов и 91 роту связи. Людей пришлось обучать ускоренными темпами, а технику с окружных и центральных складов буквально выколачивать.

Противник же был в полной боевой готовности. На севере от Ленинграда он выставил против нас финскую авиацию и 5-й воздушный флот Германии - всего 900 самолетов. С такими силами авиация округа могла справиться. Но в первых числах июля на ленинградском направлении целиком стал действовать и 1-й воздушный флот немцев, имевший 1070 боевых машин.

Численное соотношение сил в воздухе сразу стало в пользу неприятеля.

Начало войны всегда ставит перед военными множество сложных задач. Возникли они и перед нами, авиаторами. В первую очередь нам предстояло как можно быстрее и с наибольшей точностью решить такие вопросы: как наивыгоднее всего сгруппировать авиацию, какие направления усилить и за счет чего, как соблюсти допустимую, без значительного ущерба для боеспособности соединений, пропорцию между старыми и молодыми летными кадрами, на какие точки целесообразнее всего посадить полки основной силы авиации фронта - ленинградской группировки, подтянуть ли полки, базировавшиеся в районах Луги и Старой Руссы ближе к Ленинграду или оставить их на прежнем месте?

23 июня после тщательного обсуждения вариантов я подписал приказ. Согласно ему, авиация округа была распределена следующим образом.

ВВС 14-й армии (мурманское и кандалакшское направления)

1-я сад. Всего 142 боевых самолета, в том числе 35 бомбардировщиков и 107 истребителей, одна разведывательная эскадрилья и одна эскадрилья связи.

Учитывая важность этого участка и его удаленность, затруднявшую оказание быстрой помощи, мы оставили 1-ю сад в прежнем составе. Все ее части были слетаны и укомплектованы опытными кадровыми летчиками. К сожалению, усилить ВВС 14-й армии мы в то время не могли, хотя и понимали, что сил ее окажется недостаточно для борьбы с вражеской авиацией, базировавшейся на севере Финляндии. Лишь спустя две недели мы спешным порядком перебросили в Мурманск девятку скоростных истребителей ЛаГГ-3, установив на них дополнительные баки для горючего. Да и эти машины мы выкроили с большим трудом.

ВВС 7-й армии (петрозаводское направление)

55-я сад. Всего 83 самолета, в том числе 41 бомбардировщик и 42 истребителя, и одна разведывательная эскадрилья.

Это направление мы не считали особенно опасным и потому изъяли из состава 55-й сад старый 153-й иап, усилив им ВВС 23-й армии, а взамен перебросили сюда 155-й иап, укомплектованный молодыми летчиками. Рассчитывали, что на относительно спокойном участке фронта молодые пилоты успеют без спешки поднабраться мастерства и к решающим событиям, если таковые здесь наступят, окажутся вполне подготовленными.

В составе 55-й сад был еще один истребительный авиаполк, но он находился в стадии формирования и имел только штаб. [68]

ВВС 23-й армии (Карельский перешеек)

Это направление в плане нашей обороны считалось главным. Именно со стороны Выборга советское командование усматривало наибольшую опасность Ленинграду. Исходя из этих соображений, мы постарались создать на Карельском перешейке наиболее сильный воздушный заслон. Здесь была сосредоточена самая мощная авиагруппировка. В двух ее смешанных авиадивизиях, 5-й и 41-й, насчитывалось 435 боевых самолетов, в том числе 114 бомбардировщиков и 321 истребитель.

Фронтовая авиагруппа

Эта группа подчинялась непосредственно мне. Ее части базировались на аэродромах к югу от Ленинграда. Входили в нее 2-я смешанная авиадивизия и 39-я истребительная авиадивизия, две корпусные эскадрильи, четыре эскадрильи связи и одна санитарная. Всего 317 боевых машин, в том числе 154 бомбардировщика и 163 истребителя.

Авиация ПВО Ленинграда

Это было самостоятельное звено в системе ВВС фронта. Но в конечном счете даже до официального решения Ставки, оперативно подчинившего мне авиацию 2-го корпуса ПВО страны, за ее состояние и боевое применение отвечало командование ВВС округа.

Война застала авиацию ПВО Ленинграда в стадии реорганизации. Приказом НКО от 19 июня 1941 г. две истребительные дивизии ее - 3-я и 54-я - сводились в 7-й истребительный авиакорпус ПВО страны.

3-я иад была сложившимся соединением. Из четырех полков ее только один имел недолгую воинскую биографию и был укомплектован молодыми летчиками. 54-я иад числилась лишь на бумаге. Полки ее подлежали укомплектованию техникой и людьми, в течение года.

В самый канун войны, чтобы усилить авиацию ПВО Ленинграда, насчитывавшую всего 123 истребителя, было решено передать 7-му иак из состава других дивизий пять полков. Обстановка заставила отказаться от этого мероприятия, и 7-й иак остался в прежнем составе - мы лишь дали ему недостававшую боевую технику и внесли некоторые изменения в его организацию. На 23 июня в 7-м иак имелось 272 истребителя, в том числе 30 скоростных высотных перехватчиков МиГ-3{75}.

Таковыми были в первые дни войны боевой состав и организация ВВС фронта и ПВО Ленинграда. В дальнейшем в связи с началом боев на подступах к городу нам пришлось срочно [69] перенацеливать основные силы ленинградской авиагруппировки на псковское и новгородское направления, усиливая елико возможно одни соединения и ослабляя другие.

Сo второй декады июля и до конца сентября фронтовая авиагруппа, 7-й иак и значительная часть сил ВВС 23-й армии действовали только в интересах наших войск, сдерживавших натиск группы армий «Север». Частые перегруппировки авиации и большие потери в людях и технике, в результате чего нам приходилось сводить полки, поломали прежнюю организационную схему ВВС фронта. Процесс этот не коснулся лишь ВВС 14-й и 7-й армий. Авиация этих армий осталась в неизменном составе, а в августе в связи с разделением Северного фронта на два - Ленинградский и Карельский - была передана в состав последнего.

Помимо чисто военных вопросов, нас в то время не в меньшей степени волновали и иные. Хотя в первые недели войны из-за отсутствия своевременной и точной информации мы далеко не всегда знали, что происходит на других фронтах, все же масштабность постигшей страну беды была ясна всем. Естественно, что в такой обстановке меня как командующего ВВС фронта в те дни не мог не тревожить и вопрос, как отразятся на моральном состоянии личного состава ВВС округа наши временные неудачи на фронте и отставание в технике. Испытание-то было очень тяжелым и внезапным. Тут и при равенстве в силах можно было растеряться.

Я, конечно, не сомневался в твердости духа ленинградских летчиков, большинство которых были коммунистами и комсомольцами. И все же моральный фактор беспокоил меня. Однако первые же воздушные схватки убедительно показали, что на этом «фронте» все в порядке и фашистам здесь побед не ждать.

День 27 июня начался для меня обычно. Проснувшись у себя в служебном кабинете, я занялся текущими делами: выслушал доклады начальников отделов - оперативного и боевой подготовки - полковников С. Рыбальченко и Н. Селезнева, ознакомился с разведданными, отдал необходимые распоряжения и уехал на один из аэродромов, где собирались и облетывались МиГ-3.

Настроение у нас было неважное. К этому времени выяснилось направление главных ударов гитлеровцев в Прибалтике: 18-я армия двигалась на Ригу, 16-я армия и 4-я танковая группа действовали на наикратчайшей прямой к Ленинграду - Даугавпилс - Остров - Псков - Луга. Войска Северо-Западного фронта не смогли остановить противника и стали отступать по расходящимся направлениям: 8-я армия - на Ригу, 11-я армия - на Свенцяны. В результате путь на Даугавпилс оказался прикрытым слабо. Ставка приказала 27-й армии срочно выдвинуться навстречу противнику и занять оборону на правом берегу Западной Двины. Однако соединения 56-го моторизованного корпуса немцев опередили [70] наши войска. 26 июня головные части 8-й тд генерала Бранденбергера подошли к Даугавпилсу. 8-я рота 800-го полка особого назначения «Бранденбург»{76}, переодетая в нашу форму, направилась к команде, выделенной для взрыва моста, обезоружила ее и захватила мост. Вражеские танки переправились через Западную Двину, ворвались в Даугавпилс, в котором не было советских войск, и стали расширять плацдарм. Но так как 56-й мк далеко оторвался от своей пехоты, то немецкое командование вынуждено было остановить его. Брошенный на ликвидацию прорыва наш 21-й механизированный корпус не смог выполнить эту задачу. Он был еще недостаточно сколоченным соединением и имел лишь около 15% материальной части{77}. К тому же в пути он подвергся сильным ударам гитлеровской авиации и понес большие потери.

Так нам стали ясны замыслы гитлеровского командования. Они были неожиданными. Но Военный совет Северного фронта своевременно оценил обстановку и решил срочно начать оборонительные работы на дальних юго-западных подступах к Ленинграду - по реке Луге. Это была территория Ленинградской области. Теперь уже не вызывало сомнения, что если войскам Северо-Западного фронта не удастся сбить темпы вражеского наступления, то весьма скоро бои начнутся непосредственно на дальних подступах к Ленинграду, и тогда нашим летчикам придется отражать удары авиации противника с двух сторон - с севера и с юга. Но пока авиация 1-го воздушного флота гитлеровцев не тревожила нас. Однако выход противника на правый берег Западной Двины насторожил меня, и я, уезжая на аэродром, приказал передать командиру 39-й истребительной авиадивизии полковнику Е. Я. Холзакову, чтобы он взял под наблюдение район южнее Острова. Полки этой дивизии, базировавшейся [71] на Псковском аэроуэле, находились ближе всех к линии фронта.

Вернулся я в Ленинград только вечером и сразу стал готовиться к поездке в Смольный для доклада Военному совету фронта. Не успел ознакомиться с боевой сводкой дня, как зазвонил телефон. Я снял трубку и узнал голос Холзакова. Он сообщил такое, чему я не сразу поверил.

- Харитонов, говорите? - взволнованно крикнул я в трубку. - Немедленно пришлите подробности!

Сообщение Холзакова буквально ошеломило меня. Смелости, отваги, стойкости и мужества нашим летчикам было не занимать. Но вот с тем, что совершил летчик 158-го истребительного авиаполка комсомолец младший лейтенант Петр Харитонов, я столкнулся впервые. Это был воздушный таран, и совершил его совсем молодой пилот в первом же своем боевом вылете{78}.

Произошло это так. Днем 27 июня звено истребителей И-16, ведомое лейтенантом Д. Локтюховым, неожиданно встретило группу вражеских бомбардировщиков Ю-88. Противник держал курс на Псков. Советские летчики тотчас атаковали неприятеля. Бомбардировщики, шедшие без истребительного прикрытия, развернулись и стали уходить на юг.

Под атаками И-16 «юнкерсы» нарушили боевой строй и разошлись в разные стороны. Харитонов устремился за одной из машин. Через несколько минут он догнал врага и нажал на гашетку пулеметов. Но пулеметы молчали. Младший лейтенант перезарядил их, снова нажал на гашетку, и снова безрезультатно. Из-за какой-то неисправности оружие вышло из строя. Командир вражеского экипажа, разумеется, знать этого не мог, и, чтобы спастись, решил показать Харитонову, что бомбардировщик подбит,- он форсировал работу моторов и круто повел самолет вниз. Оставляя за собой две полоски густого дыма, «юнкерс» устремился к земле. Однако Харитонов догадался об уловке врага. Вот тогда-то и пришла к нему мысль о таране. Пришла, по его словам, как-то сама. Но прежде этой мысли возникло движение руки, прибавившей оборотов мотору и пославшей машину резко вперед.

Несмотря на молодость и малый опыт, Харитонов действовал расчетливо и спокойно. Он зашел в хвост «юнкерсу», прикинул, как и куда лучше ударить, еще прибавил скорость и нацелился винтом своего истребителя на руль глубины. Перед самым ударом он глянул вниз, и сердце его оборвалось: до земли было меньше ста метров. В случае аварии собственной машины прыгать с такой высоты с парашютом бесполезно. И все же Харитонов [72] не изменил своего решения и ударом винта снес «юнкерсу» хвостовое оперение. И-16 сильно встряхнуло, появилась тряска, но истребитель не потерял устойчивости и продолжал лететь. Ю-88, лишившись хвостового оперения, резко клюнул носом, свалился на крыло и рухнул на землю.

Так на счету ленинградских летчиков появился первый воздушный таран. Только тот, кто на себе испытал первые месяцы войны, когда с фронта поступали сообщения, повергавшие в смятение даже закаленных людей, только тот по-настоящему поймет, что означал для нас этот подвиг.

Подвиг Петра Харитонова был в ленинградском небе первой ласточкой. Это позже стало известно о многочисленных проявлениях героического самопожертвования советских воинов в первые дни войны, а в то время мы еще не знали о них. Так, по не зависящим от меня обстоятельствам, я только через много лет после войны узнал, что в небе Ленинграда сражался Дмитрий Кокорев, одним из первых в истории Великой Отечественной войны совершивший воздушный таран. В Белоруссии в районе города Замбрув 22 июня в 4 часа 30 минут утра Кокорев винтом своего МиГ-3 врезался в хвостовое оперение немецкого бомбардировщика «Дорнье-215». Погиб этот мужественный боец, сбивший пять вражеских самолетов, под Ленинградом в октябре 1941 г.

Велика же была скромность Дмитрия Кокорева! Он, видимо, посчитал свой таран обычным фактом и потому умолчал о нем. Кстати, столь же скромно вел себя и Харитонов. Приземлившись, он доложил командиру полка о таране и с огорчением сообщил, что повредил и свою машину - от удара о хвостовое оперение вражеского самолета погнулись лопасти винта И-16.

К сожалению, слишком поздно доложили мне о подвиге комсомольца лейтенанта И. Мисякова, таранившего вражеский истребитель в районе Мурманска тоже 27 июня{79}.

Два тарана в один день! Но докладывать А. А. Жданову мне довелось только об одном.

- Что это вы, генерал, сегодня такой радостный?- едва только я очутился в кабинете, спросил Жданов. - Уж не одержали ли случаем большую победу?

- Самую настоящую победу, товарищ Жданов! - быстро ответил я.

Я тут же рассказал о подвиге Харитонова.

- Это замечательно! - взволнованно произнес Андрей Александрович.

А через день, 29 июня, в рядах ленинградских летчиков прибавилось сразу два новых героя. Ими оказались летчики того же 158-го иап младшие лейтенанты кандидат в члены партии [73] Степан Здоровцев и комсомолец Михаил Жуков. Оба, как их однополчанин Петр Харитонов, таранили вражеские бомбардировщики винтами своих истребителей{80}. Но если Харитонов быстро уничтожил врага, то Здоровцеву и Жукову пришлось погоняться за «юнкерсами». Было это так.

Звено лейтенанта В. Иозицы поднялось в воздух по сигналу боевой тревоги: курсом на аэродром, где базировался 158-й иап, шла группа Ю-88. Спустя несколько минут в воздухе разгорелся воздушный бой. Беспорядочно побросав бомбы, «юнкерсы» с набором высоты стали уходить к линии фронта. Степан Здоровцев догнал противника на высоте 1 тысяч метров. Но первая атака не удалась. Здоровцев сделал маневр и зашел «юнкерсу» под фюзеляж. Однако и в этот раз гитлеровский пилот перехитрил советского летчика. Ю-88 вдруг задрал кверху нос и на Здоровцева в упор глянуло дуло крупнокалиберного пулемета. Огненная трасса пронеслась рядом с кабиной И-16.

Лишь в третьей атаке младший лейтенант прикончил стрелка-радиста, а в четвертой добрался и до командира экипажа. Поймав в перекрестие прицельной сетки голову фашиста, он нажал на гашетку. Но пулеметы молчали - кончился боезапас. А до «юнкерса» было рукой подать. Еще бы десяток патронов и как бы он всадил их в голову этого бандита! Что делать? На глаза Здоровцеву попался хвостовой стабилизатор бомбардировщика. Стабилизатор мелко вибрировал под напором обтекавшего его воздуха. Здоровцев вспомнил о подвиге. Харитонова, чуть снизился, подвел И-16 под самый хвост «юнкерса», задрал нос своей машины и винтом ударил по рулю глубины. Сперва послышался металлический скрежет, потом истребитель сильно встряхнуло, и Здоровцев почувствовал, как какая-то сила отрывает его от сидения. Но привязные ремни удержали летчика в кабине. И-16 на какое-то мгновение лишился управления и [74] завалился на бок, однако пилот успел вовремя выровнять самолет.

Убедившись, что машина в исправности, Здоровцев огляделся. Ни впереди, ни выше бомбардировщика не было. Здоровцев глянул вниз. Переваливаясь с крыла на крыло, «юнкерс» падал на землю. Еще через несколько секунд рядом с ним вспыхнули два белых облачка. Это выбросились с парашютами гитлеровские летчики.

Михаил Жуков преследовал своего врага еще дольше и настиг его только над Псковским озером. Прижав «юнкерс» к самой воде, он снес ему винтом хвостовое оперение. Бомбардировщик врезался в воду.

Подвиги ленинградских летчиков показали, что даже наша фактически еще необстрелянная молодежь не только не дрогнула перед опытным противником, но в первые же дни войны начала бить его. Это означало, что моральный фактор был и остался нашим верным союзником.

Через день или два после таранных ударов Здоровцева и Жукова я докладывал командующему войсками Северного фронта М. М. Попову и А. А. Жданову о трех героях-однополчанах и предложил представить их к званию Героя Советского Союза.

В тот же день, только несколько позже, Жданов при мне позвонил в Москву и доложил И. В. Сталину о героях-ленинградцах. Сталин поддержал наше представление о награждении отличившихся летчиков. Никаких документов об этом в архивах не сохранилось, их просто не было. Разговор Жданова со Сталиным да телеграмма в Ставку заменили обычные наградные листы.

8 июля 1941г. появился Указ Президиума Верховного Совета СССР о присвоении П. Т. Харитонову, С. И. Здоровцеву и М. П. Жукову звания Героя Советского Союза. Так первыми из летчиков, получивших в Великую Отечественную войну это высшее боевое отличие, стали ленинградцы.

И сколько еще себя в схватках лихих

Покажут советские люди!

Мы многих прославим, но этих троих

Уже никогда не забудем.

Так написал о них Александр Твардовский{81}.

Чем ближе надвигался фронт на Ленинград, тем ожесточеннее становились схватки в воздухе. Обстановка на юго-западе от Ленинграда все больше и больше тревожила командование Северного фронта. Отсутствие своевременной и достаточной информации [75] о положении дел на Северо-Западном фронте вынудило нас активизировать воздушную разведку на даугавпилском направлении. 29 июня летчики донесли, что противник расширяет плацдармы в районе Даугавпилса, захватил новые плацдармы у Крустпилса и Плавиняса и сосредоточивает здесь крупные моторизованные и танковые силы, а авиация Северо-Западного фронта очень слабо прикрывает наши наземные войска.

Мы попытались связаться с командованием ВВС Северо-Западного фронта, чтобы получить достоверную информацию, но все попытки оказались тщетными, так как никто толком не мог указать местонахождение командующего генерала А. П. Ионова.

В это время нам стало известно, что на аэродромы Старорусского аэроузла прибывают авиачасти Северо-Западного фронта. Можно было предположить, что где-то там находится со своим штабом и генерал Ионов. Тогда я послал в Старую Руссу своего заместителя И. П. Журавлева.

Вскоре от него поступило сообщение. Оказалось, что Ионов смещен, а на его место назначен генерал Т. Ф. Куцевалов. Иван Петрович передал, что новый командующий, по существу, очутился в положении военачальника без войск. Он принял авиацию фронта в весьма тяжелом состоянии. К тому времени она потеряла все свои аэродромы, базы и склады, понесла очень значительные потери{82} и почти лишилась управления.

Еще 28 июня командующий Северо-Западным фронтом Ф. И. Кузнецов донес в Ставку о тяжелом положении своих войск и просил усилить их, особенно авиацией{83}. Ставка выделила 1-й дальнебомбардировочный авиакорпус генерала В. И.Изотова и приказала с его помощью выбить противника из Даугавпилса. Но Изотов не смог выполнить задание, так как его летчики не получили истребительного сопровождения.

Узнав о состоянии ВВС Северо-Западного фронта, я приказал Журавлеву задержаться в Старой Руссе и оттуда руководить действиями нашей авиации, привлекаемой для оказания помощи отступавшим войскам, главным образом на даугавпилском направлении. В тот же день доложил наши соображения Попову. Маркиан Михайлович согласился с выделением некоторой части ленинградской авиации для борьбы с 4-й танковой группой противника, и уже 29 июня 44-й Краснознаменный бомбардировочный авиаполк 2-й смешанной авиадивизии полковника П. П. Архангельского совершил налет на переправу врага через Западную [76] Двину у Якобштадта. С 30 июня на даугавпилском направлении начала действовать и 8-я бригада морской авиации генерал-майора Н. Т. Петрухина. Минно-торпедный и два бомбардировочных полка ее подвергли ударам скопления немецко-фа-пшстских войск у Даугавпилса{84}.

В этом налете отличился экипаж младшего лейтенанта П. С. Игашова. Его бомбардировщик ДБ-3 был атакован тремя Ме-109 и загорелся. Игашов мог увести поврежденную машину и приземлиться в расположении наших войск, но он поступил иначе. Заметив, что его ведомого атакуют «мессера», Игашов поспешил на выручку товарищам и горящей машиной таранил один Ме-109{85}.

Это был первый в истории авиации воздушный таран на горящем бомбардировщике. Герои его командир экипажа П. С. Игашов, штурман Д. Г. Парфенов, стрелок-радист А. М. Хохлачев и воздушный стрелок В. Л. Новиков погибли. К сожалению, из-за чьей-то нерасторопности, а возможно, из-за несвоевременной информации подвиг балтийских летчиков официально никак отмечен не был. Это очень досадно. Мы помним о людях, совершивших [77] куда более скромные ратные деяния. И это справедливо: никто не должен быть забыт. Хочется верить, что и героям этого тарана будет воздано должное.

30 июня основные силы 4-й танковой группы находились уже на правом берегу Западной Двины и ждали только, когда подтянется пехота 18-й и 16-й армий. 2 июля в 5 часов утра немцы возобновили наступление. Ленинградские летчики делали все чтобы ослабить удары вражеской авиации, не задумываясь, шли на самопожертвование.

Так 3 июля, спасая своего ведомого, пошел на таран заместитель командира эскадрильи по политической части 7-го иап старший политрук И. Д. Одинцов{86}.

4 июля на юго-западных подступах к Ленинграду было совершено два тарана. Коммунист командир звена 159-го иап лейтенант A. M. Лукьянов сбил бомбардировщик{87}, а летчик 158-го иап старшина Н Я. Тотмин - истребитель{88} Третий подвиг в этот [78] день совершил командир эскадрильи 10-го бап 41-й бомбардировочной авиадивизии коммунист капитан Л. В. Михайлов. Он бросил свой СБ, подожженный зенитным снарядом, на колонну вражеских танков{85}.

Несколько подробнее мне хочется рассказать о подвиге девятнадцатилетнего комсомольца-сибиряка Николая Тотмина: его таран - это наивысшая форма героизма. В жестоком бою в районе Рожкополья с двенадцатью вражескими самолетами Тотмин израсходовал весь боезапас. Можно было попытаться уйти от противника, и никто не упрекнул бы его за это. Но Тотмин рассудил иначе: он должен драться до последнего вздоха. Кончились патроны, но есть таран. И комсомолец пошел на лобовой таран! Такого в истории мировой авиации еще не было Вражеский пилот попытался увернуться от удара, но не успел, и советский истребитель врезался в неприятельскую машину Тотмин каким-то непостижимым чудом уцелел и спустился на парашюте. Нетрудно представить себе даже неосведомленному человеку что такое лобовой таран. Это - верная смерть. Две машины на огромной скорости несутся навстречу друг другу. Счет жизни измеряется секундами. У кого окажутся крепче нервы? Кто сдаст первым? Но и в случае, если кто-то свернет первым, возможность столкновения велика. Тотмин же шел именно на лобовой таран и сделал все возможное, чтобы противник не уклонился от удара.

Любой прием воздушного боя требует от летчика отваги мужества и мастерства. Но таран, тем более лобовой, предъявляет к человеку неизмеримо более высокие требования. Воздушный таран - это не только молниеносный расчет, исключительная храбрость и самообладание. Таран в небе - это прежде всего готовность к самопожертвованию, последнее испытание на верность своему народу, своим идеалам. Это одна из наивысших форм проявления того самого морального фактора, присущего советскому человеку, которого не учел, да и не мог учесть враг, так [79] как он имел о нашем народе, о нашем строе весьма смутное представление. И не случайно за всю войну ни один вражеский пилот не отважился на таран.

Так что же: трусили гитлеровцы? Уверен, причина тому не отсутствие бойцовских качеств у противника. Дело гораздо тоньше. Гитлеровские летчики, особенно их старые кадры, были не из робкого десятка. На советско-германский фронт нацисты послали не желторотых птенцов, а опытных и жестоких бойцов, уверенных в себе и в своей технике. Но отвага отваге рознь. Одно - отвага профессионального убийцы, выполняющего чужую волю, в руках которой он лишь пушечное мясо, и совсем иное - отвага советского человека, прекрасно осознающего те высокие цели, ради которых он идет в бой. Только такие чувства рождают настоящий героизм, не знающий предела. И только такой героизм всегда побеждает, даже если человек и гибнет, ибо сама смерть его есть победа.

Любой подвиг, связанный с самопожертвованием, не случаен, не беспочвен и вовсе не акт упоения битвой. Настоящий подвиг глубоко осознан и подчинен разуму. Только человек в последние минуты или секунды не задумывается над причинами, побуждающими его на самопожертвование. Ему просто некогда думать о них. Но то, что он в этот момент ощущает в себе ту светлую неодолимую силу, которая и ведет его на подвиг и в последнее мгновение аккумулируется в заряд огромной духовной энергии, в том нет сомнения.

Допускаю, что героизм одиночек может быть рожден ослеплением в битве или отчаянием, но массовый героизм советских воинов, свидетелями которого мы были в годы войны с немецкими фашистами, глубоко осознан и целенаправлен.

В самом деле, о каком ослеплении или отчаянии может идти речь, когда командир, имея возможность оставить горящую машину, как это, например, мог сделать Леонид Михайлов, бросает свой самолет на колонну вражеских танков? Каким необычайно ясным сознанием и верой в правоту своего дела, какой любовью к своему народу должен обладать человек, чтобы отважиться на огненный таран!

А подвиг командира звена 147-го иап молодого коммуниста лейтенанта А. Хлобыстова, который в апреле 1942 г. в одном бою под Мурманском дважды прибегнул к тарану и сбил два вражеских самолета{90}!

О подвигах Лукьянова, Тотмина и Михайлова я узнал на следующий день - 5 июля. Это был тяжелый для нас день На сводку, лежавшую на моем столе, было страшно смотреть. Фашисты не давали ни малейшей передышки войскам Северо-Западного фронта. В тот день головные части 1-й тд 41-го мк немцев при сильной поддержке авиации ворвались в Остров, а передовые войска 18-й армии подходили к Пярну и Тарту.

А на следующий день я узнал, что и 5 июля был совершен таран. В небе над городом Островом разгорелся воздушный бой. Командира звена 12-го иап коммуниста старшего лейтенанта П. Т. Тарасова ранило в обе руки и ногу, но он продолжал сражаться, а когда кончились боеприпасы, пошел на таран и сбил вражеский самолет{91}.

Угроза прорыва противника к городу Луге и отсутствие у нас резервов вынудили Ставку 4 июля принять решение о привлечении к боевым действиям против группы немецко-фашистских армий «Север» войск Северного фронта и о создании обороны на рубеже реки Луги от Кингисеппа до озера Ильмень. 5 июля Военный совет фронта принимает решение о создании Лужской оперативной группы войск. Командующим ее назначается генерал-лейтенант К. П. Пядышев, военачальник энергичный и волевой. В Ленинграде идет спешное формирование дивизий народного ополчения. На псковское направление и на создаваемый Лужский оборонительный рубеж перебрасываются все резервы фронта и часть войск с Карельского перешейка.

Крайне тяжелая для нас обстановка, сложившаяся на юго-западе от Ленинграда, заставила пересмотреть и задачи авиации фронта. Главные силы ее мы перенацелили на помощь войскам Северо-Западного фронта. Полностью в интересах нашего соседа стали действовать три авиадивизии - 2, 41, 39-я и 1-й дальне-бомбардировочный авиакорпус Главнокомандования, оперативно подчиненный командованию ВВС Северного фронта. Это решение было своевременным и правильным, так как угроза Ленинграду со стороны Пскова стала неизмеримо опаснее, нежели на выборгском и петрозаводском направлениях.

9 июля противник захватил Псков. Наша 11-я армия отошла за реку Череху. 8-я армия, отрезанная от главных сил Северо-Западного фронта, с тяжелыми боями отступала на север в полосе [81] между Рижским заливом и Чудским озером.

В это время командование группы немецко-фашистских армий «Север» сочло основные силы Северо-Западного фронта, прикрывавшие путь на Ленинград, разбитыми. Генерал-фельдмаршал фон Лееб и его штаб рассчитывали окончательно разгромить наши войска на ленинградском направлении в течение месяца{92}. Исходя из такой предвзятой оценки наших возможностей, Гитлер надеялся быть в Ленинграде в конце июля и потому всячески торопил фон Лееба. Еще до падения Пскова ОКВ (верховное главное командование вермахта) на совещании 8 июля обязало группу армий «Север» быстрее покончить с Ленинградом. С этой целью войска фон Лееба было решено усилить 3-й танковой группой, но переброска ее на ленинградское направление намечалась после выхода войск группы армий «Центр» в район восточнее Смоленска.

Согласно этому замыслу план наступления группы армий «Север» на вторую и третью декады июля был такой. Правофланговая 16-я полевая армия наносит поражение нашей 27-й армии и выходит на рубеж Великие Луки - Холм - Старая Русса. 4-я танковая группа правофланговыми соединениями захватывает Порхов, Новгород и Чудово, перерезает Октябрьскую железную дорогу и обходит Ленинград с юго-востока, а левофланговыми соединениями наступает на Лугу и с ходу врывается в Ленинград. Основные силы 18-й полевой армии, находившейся во втором эшелоне, развертываются севернее Пскова, подвигаются вдоль восточного берега Псковского и Чудского озер и овладевают Нарвой. Ее левофланговые войска захватывают Эстонию и по южному побережью Финского залива выходят в район Нарвы. Одновременно с гитлеровскими войсками действуют и финские. Карельская армия, наступавшая на петрозаводском и олонецком направлениях, отбрасывает нашу 7-ю армию на рубеж реки Свирь. Юго-восточная армия, развернутая на Карельском перешейке, врывается в Ленинград с севера. [82]

Разумеется, в то время детально знать замыслы противника мы не могли, но в общих чертах предполагали, чего добивается враг, и представляли себе план его действий. После того, как противник форсировал Западную Двину и вырвался к Острову, основные сомнения относительно его дальнейших намерений исчезли, и Ставка стала принимать все зависевшие от нее меры для надежного прикрытия Ленинграда с юго-запада.

Однако сил у нас тогда на фронте было немного. Новые воинские формирования только-только подтягивались в районы боев, войска же противника были полностью отмобилизованы, собраны в кулак и окрылены первыми успехами. Все это и предрешило исход борьбы на дальних юго-западных подступах к Ленинграду. И все же главной своей цели враг не достиг. История еще раз убедительно засвидетельствовала, что в войне против народа, отстаивающего свою свободу и независимость, к тому же народа, одухотворенного бессмертными идеями Маркса и Ленина, одного военного превосходства недостаточно. Июльские бои под Ленинградом тому ярчайшее доказательство.

Стремясь извлечь как можно больше выгод из ситуации, гитлеровцы сразу же после захвата Пскова утром 10 июля повели наступление во всей полосе действий 4-й танковой группы и 16-й армии - от Идрицы до Псковского озера. Основной удар враг нанес на Лугу и Новгород.

На Лугу двинулся 41-й моторизованный корпус в составе четырех полнокровных дивизий - двух танковых, моторизованной и пехотной{93}. Под ударом его наша 118-я стрелковая дивизия была отброшена на северо-запад к Гдову. Дорога на Лугу оказалась неприкрытой, и подвижные части врага устремились на север. Переброшенная сюда 90-я стрелковая дивизия в районе Струги Красные, Лудони попала под сосредоточенный удар танков и авиации противника и отошла назад. К исходу 11 июля войска 41-го моторизованного корпуса достигли реки Плюссы и завязали бои уже с частями прикрытия Лужской оперативной группы Северного фронта.

Начались бои в предполье Лужского оборонительного сектора. С небольшими паузами они длились до конца месяца. 30 июля противник восточнее Луги все же вырвался к реке, но дальше продвинуться не смог и остановился, чтобы перегруппироваться и подтянуть резервы.

Убедившись в трудности прорыва на Ленинград через Лугу, гитлеровское командование изменило план действий 41-го моторизованного корпуса, повернув основные силы его на северо-запад. Скрытно, воспользовавшись устойчивой сухой погодой, танковые [83]и моторизованные части этого корпуса лесными и проселочными дорогами двинулись в сторону Кингисеппа, имея своей задачей пробиться к Финскому заливу через Копорское плато. Враг, предварительно проведший с воздуха тщательную разведку на юго-востоке от Кингисеппа, рассчитал верно. К тому времени на правом фланге Лужского оборонительного рубежа почти не было наших войск, не было закончено и строительство позиций. Между соединениями имелись незащищенные участки шириной до 20 км. Наспех сформированные дивизии народного ополчения находились еще на пути к фронту. Задерживался и 10-й механизированный корпус, предназначенный для Лужской оперативной группы войск. 14 июля противник в нескольких десятках километров юго-восточнее Кингисеппа вышел к реке Луге, с ходу форсировал ее и захватил на правом берегу два плацдарма - один в районе деревень Ивановское и Поречье, другой - западнее Большого Сабска. Плацдармы эти стали ареной ожесточеннейших боев, которые длились здесь без перерыва целую неделю. Враг пытался расширить плацдармы и вырваться к железной дороге Нарва - Ленинград. Бойцы 2-й дивизии народного ополчения и курсанты Ленинградского пехотного училища имени С. М. Кирова сдержали натиск фашистов, численно превосходивших их в несколько раз.

В это же время развернулись бои и с 56-м моторизованным корпусом 4-й танковой группы, наступавшим на Новгород. Имея подавляющее преимущество в живой силе и технике, гитлеровцы 11 июля заняли Порхов, 13 июля - Сольцы и на другой день вышли к Шимску. До Новгорода оставалось каких-нибудь 40 км. Трудная для нас обстановка сложилась и на севере от Ленинграда. Карельская армия финнов прорвалась к северо-восточному побережью Ладоги и расчленила надвое нашу 7-ю армию. Над выборгской группировкой советских войск нависла угроза удара с тыла.

Вот в каком положении очутился Ленинград в середине июля. Оно оказалось настолько тяжелым, что 14 июля главное командование [84] Северо-Западного направления{94} в своем приказе войскам заявило, что над Ленинградом нависла прямая угроза вторжения врага{95}.

Примерно с начала второй декады июля на дальних юго-западных подступах к Ленинграду установилась оперативная пауза, которая длилась до 8 августа. Но противник, перегруппировываясь, подтягивая тылы и резервы и перебазируя авиацию ближе к фронту, одновременно вел и активные наступательные действия на трех ударных направлениях: юго-восточнее Кингисеппа, под Лугой и Новгородом. Для летчиков же весь этот период, как и предшествовавший ему, был очень напряженным и трудным.

После падения Острова в тактике вражеской авиации произошли заметные и весьма существенные изменения. Если до этого 1-й воздушный флот гитлеровцев в основном поддерживал наземные войска на направлении главных ударов и на небольшую глубину, то теперь сфера его действий значительно расширилась и углубилась. Бомбардировщики противника начали систематически наносить удары по глубокому тылу Северного фронта и всем его важнейшим железнодорожным и шоссейным коммуникациям.

Начиная с 5 июля задачи ВВС Северного фронта чрезвычайно усложнились. Нагрузка на летчиков увеличивалась с каждым днем. Им теперь приходилось действовать и над линией фронта, и отражать вражеские налеты на тыловые объекты, важнейшие железнодорожные узлы и станции и места сосредоточения наших войск. Мы вынуждены были пойти даже на некоторое ослабление противовоздушной обороны Ленинграда, бросив часть сил 7-го истребительного авиационного корпуса на борьбу с 1-м воздушным флотом противника.

В этот период мы временно отказались от самостоятельных действий авиации и все усилия ее сосредоточили на оказании помощи наземным войскам.

До 10 июля основная масса авиации, действовавшей на юго-западе от Ленинграда, помогала войскам Северо-Западного фронта сдерживать врага на рубеже реки Великой. Экипажи 2-й и 41-й бад непрерывно бомбили соединения 4-й танковой группы. В это время резко ухудшилась погода - несколько дней стояла сплошная низкая облачность, часто шли дожди. Непогода сильно мешала бомбардировщикам, и они летали на задания в одиночку или парами и бомбили боевые порядки и колонны противника с небольшой высоты. Наши потери от огня зенитной артиллерии неприятеля [85] были весьма значительны. За шесть суток дивизии П. П. Архангельского и И. Я. Новикова лишились 60 самолетов. Однако большинство экипажей уцелело и вернулось в свои части. Но и враг понес весьма ощутимый урон. За неделю на противника было сброшено 4 тысячи бомб{96}. Действия ленинградских летчиков были столь эффективны, что 10 июля штаб группы армий «Север» вынужден был донести в Берлин о больших потерях в 1-й танковой дивизии от ударов нашей авиации.

Непрерывные бомбардировки танков и мотопехоты сильно тормозили продвижение фашистов, мешали развитию успеха. Поддерживаемые авиацией, наши бойцы и командиры сражались с еще большим упорством и героизмом. Тогда, чтобы ослабить наши удары с воздуха, противник часть своих бомбардировочных сил переключил на борьбу с советской авиацией. С 5 по 9 июля немцы совершили серию сильных налетов на основные аэродромы, расположенные в районах Пскова, Луги и Старой Руссы. Однако поставленной цели враг не достиг. Наша авиация хотя и понесла потери, вызванные в основном чрезвычайной слабостью зенитного прикрытия аэродромов, что было нашим уязвимым местом до конца 1941 г., но ударов своих по противнику не ослабила{97}. В эти дни ленинградские летчики вписали в свой боевой счет еще два тарана. 10 июля таким способом сбили врага командир эскадрильи 161-го иап коммунист старший лейтенант Н. В. Терехин и командир звена 154-го иап комсомолец лейтенант С. А. Титовка. Сергей Титовка повторил подвиг Николая Тотмина - уничтожил самолет лобовым тараном{98}.

Когда обращаешься к событиям такой давности, то без документов почти невозможно восстановить их последовательность, [86] вспомнить, что произошло в тот или иной день. Обстановка в июле была столь напряженной, что уже по прошествии недели нельзя было доверять памяти. Поэтому я каждый день делал коротенькие записи в карманном дневнике, с которым никогда не расставался. Так было всю войну. Кончалась одна записная книжка, заводил другую. К сожалению, по не зависящим от меня обстоятельствам дневники эти не сохранились. Я очень переживал их потерю. Кое-что удалось восстановить по памяти, правда, уже без многих деталей. Но вот 12 июля запомнилось во всех подробностях.

В этот день, во второй половине его, мне на стол положили донесение, в котором говорилось, что воздушная разведка обнаружила известный уже читателю фланговый маневр 41-го моторизованного корпуса генерала Рейнгардта в сторону Кингисеппа. Части его были замечены в нескольких десятках километров на северо-запад от шоссе Псков - Ленинград - в районе селения Ляды. Если бы я не знал, что собой представляет правый фланг Лужского оборонительного рубежа, то, наверное, это неожиданное известие встревожило бы меня не столь сильно. Я, конечно, немедленно доложил бы о нем командованию фронта, но этим бы и ограничился. Теперь же счел необходимым сам проявить инициативу: немедленно приказал установить за противником постоянное воздушное наблюдение и тотчас докладывать мне о данных разведки. Одновременно распорядился взять под контроль и дорогу Псков - Гдов, по которой отступала наша 118-я стрелковая дивизия.

Неожиданный выход двух танковых и одной моторизованной дивизий врага в район Кингисеппа ставил наши войска в очень трудное положение. Вечером 11 июля из разговора с начальником разведывательного отдела фронта комбригом Евстигнеевым я узнал, что правый фланг Лужской оперативной группы мы не успели подготовить к обороне.

Петр Петрович был очень озабочен и даже, как мне показалось, растерян.

- Опять скверные известия? - спросил я.

- Да уж куда хуже! - угрюмо ответил Петр Петрович.- Сегодня командующий вливание сделал. Всем досталось: и мне, и Никишеву, и Тихомирову.

- Да в чем дело? - заинтересовался я.

- Требует точные сведения о противнике. А где их взять в такой обстановке? В направлении Гдова замечены какие-то танки, там же оказались 1-я и 58-я пехотные дивизии немцев. А они из 18-й армии. Почему они очутились в полосе 4-й танковой группы? Ведь 18-я армия наступает в Эстонии. Разведка ничего толком сообщить не может, и пленных нет. А на правом фланге Пядышева почти голо: только курсанты пехотного училища да под Кингисеппом одна стрелковая дивизия. 2-я дивизия народного [87] ополчения еще в эшелонах, на подходе. Попову все это не нравится, да и мне, признаться. Откуда там танки и чьи они? Кстати, летчики ничего подозрительного в районе Гдова не замечали?

- Пока нет, Петр Петрович. В случае чего я тотчас сообщу вам.

- Вы скажите летчикам, чтобы они были повнимательнее,- сказал в заключение Евстигнеев.

Предчувствие, тревожившее Попова, оказалось не напрасным. Мы едва не проворонили стремительный бросок 41-го моторизованного корпуса на правый фланг Лужской оперативной группы. Вырвись противник на Копорское плато, вся наша 8-я армия оказалась бы запертой в Эстонии, а Ленинград - под угрозой прямого удара не только с юга, но и с запада.

Узнав о появлении танков и мотопехоты гитлеровцев в районе села Ляды, Маркиан Михайлович охнул. И было отчего. Командование фронта никак не ожидало, что противник отважится на столь сложный маневр, как почти 150-километровый рейд целого корпуса по бездорожью и через лес. Все твердо считали, что враг будет пытаться во что бы то ни стало взломать нашу оборону на наикратчайшей прямой к Ленинграду - под Лугой.

Сперва Попов даже усомнился в данных воздушной разведки.

- А не напутали летчики? - спросил командующий.- Может, танки им только померещились?

- Вряд ли,- ответил я.- Сведения поступили сразу от двух экипажей. Летчики ясно видели колонны танков и мотопехоты.

- А снимки есть?

- Я уже распорядился произвести фотографирование. Завтра утром проведем доразведку и сделаем снимки.

Доразведка подтвердила первые сведения и дала нам в руки новые ценные сведения. Выяснилось, что противник от Ляды повернул на север: танки пошли в обход озера Самро с запада, а мотопехота - с востока. Сомнений больше не было: немцы стремились обойти Лужский оборонительный рубеж в районе юго-восточнее Кингисеппа, затем частью сил вырваться к Финскому заливу, а другие соединения повернуть в сторону Ленинграда на Гатчину. И то, и другое было для нас одинаково опасно.

15 июля под Ивановским и Большим Сабском начались жестокие бои. Так на подступах к Ленинграду возникло новое угрожающее направление. Вернувшись от Попова к себе в штаб, я созвал небольшое совещание. Мы прикидывали и так и этак и, в конце концов, сошлись на том, что для борьбы с 41-м моторизованным корпусом немцев придется привлечь часть сил фронтовой авиагруппы. Иного выхода не было. Из-за усложнившейся обстановки на Карельском перешейке мы не могли больше ослаблять ВВС 23-й армии, бомбардировочную авиацию которой еще раньше всецело переключили для действий на юго-западе от Ленинграда. Тогда же в принципе решили и вопрос о создании [88] оперативной группы во главе с моим заместителем И. П. Журавлевым. Ему поручили непосредственно руководить всеми боевыми действиями авиации на новом направлении.

Незадолго до описываемых событий решением ГКО были созданы главные командования ВВС трех направлений. Меня назначили командующим военно-воздушными силами Северо-Западного направления. Отныне в мои обязанности уже официально входила координация усилий авиации двух фронтов и морской. Однако никаких особых прав в отношении ВВС КБФ и авиации ПВО Ленинграда мое новое положение мне не давало, они не находились непосредственно в моем подчинении, и я не мог просто приказать командующему ВВС КБФ В. В. Ермаченкову или командиру 7-го иак С. П. Данилову, а должен был согласовать с ними тот или иной вопрос. К чести обоих должен сказать, что они не страдали местническими настроениями и не усматривали в моем вмешательстве ущемления их авторитета, понимали, что авиация должна быть собрана в кулак, и с первых же дней войны во всем шли мне навстречу.

Вечером, 12 июля, предварительно заручившись согласием главкома Северо-Западного направления К. Е. Ворошилова о привлечении морской авиации для оказания помощи нашим войскам под Ивановским и Большим Сабском, я был у командующего ВВС КБФ генерала В. В. Ермаченкова и договорился с ним о совместных действиях.

Вернулся я в штаб на Дворцовую площадь поздно и сразу же потребовал боевую сводку дня. Ничего утешительного в ней не было. Правда под Лугой противник безуспешно пытался занять предполье, но на новгородском направлении соединения 56-го моторизованного корпуса теснили нас на Сольцы. Наша авиация, пользуясь улучшением погоды, все светлое время висела над войсками гитлеровцев, нанося по ним бомбовые и штурмовые удары. По предварительным данным, советские летчики только на лужском направлении уничтожили за двое суток - 11 и 12 июля - 60 танков и около 100 автомашин с мотопехотой врага{99}.

Отдельно от сводки лежала телефонограмма. «Опять потери!» - с горечью подумал я. Но на этот раз ошибся. В телефонограмме сообщалось о подвигах двух летчиков-истребителей командира эскадрильи 154-го иап коммуниста В. И. Матвеева и командира звена 19-го иап кандидата в члены партии Антонова. Оба сбили вражеские самолеты тараном{100}.

С 14 июля для ленинградских летчиков началась новая полоса испытаний. Противник, встревоженный большой активностью нашей [89] авиации, стал спешно перебрасывать ближе к фронту свои истребительные части. Воздушная разведка отметила и перебазирование бомбардировочных эскадр на аэроузлы Пскова, Порхова и Острова.

До конца месяца ВВС фронта не получали ни малейшей передышки, летчики работали с полным напряжением физических и моральных сил.

Основные события в небе развернулись над вражескими плацдармами в районах Ивановское - Большой Сабск и Сольцы - Шимск. 14 июля по приказу главкома Северо-Западного направления советские войска нанесли контрудар по прорвавшемуся к Шимску 56-му моторизованному корпусу Генерала Манштейна. Мы привлекли сюда более 200 самолетов, в основном бомбардировщиков. За пять суток соединения 11-й армии отбросили противника на 40 км. 8-я танковая дивизия фашистов оказалась отрезанной от главных сил корпуса и вырвалась из окружения ценой больших потерь. Тылы войск Манштейна были буквально разгромлены. Этот неожиданный удар будущий генерал-фельдмаршал, с войсками которого мне впоследствии не раз приходилось сталкиваться под Сталинградом и на Украине, запомнил на всю жизнь. Много лет спустя после рассказываемых событий, не будучи в силах обойти правду, он признался, что положение его корпуса в те дни оказалось незавидным и даже критическим{101}.

Этим внезапным для противника контрударом мы временно ликвидировали угрозу прорыва на Новгород, облегчили положение своих войск под Лугой и выиграли время, необходимое для усиления обороны на Лужском рубеже и ближних подступах к Ленинграду.

Во многом способствовали нашему успеху и летчики. Они геройски вели себя не только в воздухе, но и на земле. Будучи сбитыми, в плен не сдавались, дрались до последнего вздоха, упорно пробивались к своим и часто возвращались в строй.

Мне особенно запомнился такой случай. Однажды в самый разгар июльских боев в кабинет вошел комиссар штаба ВВС фронта [90]

М. И. Сулимов и положил на стол чей-то рапорт. Я мельком взглянул на подпись. Докладывал командир 44-го Краснознаменного бомбардировочного авиаполка{102}.

- Опять насчет пополнения? - вырвалось у меня.- Скажите, что нет, пусть обходятся тем, что имеют. Ни одного СБ. Вы же сами знаете: истребителей хоть понемножку, но подбрасывают, а о бомбардировщиках и слышать не хотят.

Я откинулся на спинку стула и посмотрел на Сулимова.

- Скоро вообще останемся без ударной группы, придется истребители приспосабливать под штурмовики.

Говоря так, я нисколько не преувеличивал. Передо мной лежала сводка боевого состава ВВС Северного фронта. Последние десятидневные бои на юго-западе от Ленинграда изрядно потрепали нашу бомбардировочную авиацию. К тому времени у нас для борьбы с группой армий «Север» имелось около 80 СБ и АР-2. Крохи остались и у балтийских моряков. Оперативно подчиненным нам 1-м дальнебомбардировочным авиакорпусом распоряжалось Главное Командование - сегодня он у нас, а завтра его могли передать другому фронту.

- Посмотрите, - и я пододвинул на край стола сводку.

- Да, большие потери,- пробежав глазами документ, согласился Михаил Иванович.- А впереди...

Сулимов не договорил и сокрушенно покачал головой.

- Но будут летчики, будет и техника. Сбитые летчики не остаются в тылу противника, а пробиваются к своим. Прочитайте докладную, товарищ командующий.

Докладная оказалась интересной и необычной.

В районе Острова был сбит наш СБ, посланный на разведку. Советские летчики приземлились на парашютах в тылу у противника и скрылись в лесу. На пути к линии фронта командир экипажа старший лейтенант П. А. Маркуца встретил большую группу солдат из 749-го стрелкового полка, возглавил ее и с боями вывел в расположение наших войск.

Это краткое донесение я читал с большим удовольствием еще и потому, что лично знал Павла Андреевича Маркуцу. Он был отличный летчик и светлой души человек. Маркуце шел 34-й год, но он имел уже большой боевой опыт: служа в кавалерии, сражался во время конфликта на КВЖД, участвовал в боях на Дальнем Востоке, в Монголии и Финляндии на Карельском перешейке. У него была романтическая натура. Это и привело его в кабину боевого самолета. Он был очень начитан, страстно любил поэзию и сам писал стихи.

Прочитав докладную, я сказал, что Маркуца достоин самой высокой награды - звания Героя Советского Союза. Возможно, [91] совершенное им по степени героичности не поставишь в один ряд с воздушными и огненными таранами, но стойкость духа его, самоотверженность, верность воинскому долгу, долгу коммуниста и гражданина вне сомнения. Он проявил все эти качества не в обычных условиях, а в обстановке трудной и для него непривычной. А это уже есть подвиг. Наконец, в то время огромное морально-политическое значение имел сам факт выхода из окружения большой группы советских бойцов со всем вооружением, имуществом и знаменем воинской части. Случаев таких в первые месяцы войны было много, и они были типичными. Но этот факт был один из первых, и мы, ленинградцы, столкнулись с таким фактом впервые. Вот почему мы представили Маркуцу к высшей воинской награде. 22 июля вышел в свет Указ Президиума Верховного Совета СССР о присвоении П. А. Маркуце звания Героя Советского Союза.

Вернувшись в свою часть, Маркуца снова сел за штурвал боевого самолета. До конца года он совершил немало славных ратных дел, не только громил врага, но и доставлял из глубоких рейдов в тыл противника немало ценных сведений. Как и все ленинградские летчики, Павел Андреевич не щадил себя. В конце декабря 1941 г., несмотря на низкую облачность и сильный туман, он поднял свой СБ в воздух. Это был последний полет отважного летчика. С боевого задания Павел Андреевич не вернулся.

Последние шесть дней второй декады июля были характерны ожесточеннейшими воздушными схватками. Особенно жаркие бои кипели над плацдармами противника в районах Ивановского и Большого Сабска. Противник бросил сюда основные бомбардировочные и истребительные силы, в том числе известную 54-ю истребительную эскадру. Враг стремился задавить наши малочисленные войска, почти не имевшие танков, массой своей наземной и воздушной техники. Но ополченцы и курсанты, активно поддерживаемые ленинградскими летчиками, стояли насмерть.

В воздухе с рассвета дотемна гудели моторы и вспыхивали трассирующие пулеметные и пушечные очереди. Отдельные схватки быстро, по мере концентрации авиации с той или с другой стороны, переросли в затяжные бои, принявшие, в конце концов, характер подлинного воздушного сражения, длившегося шесть суток подряд. Вот тогда-то мы впервые по-настоящему и почувствовали промахи в нашей тактике и в управлении авиацией над полем боя.

В середине июля мы могли привлечь к активным действиям на юго-западе от Ленинграда не более 500 исправных машин всех типов. Соотношение сил в воздухе в районах боев было примерно 2:1 в пользу гитлеровцев. Все это: драматичность обстановки, качественное и количественное превосходство вражеской авиации, несоответствие некоторых весьма важных тактических и организационно-управленческих форм и методов наших [92] ВВС требованиям современной войны - заставило нас перестраиваться на ходу и упорно искать нужное соответствие.

Поиски эти начались стихийно, вначале просто в силу внутренней потребности летчиков и командования в новом и предчувствия надвигавшейся большой беды. Но уже через две недели поиски эти стали строго целенаправленными. Мы настойчиво собирали авиацию в кулак. Ввиду ограниченности прав не трогали ее деление на фронтовую и армейскую, но, по существу, убирали все промежуточные звенья, все более и более концентрируя и подчиняя ее командованию ВВС фронта{103}. Фактически уже в июле войсковые соединения не имели собственной авиации. Значительным изменениям подвергся и порядок управления ВВС общевойсковых армий. Так, бомбардировочные силы ВВС 23-й армии мы полностью влили во фронтовую группу, а ее истребительную авиацию часто использовали для действий на юго-западе от Ленинграда. Только ВВС 14-й и 7-й армий ввиду их удаленности от Ленинграда и самостоятельности боевых задач оставались автономными и действовали по указанию Военных советов общевойсковых армий.

Велись поиски и в области тактики. Летчики все более и более убеждались в необходимости как можно быстрее отказаться от использования истребителей в плотных строях и в боевых порядках групп. Такое громоздкое построение чрезвычайно усложняло ведение воздушного боя, ухудшало маневренность машин и крайне затрудняло управление действиями летчиков. Такой принцип применения авиации в современных условиях оказался в противоречии с характером боя, стал тормозом на пути развития его тактики, сковывал действия и тактическое мышление пилотов, лишал их самостоятельности и инициативы в небе.

В результате настойчивых поисков в основу боевого порядка истребителей была положена «пара», состоявшая из ведущего и ведомого. Она заменила собой звено из трех машин. Из таких пар создавались боевые группы из четырех, шести и восьми самолетов. При необходимости пары в группе эшелонировались по высоте. Вскоре каждую такую группу мы стали делить на две - ударную и прикрывающую. Эти новшества упростили управление истребителями в бою и значительно повысили эффективность их действий{103}. [93]

Кстати, командование Северо-Западного фронта уже в первые дни войны, убедившись в неправильности деления авиации на фронтовую и армейскую, вывело последнюю из подчинения командующих общевойсковыми армиями. Это дополнительное свидетельство того, что сложившаяся перед войной система многоступенчатого управления ВВС была ошибочной. К сожалению, из-за больших потерь авиации и общего тяжелого положения войск этого фронта проведенная реформа практического влияния на боевую работу летчиков уже оказать не смогла

Но все это как система сложилось позднее. В июле летчики только нащупывали новые пути. Однако уже тогда в действиях наших истребителей ясно вырисовывались основы будущей боевой тактики.

Все началось с «собачьих свалок». Так кто-то очень метко назвал воздушные бои, происходившие над вражескими плацдармами в районах Ивановского и Большого Сабска. В этих схватках, в которых часто с той и с другой стороны участвовало по нескольку десятков самолетов, машины так перемешивались, что совершенно невозможно было разобрать, где свои, а где чужие.

Но такой калейдоскоп был на руку противнику. Гитлеровские летчики сражались парами, на борту у каждого «мессершмитта» была приемнопередающая радиостанция, что позволяло немецким пилотам быстро ориентироваться в обстановке и подавать команды, а преимущество в скорости и вертикальном маневре - уходить от атак и создавать выгодные для себя ситуации. Требовались контрмеры, и советские летчики нашли их. В ходе этих боев возникли комбинированные группы, состоявшие из истребителей разных типов, и новая тактика ведения воздушного боя.

Воздушные бои, как правило, происходили на малых и средних высотах - до 3 тысяч метров над землей. Здесь Me-109 и в скорости, и в маневренности значительно превосходил наш основной новый истребитель МиГ-3, созданный специально для перехвата вражеских самолетов на большой высоте. И-16 и И-153, напротив, отлично чувствовали себя на малых и средних высотах. Неплохо вел себя на средней высоте и Як-1. Летчики, летавшие на «ишачках», «чайках» и «яках», быстро приметили это и изменили способ взаимодействия с «мигами» - перестроились в нижний эшелон и оттуда повели атаки на «мессеров», выбивая их из-под хвостов тяжелых МиГ-3. Но успешно действовать звеньями (тремя самолетами) в такой обстановке было нельзя, и ленинградские летчики невольно стали переходить на ведение боя парами.

Особенно эффективен был новый боевой порядок в строю «пары в кругу». В таком строю хорошо было обороняться против численно превосходящего противника. Часто и всегда с успехом применяли ленинградские летчики это построение и при атаках больших групп вражеских бомбардировщиков.

Первыми систематически применять боевой порядок «пары» стали будущие прославленные ленинградские асы Петр Покрышев и Андрей Чирков. Кстати, Покрышев предложил перейти на «пару» еще во время войны с Финляндией. Я помню, как он горячо доказывал преимущества «пары» перед звеном из трех самолетов. Но тогда вопрос этот повис в воздухе, однако не потому, что инициатива исходила от рядового летчика, а командование ВВС округа не смогло оценить выгоды нового боевого порядка истребителей. Переход к «паре» во многом менял тактику воздушного боя - делал его более стремительным и быстротечным.

А это, в свою очередь требовало от ведущего и ведомого абсолютной синхронности и согласованности в действиях, достичь чего было невозможно без наличия на борту каждого истребителя приемно-передающей радиостанции. Да и раций портативных и надежных у нас тогда не было.

Вслед за Покрышевым и Чирковым стали летать парой тоже впоследствии известные асы ленинградского неба Александр Булаев и Петр Лихолетов, Петр Пилютов и Алексей Сторожаков. Их примеру последовали и другие летчики.

Я тотчас узнал об этих уставных нарушениях, но посмотрел на них сквозь пальцы. Официально разрешить «пару» тогда не мог в силу ограниченности своей власти, но и запрещать не стал. Рассудил так: у противника в воздухе подавляющее численное преимущество, и плох я буду как командующий ВВС фронта, если не стану помогать летчикам изыскивать возможности для сокращения неравенства в силах. Кроме того, новое всегда требует основательной проверки, и если «пара» оправдает себя, а первые опыты убеждали в этом, у меня появятся веские основания утверждать, что она жизненна.

Несколько отвлекаясь, скажу, что жизнь, хотя и с большим опозданием, все же заставила провести эту реформу и на исходе второго года войны с Германией основой боевого порядка в нашей истребительной авиации стала пара самолетов. Этому в значительной мере способствовала практика ленинградских летчиков. Конечно, неверно было бы утверждать, что именно им принадлежит приоритет в этой области тактического искусства наших ВВС. Несомненно, что в это же время начали осваивать «пару» и летчики других фронтов. Но первыми массово применять новый боевой порядок в истребительной авиации стали именно ленинградские летчики, которые уже в июле 1941 г. начали летать и вести воздушный бой парами.

Героизм и мастерство летчиков, наше общее стремление использовать малейшую возможность для улучшения боевой работы авиации, целеустремленность, твердость и последовательность в решении задач, стоявших перед ВВС фронта, - все это позволило нам уже тогда драться с фашистскими летчиками почти на равных.

Конечно, лето 1941 г. было чрезвычайно тяжелым. Враг буквально давил нас своей силой, мощью и на земле, и в воздухе. Ведь в первый же день войны мы потеряли 1200 боевых самолетов{104}. Большие потери наших ВВС позволили противнику захватить господство в воздухе. И все же не везде и не всегда даже в самые тяжелые для нас дни лета 1941 г. гитлеровцы хозяйничали в небе как хотели. Советские летчики наносили им весьма [95] ощутимые ответные удары. Силу этих ударов фашисты особенно почувствовали под Ленинградом. Здесь в июле им так и не удалось завоевать господство в воздухе. Да, под Ленинградом в июле не было господства вражеской авиации, именно господства, а не превосходства, что не одно и то же.

На то, разумеется, имелись свои причины. О многих я уже сказал. Но не могу умолчать еще об одной, весьма существенной. В силу обстоятельств мы, ленинградцы, в самом начале войны получили почти две недели для подготовки своей авиации к встрече с главной группировкой противника, наступавшей на Ленинград. Войска Северо-Западного фронта сыграли роль буфера, смягчившего удар группы армий «Север», а ВВС этого фронта временно оковали действия 1-го воздушного флота гитлеровцев. Все это не в малой степени поспособствовало сохранению боевой мощи основных сил авиации Северного фронта - ленинградской авиагруппы - до начала решающих событий на юго-западных подступах к городу Ленина.

Сами мы в июле довольно скромно оценивали действия нашей авиации. Многого еще не знали, да и не до оценок нам тогда было. Но лучшая оценка - свидетельство противника. В служебном дневнике бывшего начальника генерального штаба сухопутных войск Германии генерала Гальдера 12 июля появилась такая запись:

«Авиация противника проявляет большую активность, чем наблюдалось до сих пор в районах групп армий «Юг» и «Север».

А в записи от 16 июля дается общая оценка действий советской авиации: «В общем в действиях авиации противника чувствуется твердое и целеустремленное руководство»{105}.

17 июля в штабе группы армий «Север» побывал главнокомандующий сухопутными силами вермахта генерал-фельдмаршал Браухич. Ознакомившись с обстановкой на фронте, он пришел к выводу, что положение в воздухе на юго-западных подступах к Ленинграду не в пользу немецких войск. По его указанию Гальдер записал тогда следующее:

«Превосходство в авиации на стороне [96] противника (курсив наш.- А. Н.). Боевой состав наших соединений, действующих на фронте, резко сократился... 8-ю танковую дивизию придется отвести с фронта»{106}.

Это, конечно, преувеличение, вызванное у Браухича впечатлением от большой активности нашей авиации, неустанно громившей противника на всех главных участках фронта и наносившей ему ощутимый урон. Превосходства нашего в воздухе тогда, конечно, не было. Было равенство, но достигнутое отнюдь не числом брошенных в сражение самолетов, в чем мы уступали врагу вдвое, а умелой организацией боевых действий авиации, своевременной концентрацией ее сил на важнейших участках фронта и, конечно же, и мастерством, и героизмом ленинградских летчиков.

В боях над Лужской оборонительной полосой было совершено еще несколько таранов. Всего же за 40 первых дней войны воздушные защитники Ленинграда нанесли по врагу 20 таранных ударов. В дальнейшем последовала новая серия воздушных таранов. Значение их невозможно переоценить. Но эти первые 20 были решающими. Необыкновенная, я сказал бы, фантастическая стойкость духа советских летчиков в огромной мере помогла нам под Ленинградом уже в июле 1941 г. свести почти на нет численное и техническое превосходство фашистской авиации.

Столкнувшись с таким необъяснимым для них явлением, как таран в небе, гитлеровские летчики стали вести себя неуверенно. Их постоянно преследовал страх перед тараном. И уже на исходе первого месяца войны немецкие пилоты начали избегать сближения с нашими истребителями на расстояние меньше ста метров. Это было на руку ленинградским летчикам, так как оставляло за ними преимущество в маневре, позволяло владеть инициативой в воздухе и навязывать врагу свою тактику. Страх перед тараном сковывал действия фашистов и мешал им в полной мере использовать превосходство своих самолетов. Нередко же гитлеровцы и вовсе не принимали боя.

Таран в то время имел огромное политико-воспитательное и психологическое значение. Он явился еще одним убедительным свидетельством, что мы уже тогда, в самый тяжелый период войны, взяли верх в главном - в области морального состояния армии и народа. А что это означало, можно судить по потерям фашистской авиации в первые недели войны. В том, что они оказались очень большими и неожиданными для врага, основную роль сыграли морально-политические качества советских летчиков.

Только за период с 22 июня по 19 июля противник потерял 1284 боевых самолета, т. е. более четверти всей авиации, которой [97] он располагал на Восточном фронте{107}. Значительные потери в технике и в кадрах вынудили гитлеровское командование уже в сентябре 1941 г. снимать авиацию с других театров военных действий и спешно перебрасывать ее на советско-германский фронт, направлять в действовавшие воздушные флоты пилотов, окончивших авиашколы в 1941 г.

Вот чем обернулась для нацистов уверенность в том, что наша авиация, застигнутая войной в стадии перевооружения, не сможет оказать серьезного сопротивления военно-воздушным силам вермахта. Просчитавшись на земле, фашисты просчитались и в воздухе. Гитлеровцы, несмотря на большой урон, который понесла авиация наших приграничных округов в первые дни вторжения, все же не смогли нанести ей решительного поражения и сбросить ее с весов войны. Помимо того, авиация внутренних округов и дальнего действия, авиационные заводы, базы и учебные центры оказались вне досягаемости вражеских воздушных ударов. Это позволило нам впоследствии, учтя опыт начального периода войны, создать, по существу, качественно новую, совершенную по тем временам боевую авиацию и соответственно перестроить ее тактику, основные принципы ее организации и управления.

Конечно, обошлось нам все это ценой крови многих наших [98]

летчиков, не щадивших себя в бою и часто шедших на самопожертвование. Но делавших это не стихийно, не в ослеплении ярости, а вполне сознательно, ибо так требовала обстановка. В основе этих подвигов лежало трезвое самосознание народа, понимавшего, что речь идет о жизни и смерти всей страны, всех ее социалистических завоеваний, и тот всеобщий героический настрой чувств, который не мог не передаться армии.

1941 год был тяжелым годом в истории нашего Отечества, и потому именно тогда нравственная сила народа выразилась с наибольшей чистотой, полнотой и энергией. Именно она, эта нравственная сила, умело поддерживаемая и направляемая партией, прикрыла те бреши, которые образовались тогда в нашей обороноспособности. Массовый героизм на фронте, «безумство храбрых» на какое-то время стали решающим фактором в неравной схватке с чудовищной военной машиной гитлеризма.

Из истории известно, что в такие критические периоды в жизни страны, каким стал для нас 1941 год, сознание и чувства народа необычайно обостряются. Он проявляет себя во всем блеске своих лучших качеств, становится еще мудрее и прозорливее. Он становится Героем во всеобъемлющем значении этого слова. Это и подтвердил 1941 год. Бросаясь тогда в воздушные и огневые тараны, под гусеницы танков, умирая, но не сдаваясь в плен, советские люди с потрясающей убедительностью показали свою преданность коммунистическим идеалам и социалистическому отечеству.

Факт этот огромной значимости, и факт бесспорный. Он особенно впечатляющ, когда происходит на твоих глазах. А мне однажды посчастливилось быть непосредственным свидетелем такого героического проявления духа народного. Правда, это случилось не в июле, а осенью, но время тут не имеет значения.

Ночью 5 ноября завыли сирены, и почти тотчас в небе лихорадочно заметались лучи прожекторов. Ленинград уже более месяца находился в блокаде, и фронт был настолько близок от города, что вражеские самолеты долетали от внешних границ зон наших постов ВНОС до центра города в считанные минуты. Бомбардировщики, шедшие с запада, оказывались над Дворцовой площадью через две минуты. Самый дальний путь был с востока - со стороны Невской Дубровки. Но и это расстояние фашистские самолеты преодолевали за шесть минут. Так как радиолокационных установок у нас тогда было очень мало, а посты ВНОС засекали «юнкерсы» и «хейнкели» визуально или по звуку, то нередко сигнал воздушной тревоги раздавался одновременно с гулом вражеских бомбардировщиков. Так было и 5 ноября.

Под раздирающий душу вой сирен я спустился на первый этаж, служивший нам бомбоубежищем, но тут же передумал и вышел на улицу. Над Дворцовой площадью было светло, как [99] днем. Часто и ожесточенно хлопали зенитные орудия, сквозь выстрелы их иногда прорывался приглушенный расстоянием гул фашистского самолета. Когда он появился над Невой, прожектористы быстро нащупали его и взяли в перекрестие слепящих лучей. Я узнал силуэт «Хейнкеля-111». Он медленно, как бы плывя, проходил над Невой в сторону Смольного.

Вдруг откуда-то из мрака выскочила «чайка» - И-153. Это был самолет 26-го ночного истребительного полка, несшего непосредственную воздушную охрану города. Маленький юркий ястребок открыл огонь по противнику. В холодном аспидном небе вспыхнули нити трассирующих пуль. Вражеский пилот сделал маневр, и бомбардировщик провалился в темноту. Прожекторные лучи снова заметались в небе.

- Уйдет мерзавец! - невольно вырвалось у меня.

Но прожектористы снова отыскали врага и взяли его в «вилку». Через несколько секунд из тьмы вынырнул и наш ястребок. Очень маневренный и верткий, он устремился на «хейнкеля». Расстояние между самолетами быстро сокращалось, и я напрягся, ожидая пулеметного огня. Но наш летчик почему-то не стрелял. «Неужели боеприпасы кончились?» - подумал я. И тут же последовал удар, а за ним яркая вспышка - «чайка» мотором врезалась в плоскость Хе-111. Бомбардировщик качнулся, накренился и камнем полетел вниз. На крыше здания штаба округа раздались ликующие возгласы и бурные аплодисменты дежурных смен МПВО.

Фашистский самолет упал в Таврический сад. Экипаж его был пленен. Нашего пилота сильным ударом вышибло из кабины. На какое-то время он потерял сознание, а когда очнулся, дернул за вытяжное кольцо парашюта и благополучно спустился на крышу одного из строений Невского завода имени В. И. Ленина.

С героем этого боя я встретился на другой день. Это был Алексей Севастьянов - высокий, богатырского сложения русоволосый парень. В разговоре со мной он вел себя стеснительно и никак не мог пристроить свои большие сильные руки. Я приметил его стеснительность и сказал, что в воздухе он держится куда увереннее.

- В бою, товарищ командующий, приходится поворачиваться,- ответил Севастьянов и смутился еще больше.

- Скажите, почему вы не открыли огонь по противнику? - спросил я.- Ведь дистанция была самая подходящая.

- Кончились патроны, товарищ генерал. Я за этим бандитом гнался от самой окраины. Он все огрызался, ну я и израсходовал боезапас. Не рассчитал, да и очень хотелось побыстрее сбить его.

- А перед тем, как решиться на таран, вы подумали, что сами можете погибнуть? Ведь ночью такой прием сложен, требует очень точного расчета. [100]

- Нет, не подумал, - без промедления и просто ответил герой и смутился, вероятно решив, что я могу принять его слова за бахвальство. И тут же добавил: - Не успел подумать. Когда я упустил «хейнкеля», то обозлился на себя: боеприпасы израсходовал, как теперь быть? Но тут прожектористы снова поймали самолет, и я вспомнил о таране. Вот и все. Жаль только, что свою «чайку» загубил, теперь не скоро в воздух поднимусь. В полку нет запасных машин.

Я пообещал помочь ему. С трудом мне удалось вытянуть из него, что он дрался с фашистами под Брестом и защищал Москву, и я проникся к этому скромному, отважному парню еще большей симпатией, тепло поблагодарил его и отпустил.

Давно это было, а я до сих пор будто наяву слышу ответ Севастьянова. Вдумайтесь и прочувствуйте ответ героя. Вот как: о собственной гибели он не подумал! Что может быть убедительнее и сильнее этого простого ответа?

Но недавно я узнал, что есть люди, которые в таких подвигах [101] усматривают проявление «азиатчины», то есть силы темной и неосознанной{108}. Тем самым перечеркивается все высокое значение такого рода героизма, как самопожертвование в бою. Иной читатель может усмотреть в подобных громких заявлениях гражданское мужество и смелость мысли. Но у меня на этот счет свое мнение: легко бросаться громкими словами спустя четверть века. Всем, кто думает подобным образом, не мешало бы вспомнить, что эта «азиатчина» помогла спасти человечество и ей каждый из ныне живущих на нашей земле во многом обязан тем, что он ходит по ней свободным человеком, а не фашистским рабом. Ведь в 1941 г. вопрос стоял так: быть нам или не быть? И советские воины били ненавистного врага так, как подсказывали им чувства, сообразуясь с обстановкой. Когда же общая обстановка на фронте, в том числе и в воздухе, стала в нашу пользу, когда мы уравняли силы в небе с вражескими, а затем превзошли их и числом, и качеством авиации, тараны сами собой сошли почти на [102] нет. Их столь частое, как в первый год войны, применение уже не вызывалось ситуацией в небе. Но героизм в воздухе был и остался, и так же, как в 1941 г., советские летчики не щадили себя в бою и, когда было нужно, прибегали и к тарану. Правда, это случалось уже редко.

Я хорошо помню таранный удар, совершенный весной 1945 г. в Восточной Пруссии летчиком-истребителем Павлом Головачевым. В то время я находился на 3-м Белорусском фронте в качестве представителя Ставки.

Головачев преследовал Ю-88, который вел воздушную разведку. Он поджег «юнкерc», но вражескому пилоту удалось сбить пламя. Советский летчик снова устремился в атаку, но орудие истребителя молчало - кончился боекомплект. Гитлеровцы уходили, быть может, с ценными сведениями, и тогда Головачев решился на таран. «Юнкерc», лишившись хвостового оперения, камнем полетел к земле{109}.

Там же, в Восточной Пруссии, я подписал приказ о награждении П. Я. Головачева орденом Красного Знамени. Кстати, отважный летчик жив. Ныне он генерал, дважды Герой Советского Союза и продолжает служить в авиации.

В июле Героями Советского Союза стали еще 7 воздушных защитников города Ленина: Л. И. Иванов, А. М. Лукьянов, П. А. Маркуца, В. И. Матвеев, Л. В. Михайлов, С. А. Титовка и Н. Я. Тотмин. Пятерым из них это звание было присвоено за таранные удары. Всего за месяц войны Героями Советского Союза стали 10 ленинградских летчиков.

Конечно, неверно было бы думать, что успешное противодействие советских летчиков фашистской авиации и большие потери ее в первые месяцы войны обусловливались только таранами и прочими актами массового героизма в воздухе. В целом высоко было боевое мастерство наших летчиков, прочной и здоровой была основа оперативного искусства Советских ВВС, новая техника (истребительная), хотя и уступала вражеской, но не настолько, чтобы враг не считался с ней. Но, конечно, самым главным в этой неравной борьбе в небе для наших летчиков была твердая вера в то, что за их спиной стоит могучий тыл, мощная социалистическая индустрия, которая сделает все, чтобы как можно быстрее дать армии больше новой, отвечающей всем требованиям войны боевой техники.

В 20-х числах на юго-западе от Ленинграда наступило затишье. Гитлеровцы, понеся огромные потери, прекратили наступление сперва в Кингисеппском и Восточном, а затем и в Лужском секторах{110}. В конце июля, после отхода наших войск ближе к городу Луге и на правый берег реки Луги, фронт на дальних [103] юго-западных подступах к Ленинграду стабилизировался до 8 aвгуста. Так рухнул план гитлеровского командования овладеть Ленинградом с ходу.

И в заключение коротко расскажу о результатах сражения в небе. В первый месяц войны летчики Северного фронта уничтожили на аэродромах и в воздушных боях 452 вражеских самолета. За это время ВВС фронта совершили 18,5 тысяч вылетов. В среднем бомбардировщики совершили 16, истребители - 23 самолето-вылета в месяц. Мы потеряли 375 самолетов: 229 бомбардировщиков и 146 истребителей. Это боевые потери, т. е. без учета техники, выбывшей из строя из-за разных технических неполадок и аварий.

Мне хотелось бы рассказать и об итогах наших воздушных ударов по наземных войскам противника. Но, к сожалению, результаты действий авиации по сухопутным войскам очень трудно поддаются точному учету. В самом деле, как, например, когда идет жаркий бой, установить, что именно уничтожили летчики, а что наземные войска? Стремление во что бы то ни стало постоять за честь «мундира» часто вело к преувеличению действительных потерь противника и, в конечном счете, наносило вред общему делу борьбы с фашизмом, так как завышенные итоги вводили в заблуждение и командование фронтов, и Ставку. В первые месяцы войны мы из-за несовершенства и отсутствия четкого контроля весьма грешили такой гиперболизацией, и к итоговым данным родов войск о потерях противника надо относиться весьма осторожно. Поэтому я и не стану приводить цифры потерь неприятеля от наших ударов с воздуха по его наземным войскам. Скажу только, что удары ленинградских летчиков были весьма ощутимы; это засвидетельствовал и бывший начальник генштаба сухопутных войск Германии генерал Гальдер в своей уже известной читателю оценке обстановки в воздухе. [104]

Дальше