Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Штурм рейхстага

Через полуподвальное окно смотрю вдаль. Ночное небо заволокло дымом, ниже все затянуло заревом пожара. А по самой земле стелется мрак. Впереди - никаких строений.

По рации слышу голос Зинченко: «Где находишься? Где находишься? Прием. Прием».

Я докладываю не совсем уверенно:

- Я нахожусь в торце дома.

Сам же думаю: «А может быть, это не торец дома, может быть, здание еще уходит куда-нибудь вглубь?» Полковник приказывает:

- Наступай на рейхстаг. Выходи быстрее к рейхстагу!

Я кладу трубку. В ушах все еще звучит голос Зинченко: «Наступай на рейхстаг. Выходи быстрее к рейхстагу!»

А где он, рейхстаг-то? Черт его знает. Впереди темно и пустынно...

Поднимаю батальон. Иду в темень, под зарево. Справа, совсем близко, застрочил пулемет. Куда он стреляет - не пойму.

В цепи кто-то застонал. Батальон залег. [141]

Я вернулся в здание, на свой НП. Не прошло и пяти минут, как из полка поступил новый запрос:

- Вышел, что ли, к рейхстагу? Когда выйдешь? Ведь рейхстаг, Неустроев, от тебя близко, совсем рядом...

С Гусевым склоняемся над картой, рассуждаем. «Дом Гиммлера»... Мы находимся вот на этом углу. Наступать надлежит строго на юго-восток, вроде все верно, но почему огонь справа?

Наконец мы сориентировались. Вызываю по рации командира полка.

- Дайте огонь правее...

Заговорили наши минометы, за ними пушки. Вспышки разрывов осветили местность, но на небольшом расстоянии. После разрывов видимость стала еще хуже. Вокруг черно, как в пропасти.

С тревогой я думал о том, что между ротами нет никакой локтевой связи. Во мраке легко сбиться с нужного направления. К тому же люди сильно устали. Наступать в такой обстановке было очень рискованно.

Я сказал начальнику штаба:

- Навести телефонную связь с ротами. Разбудишь меня через час.

Тут же повалился на пол: не спал уже трое суток.

Разбудил меня Гусев, как договорились, ровно через час. Я сидел на полу, смотрел на начальника штаба, он что-то говорил, но смысла слов я не понимал - все еще был во власти сна.

- Как связь с ротами? Большие ли потери? - Это были первые мои вопросы.

- Потери небольшие. Телефонную связь с ротами устанавливать нет смысла - роты находятся от нас метрах в пятидесяти. Да смотрите сами, они рядом, за окном.

В окна подвала пробивался свет. Утро. Утро 30 апреля 1945 года...

Перед глазами было изрытое, перепаханное снарядами [142] огромное поле. Кое-где стояли изуродованные деревья. Чтобы лучше разобраться в обстановке, мне пришлось подняться на второй этаж.

Глубина площади, если можно было так назвать это поле, составляла метров триста. Площадь на две части рассекал канал, залитый водой. За каналом немецкая оборона - траншеи, дзоты, зенитные орудия, поставленные на прямую наводку. Около орудий копошатся люди. В конце площади трехэтажное серое здание с куполом и башнями. На первый взгляд ничем не примечательное, оно не заинтересовало меня. За ним, метрах в двухстах, виднелся огромный многоэтажный дом. Он горел, из него валил густой черный дым.

Наверное, это и есть рейхстаг! Но как до него дойти? Впереди ров, траншеи, орудия и серое здание...

Я спустился в подвал и по рации доложил обстановку командиру полка.

Он выслушал спокойно и коротко приказал:

- Наступать в направлении большого дома!

Я поставил перед ротами задачу: наступать левее серого здания, обойти его, выйти к горящему дому и окопаться.

Батальон приготовился к атаке. Орудия капитана Винокурова, старшего лейтенанта Челемета Тхагапсо и орудийного расчета дивизиона майора Тесленко были поставлены в проломах «дома Гиммлера» на прямую наводку. Батареи лейтенанта Сорокина и капитана Вольфсона заняли огневые позиции в боевых порядках стрелковых рот. Около орудий я встретил старшего лейтенанта Юрия Федоровича Степанова, с которым прошел путь от Старой Руссы. Он был ранен. Пришлось немедленно отправить его в медсанбат.

Наконец наша артиллерия открыла огонь. Площадь, за каналом и серое здание затянуло дымом и пылью.

Взвилась серия красных ракет - сигнал атаки. Роты с криком «ура» бросились вперед. Но не успели пробежать [143] и десяти метров, как противник обрушил на нас сотни тяжелых мин и снарядов. Наше «ура» потонуло в грохоте. Атака захлебнулась.

Вскоре ко мне на НП пришел полковник Зинченко. Я доложил ему, что к рейхстагу никак не могу пробиться - мешает серое здание, из которого ведется стрельба, и очень сильный огонь справа.

Федор Матвеевич подошел к окну. Окно от пола было не так высоко, но Зинченко поднялся на цыпочки. Ему под ноги кто-то подставил ящик. Он долго держал в руках карту. Смотрел в окно и опять на карту. Глаза Зинченко вдруг осветились улыбкой. Он был взволнован.

- Неустроев, иди сюда... Смотри!

Я стал на ящик рядом с командиром полка, но не понимал, чему радовался Зинченко.

- Да смотри же, Степан, внимательно! Перед нами рейхстаг!

- Где? - невольно переспросил я.

- Да вот же, перед тобой. Серое здание, которое тебе мешает, и есть рейхстаг.

- Серое здание - рейхстаг? - неуверенно протянул я.

- Именно, товарищ комбат, серое здание и есть рейхстаг, - закончил Федор Матвеевич и соскочил с ящика на пол.

Мы с Гусевым смущенно переглянулись. Полковник Зинченко ушел на КП полка докладывать обстановку командиру дивизии генералу Шатилову. На прощание сказал:

- Готовить батальон к штурму рейхстага!

После его ухода я снова прильнул к окну. Серое здание поглотило все мое внимание. Это уже не просто здание, а что-то очень значительное, конечная цель наших боев и походов, наших страданий и мук.

По внешнему виду рейхстаг неказист. Три этажа, четыре башни, в центре купол, а на куполе шпиль. Окна [144] и двери замурованы красным кирпичом, это видно очень отчетливо. На месте окон и дверей оставлены амбразуры. Я приложил к глазам бинокль - в амбразурах стволы пулеметов. Насчитал их до двадцати. «Вот тебе и рейхстаг», - рассуждал я про себя, - настоящая крепость».

Противник из рейхстага и справа, из Кроль-оперы, хлестал свинцом. Вскоре фашисты открыли огонь из артиллерии и тяжелых минометов, но их снаряды с воем пролетали над нами и рвались где-то позади, в районе моста Мольтке, через который командование срочно перебрасывало к нам танки, артиллерию и гвардейские минометы «катюши».

В воздухе показались наши самолеты. Они шли широким фронтом. У Бранденбургских ворот в парке Тиргартен содрогнулась земля-Огонь противника по мосту Мольтке прекратился. Через несколько минут у «дома Гиммлера» появились десятки наших Т-34, за ними тягачи тянули тяжелые орудия. Вслед шли «катюши». И всю эту массу боевой техники устанавливали на узком участке фронта. Было тесно, и прямо-таки не хватало места. Сержант Виктор Куприянов из батареи Винокурова умудрился втащить свое орудие на второй этаж.

Его идею подхватили многие. Даже две «катюши» втянули по широким лестницам «дома Гиммлера» на второй этаж. Дверные проемы оказались узкими, их быстро расширили - разобрали внутренние стены и грозное оружие нацелили на рейхстаг.

Из штаба полка пришел старший сержант Съянов. Два дня назад его ранило, но ранение оказалось легким, и он находился в санбате дивизии. Приходу Съянова я был рад. Мало кто уцелел из ветеранов батальона. А тут старый знакомый!

- Здравствуй, здравствуй, Илья Яковлевич! Рассказывай, какими судьбами вернулся в батальон? [145]

Он мне рассказал, что сегодня утром все тыловые подразделения дивизии облетел слух, что батальон Неустроева уже чуть ли не взял рейхстаг. Вот Съянов и заторопился. Врачи не отпускали. И тогда он просто сбежал.

Позвонил помощник начальника штаба полка майор Андрей Логвинов и сообщил, что нужно немедленно направить в штаб кого-нибудь из офицеров, чтобы получить пополнение.

Капитан Ярунов и замполит лейтенант Берест находились в ротах и лежали в цепи стрелков на Королевской площади. Отозвать их было невозможно. Немцы держали площадь под многоярусным пулеметным огнем. На НП со мной находился старший лейтенант Гусев. Но он был нужен мне.

Я решил направить Съянова. Он хотя и старший сержант, но мог в боевой обстановке заменить офицера.

Через час Съянов привел около ста человек.

В это время в батальоне насчитывалось триста пятьдесят человек. Пополнение казалось солидным, тем более что наполовину состояло из фронтовиков, вернувшихся после ранения из госпиталя. Остальные были в основном юноши лет восемнадцати.

Со Съяновым в батальон пришли капитан Матвеев - агитатор политотдела дивизии и капитан Прелов - агитатор полка.

Из пополнения сформировали первую роту, ее командиром я назначил Съянова. Взводы и отделения возглавили бывалые солдаты. Подбирались они просто по внешнему виду. Смотришь - пожилой, фронтовик, неплохая выправка, говоришь: «Будешь командовать первым взводом. А ты - вторым, а ты - третьим».

Матвеев и Прелов пришли кстати. В новой роте они разъяснили бойцам задачу, рассказали о боевом пути батальона. Молодежь слушала с раскрытыми ртами: уж очень увлекательно и толково говорила агитаторы. [146]

Рейхстаг в то время приковал всеобщее внимание. Кроме знамени политотдела армии мы имели еще и красные флажки, которые по инициативе парторгов и комсоргов рот сделали сами солдаты. Флажков было много - на каждое отделение по одному, а то и по два. Все стремились быстрее ворваться в рейхстаг.

- Пустите меня вперед, я же перед строем давал слово, что доберусь до гитлерова логова первым, - просил пулеметчик рядовой Якимович, который с небольшой группой солдат находился в моем резерве.

В просьбе бывалого воина не было ничего показного.

На этом же настаивали сержант Ищанов, солдат Прыгунов, Бык, Шускин, Богданов, Солодовников.

Высокий боевой порыв людей внушал уверенность, что атака завершится успешно. Воины жили одной мыслью - взять рейхстаг.

Со мной находилась группа коммунистов со знаменем из штаба корпуса во главе с капитаном Маковым. С ним были старшие сержанты Лисименко, Минин, Загитов. Этой группе поставил задачу лично командир корпуса генерал Переверткин: водрузить флаг корпуса над рейхстагом. Такая же группа, возглавляемая майором Бондарем, ушла в боевые порядки соседней 171-й стрелковой дивизии.

Все подвалы угловой части «дома Гиммлера» заняли незнакомые мне офицеры-артиллеристы, танкисты. Они устанавливали стереотрубы, налаживали связь по телефону и рациям. Подвалы походили на муравейник. Кого только там не было! И корреспонденты, и кинооператоры, какие-то представители из Москвы.

Мой штаб и командный пункт с телефонным аппаратом и рацией прижали в угол. До мельчайшей подробности отрабатывали с танкистами 23-й танковой бригады и артиллеристами все вопросы взаимодействия. Это главный организационный вопрос, от которого зависит исход боя. Особенно умело и героически действовали [147] танкисты из батальона майора И. Л. Ярцева. Они огнем прямой наводки танков Т-34 уничтожили двенадцать танков и самоходок противника, преградивших путь к рейхстагу нашему батальону. В рядах этого славного танкового батальона сражался мой школьный товарищ и друг детства Николай Степанович Мосин, награжденный за штурм рейхстага орденом Красного Знамени. После войны Н. С. Мосин вернулся в наш родной город Березовский, где я с ним встретился в 1946 году. Наступил вечер. Зинченко по телефону приказал:

- Через пятнадцать минут атака. Жду доклад из рейхстага.

- Задачи ротам поставил? - спросил у меня агитатор политотдела дивизии Матвеев.

- Поставил.

Гусев добавил:

- Кстати, задача взять рейхстаг была поставлена еще в 1941 году, в начале войны!

Матвеев ответил без улыбки:

- Здорово сказано.

Еще до звонка командира полка я подозвал капитана Ярунова и старшего сержанта Съянова.

- Хорошо видите вон то серое здание?

Они ответили утвердительно.

- По сигналу поведете роту в атаку. Вторая и третья роты действуют слева, вместе с ними ворветесь в рейхстаг!

Они слушали молча и внимательно.

- Понятно, товарищ комбат.

- В добрый путь. Надеюсь встретить вас в рейхстаге.

Здесь же, рядом, стоял капитан Прелов. По-дружески тронув за плечо старшего сержанта Съянова, он сказал:

- Тебе, Съянов, выпала большая честь.

- Постараюсь оправдать доверие. Ведь я коммунист. Несколько минут не отходил от окна Съянов. Он намечал [148] и запоминал ориентиры: слева - трансформаторная будка, справа - маленький домик, в центре - афишная тумба...

Я еще и еще раз проанализировал боеспособность батальона: ротами и взводами командовали боевые командиры, имевшие опыт ведения боя в крупном городе. Второй ротой командовал младший лейтенант Николай Алексеевич Антонов, до этого он был командиром взвода у капитана Гусельникова, у которого было чему поучиться. В его способностях я не сомневался. Третьей ротой командовал лейтенант Всеволод Никитович Ищук, который под Кунерсдорфом заменил убитого капитана Куксина. Правда, первая рота была только что сформирована и вызывала у меня сомнение, но я решил в помощь Съянову направить своего заместителя по строевой части капитана Василия Ивановича Ярунова. Пулеметную роту возглавлял старший лейтенант Михаил Дмитриевич Жарков - отважный и безупречный командир, одним взводом его роты командовал шутник и весельчак лейтенант Герасимов. Минометной ротой командовал старший лейтенант Арсений Иванович Щербаков, я его знал еще по тому первому батальону - под Шнайдемюлем, когда батальоном командовал капитан Кастыркин, а я был командиром третьего батальона. Щербаков всегда находился на наблюдательном пункте той стрелковой роты, которой было особенно трудно. Взводом ПТР (противотанковых ружей) командовал бесстрашный лейтенант Никита Никифорович Козлов, любимец всего батальона. Лейтенант Борис Иванович Осипов умело развернул свой санитарный взвод, и я верил, что он отдаст раненым все силы и умение. Парторг батальона лейтенант Н. Н. Петров и комсорг батальона лейтенант Журавлев хорошо проявили себя еще в Миньск-Мазовецкой операции. Словом, командиры всех степеней в батальоне были надежные. Роты удалось довести до полного штатного состава. Полковник Зинченко к 18.00 [149] пополнил батальон за счет тыловых подразделений полка. Вопросы взаимодействия с танкистами и артиллеристами отработали. В успехе штурма лично я, как командир батальона, не сомневался.

* * *

- Огонь! Огонь! Огонь! Огонь по рейхстагу! - слышу со всех сторон команды артиллерийских офицеров.

Один майор кричал в трубку «огонь» так, что на шее у него вздувались крупные синие жилы. Голос сильный, властный. Майор как бы выносил приговор фашистскому логову.

Вскоре команды потонули в грохоте. Было видно только, как командиры открывали и закрывали рты.

Налет получился короткий, но ошеломляющий. И вот рота Съянова рванулась к рейхстагу. Она перескочила через канал, но там ей пришлось сразу залечь.

Перед атакой, как я уже упоминал, по инициативе коммунистов и комсомольцев в батальоне приготовили красные флаги разной величины и формы. Каждое отделение имело их по одному, а то и по два.

И теперь десятки красных флажков развернулись по всей цепи атакующего батальона. Каждому воину хотелось, чтобы именно его солдатский флажок первым оказался в фашистском рейхстаге. Это был массовый героизм, и не имелось такой силы, которая смогла бы остановить советских воинов на пути к победе.

Петя Пятницкий на бегу развернул алое полотнище, и оно неудержимо понеслось к рейхстагу. Вокруг Пятницкого быстро сгруппировались бойцы. Вот их уже десять... двадцать...

В то же время мой заместитель по политчасти лейтенант Берест поднялся во весь свой богатырский рост, и вместе с Антоновым они увлекли за собой вторую роту, которая с утра лежала на площади, прижатая к [150] земле плотным огнем. Рота стремительно ринулась к рейхстагу.

Капитан Ярунов - мой заместитель по строевой части - поднял в атаку 1-ю роту. Лейтенант Ищук выскочил из воронки, повернулся к атакующей цепи своей 3-й роты, и с криком: «За родину! Вперед!» - устремился к парадному подъезду.

Двенадцать станковых пулеметов роты старшего лейтенанта Жаркова с флангов поддерживали стрелковую роту огнем. Жарков сам лежал за пулеметом и вел огонь по домам квартала иностранных посольств, откуда фашисты вели автоматный и пулеметный огонь по атакующей цепи батальона. Но вскоре командира роты тяжело ранило. Роту возглавил лейтенант Герасимов. В цепи штурмующих находилась и группа капитана В. Н. Макова. Она пребывала в нашем батальоне уже двое суток. Владимир Николаевич Маков - высокий, стройный офицер - понравился мне сразу. И сейчас, когда он повел свою группу в атаку, проявились его замечательные морально-боевые качества - храбрость и решительность, мужество и самоотверженность, красота русского богатыря.

В этой атаке впереди шли коммунисты и комсомольцы. Многие из них пали на площади, но живые неудержимо рвались вперед. Цепи редели...

Первым прорвался к рейхстагу Петя Пятницкий. Перед ним гранитная лестница парадного подъезда. Задыхаясь от напряжения, Пятницкий сразу вскочил на третью ступеньку и тут же, сраженный пулеметной очередью, упал. В его руке осталась неброшенная граната.

Сколько раз в боях смерть проходила мимо Пети! А здесь, у парадного входа в рейхстаг, на пороге Победы Петр Николаевич Пятницкий погиб. Алая кровь обагрила каменные плиты лестницы. Красный флаг подхватил сержант Щербина. Это была последняя атака батальона в суровой четырехлетней войне. Последняя! [151]

Последняя атака

Противник слева почти не стрелял. Справа, из парка, слышались очереди. А из окон рейхстага фашисты поливали атакующих свинцом. Но кому удалось достичь его стен, тот был уже вне зоны вражеского огня.

У парадного подъезда райхстага взвилась серия зеленых ракет. Это был сигнал Ярунова о том, что батальон ворвался в рейхстаг.

Как только Ярунов дал зеленую ракету, я приказал Гусеву, начальнику штаба батальона, немедленно организовать новый наблюдательный пункт батальона непосредственно внутри рейхстага. Гусев с командиром взвода связи старшиной Касьяном Сергеевичем Сандул, пригнувшись к земле, побежали к рейхстагу. В это время уже наступил вечер, и я скоро потерял их из виду. За Гусевым и Сандулом командир линейного отделения связи сержант Ермаков со своими связистами потянули от «дома Гиммлера» в рейхстаг телефонную связь. Я с тревогой ждал...

Справа к рейхстагу бежали бойцы батальонов нашей дивизии капитана Василия Давыдова и майора Якова Логвиненко, слева - батальона старшего лейтенанта К. Самсонова из 171-й стрелковой, но им пока достичь рейхстага не удалось: они были контратакованы фашистами и отбивали атаку до 24 часов... [Архив МО СССР, ф. 317, оп. 4306, д. 524, л. 13, 14; см.: История Великой Отечественной войны, т. 5, с. 283.]

Только во втором часу ночи на 1 мая, когда уже было водружено Знамя Победы, Самсонов вошел в рейхстаг с двумя ротами. Но нужно сказать, что батальоны Давыдова и Логвиненко 30 апреля вели напряженные бои [152] до поздней ночи справа, не доходя до рейхстага ста - ста пятидесяти метров. Они тем самым обеспечили нашему батальону возможность ворваться в здание и вести в нем бой, не опасаясь, что фашисты обойдут нас справа и атакуют во фланг и тыл.

А батальон Самсонова обеспечил нам левый фланг. Не прояви мужество и стойкость бойцы Самсонова при отражении яростных контратак противника, и нашему батальону едва ли удалось бы ворваться в рейхстаг.

А если бы и ворвались, то фашисты обошли бы нас слева и атаковали в рейхстаге с тыла. Пусть меня извинит читатель за то, что пишу главным образом о солдатах, сержантах и офицерах своего батальона и лишь изредка упоминаю людей соседних полков и батальонов. Думаю, что об их славных делах они напишут сами.

В то же время, когда соседние батальоны вели бои на флангах, на первом этаже рейхстага наши штурмующие роты встретили яростное сопротивление противника. Фашисты обрушили пулеметный и автоматный огонь не только на атакующих, но и на те многочисленные комнаты и длинные коридоры, в которые еще не вошли наши солдаты.

Это был огонь обреченных, потерявших рассудок людей, от которого мы, впрочем, не несли особых потерь. Удар же наших подразделений был мощным и организованным, и враг, не выдержав такого стремительного натиска, стал отступать. Мы занимали одну за другой комнаты, коридоры и залы.

Наконец слышу долгожданный звонок телефонного аппарата. Хотя прошло менее часа, но это время показалось вечностью. Звонил из рейхстага капитан Ярунов. Он коротко доложил: «Новый наблюдательный пункт батальона готов, роты и отдельные штурмовые группы ведут бой в глубине рейхстага, но бой утихает, слышны только отдельные автоматные очереди да иногда разрывы гранат». [153]

- Батальон в рейхстаге. Перемещаюсь! - доложил я командиру полка.

Группа управления батальона, куда входили командиры поддерживающих артиллерийских дивизионов и отдельных батарей, со своими наблюдателями, радистами и связистами насчитывала более тридцати человек. В группу входили мои старые друзья, с которыми воевал еще под Старой Руссой, - командир 76-миллиметровой артбатареи старший лейтенант Иван Петрович Кучерин, в сорок третьем он был старшим сержантом, и лейтенант Николай Фомич Минаков, командир батареи 120-миллиметровых полковых минометов. Фашисты с закрытых позиций вели по площади артиллерийский и минометный огонь. Бойцы перебегали от воронки к воронке. Кругом часто рвались снаряды и мины.

Добрались до рейхстага.

В вестибюле меня встретил капитан Ярунов. Он обстоятельно доложил обо всем. Выслушав доклад, я осмотрелся. Вокруг темно. Стрельбы никакой. Тишина. Она тревожила. Мы понимали, что это лишь временное затишье.

В вестибюле и центральном зале заняла оборону вторая рота Антонова. Лейтенант Ищук расположился на правом фланге. На левом фланге с ротой Съянова капитан Ярунов.

Я пришел к выводу, что продвигаться дальше в глубь здания сейчас рискованно. В темноте в многочисленных комнатах можно распылить батальон. А вдруг немцы пойдут в контратаку? Находимся-то в самом рейхстаге.

Решил держать роты компактно. И не ошибся. Как вскоре выяснилось, в подземных помещениях рейхстага готовился к контратаке значительный гарнизон фашистов.

Центральный зал служил нам как бы ключевой позицией. Зал примыкал к вестибюлю, их разделяли высокие двустворчатые дубовые двери. [154]

Вестибюль выводил к парадному подъезду. Обойти вестибюль немцы не могли. В зал сходилось несколько коридоров. Следовало взять коридоры под контроль, а для этого - занять круговую оборону.

Капитан Маков и его группа оставались в батальоне до конца боя. Они разделили с нами все трудности сражения и радость победы. Капитан Маков уже доложил командиру корпуса генералу Переверткину, что его группа выполнила приказ: знамя штаба 79-го корпуса водружено на крыше рейхстага.

После доклада Маков со своими бойцами Василием Фамильским, Газием, Загитовым, Сашей Лисименко и старшим сержантом Михаилом Маниным по моему приказу ушли в боевые порядки взвода лейтенанта Козлова. В это же время я подробно доложил командиру полка всю обстановку и высказал свои планы.

В ответ услышал:

- Решение одобряю. Личному составу батальона по возможности дай отдых. Раненых немедленно отправь в тыл.

Штаб батальона разместился в маленькой, без окон, глухой комнате. В это время в вестибюль вошла левофланговая рота из батальона капитана Давыдова. Командовал ею офицер Греченков.

Вскоре за ротой старшего лейтенанта Петра Греченкова, тоже из батальона Давыдова, входило в рейхстаг и еще одно подразделение. С шумом и криком ворвалась в вестибюль группа человек в тридцать. Она осветила зал десятком фонариков.

Я спросил:

- Что за люди? Откуда?

Навстречу мне вышел невысокого роста, широкий в плечах человек. И я тут же узнал его: лейтенант Кошкарбаев. О нем в дивизии ходила слава как о бесстрашном офицере.

- Вот что, лейтенант, - сказал я. - Занимайте оборону [155] на левом фланге нашего батальона. Будем вместе оборонять рейхстаг. Противник вот-вот может контратаковать.

Лейтенант козырнул.

Часов в десять вечера в рейхстаг пришел полковник Зинченко. Его сопровождали подполковник Ефимов, майор Соколовский и капитан Кондратов. Я обрадовался их приходу.

- Капитан Неустроев, доложите обстановку.

Я обстоятельно изложил суть дела, но полковника интересовало Знамя. Я пытался ему объяснить, что знамен много... Флаг Пятницкого установил Петр Щербина на колонне парадного подъезда, флаг второй роты Ярунов приказал выставить в окне, выходящем на Королевскую площадь. Флаг третьей роты... Одним словом, я объяснил, что флажки ротные, взводные и отделений установлены в расположении их позиций.

- Не то ты говоришь, товарищ комбат, - резко оборвал меня Зинченко. - Я спрашиваю, где Знамя военного совета армии под номером пять?

Знамя военного совета армии находилось на командном пункте полка, в «доме Гиммлера».

Зинченко вызвал к телефону начальника штаба полка майора Казакова и приказал ему:

- Знамя немедленно доставить в рейхстаг!

Через десять - пятнадцать минут майор Казаков позвонил в рейхстаг и доложил командиру полка, что Знамя отправил. Его понесли разведчики полка Михаил Егоров и Милитон Кантария. Мы ждали... На площади зачастила автоматная и пулеметная трескотня.

- Несут! - облегченно выдохнул полковник.

Вскоре в вестибюль вбежали два наших разведчика - сержант Егоров и младший сержант Кантария. Они развернули алое полотнище - Знамя военного совета 3-й ударной армии под номером 5. Ему суждено было стать Знаменем Победы! [156]

Полковник Зинченко с минуту молчал. Потом заговорил тихо, но торжественно:

- Верховное Главнокомандование Вооруженных Сил Советского Союза от имени Коммунистической партии, нашей социалистической Родины и всего советского народа приказало нам водрузить Знамя Победы над Берлином. Этот исторический момент наступил...

Я с волнением смотрел на знамя. Так вот оно какое! Сейчас его понесут наверх, и оно заполощется на ветру над поверженным Берлином. Тут я перевел взгляд на воинов-разведчиков. Они также были взволнованы. Ведь это им, простым советским парням, солдатам доблестной армии-победительницы, армии Страны Советов выпала высокая честь - водрузить Знамя Победы!

Кто они, эти ребята?

Михаил Егоров родился и вырос на Смоленщине. В 1941 году, когда в его родное село ворвалась война, он семнадцатилетним пареньком ушел в партизанский отряд. Летом и зимой вместе со своими товарищами - народными мстителями он отважно сражался с оккупантами. Когда же Советская Армия освободила Смоленскую область, Михаил стал воином одной из частей.

Несложна биография и Милитона Кантария. Он родился и вырос в солнечной Абхазии. На фронте - с первых дней Великой Отечественной войны. Участвовал в освобождении Советской Латвии и Белоруссии, в составе разведывательного взвода пришел в Берлин.

Полковник Зинченко снова обратился ко мне:

- Товарищ комбат, обеспечьте водружение Знамени Победы над рейхстагом!

Я приказал лейтенанту Бересту:

- Вы пойдете вместе с разведчиками. Надо выбрать место повыше и там водрузить Знамя.

Сказал я эти слова, и мною овладели чувства гордости за свою Родину.

Берест, Егоров и Кантария направились к лестнице, [157] ведущей на верхние этажи. Им расчищали путь автоматчики роты Съянова. И почти сразу же откуда-то сверху послышалась стрельба и грохот разрывов гранат.

Прошло с полчаса. Берест и разведчики все не возвращались. Мы с нетерпением ожидали их внизу, в вестибюле.

Стрельба наверху стихла, но от Бранденбургских ворот и из парка Тиргартен фашисты вели перекрестный пулеметно-автоматный огонь по крыше рейхстага...

Минуты тянулись медленно. Но вот наконец... На лестнице послышались шаги, ровные, спокойные и тяжелые. Так может ходить только Берест.

Алексей Прокопьевич доложил:

- Знамя Победы установили на бронзовой конной скульптуре на фронтоне главного подъезда. Привязали ремнями. Не оторвется. Простоит сотни лет!

Полковник Зинченко, его заместитель по политической части подполковник Ефимов и начальник разведки полка капитан Кондратов ушли на КП полка в «дом Гиммлера». В рейхстаге за старшего командира остался я.

* * *

После двух часов ночи на 1 мая стрельба утихла. Иногда пролетит над головой наш или немецкий снаряд и разорвется где-то далеко. Только ракеты и пламя пожара видны над Берлином. Через парадный подъезд рейхстага, через который вечером 30 апреля ворвался наш батальон в цитадель фашизма, стали входить все новые и новые подразделения. Шли пехотинцы, артиллеристы, танкисты, связисты почти из всех частей 79-го стрелкового корпуса. И всем хотелось водрузить свой флаг над рейхстагом. Здесь развевались флаги лейтенанта Р. Кошкарбаева и рядового Г. Булатова из 674-го [158] стрелкового полка, младшего сержанта Е. Еремина и рядового Г. Савенко из 1-го батальона 380-го полка, сержанта П. Смирнова и рядовых Н. Веленкова и Л. Сомова из 525-го полка, сержанта Б. Япарова из 86-й тяжелой гаубичной артиллерийской бригады. А тем временем в рейхстаг продолжали входить новые подразделения... Создавалась опасная скученность людей.

Я считал, что для обороны рейхстага и отражения фашистских контратак нужно оставить здесь один полк или боеспособный усиленный батальон. Доложил по телефону свои соображения полковнику Зинченко. Не прошло и часа, как из рейхстага были выведены все подразделения, кроме нашего батальона.

Наступило утро.

Зал оказался огромным, наполовину заставленным стеллажами с папками бумаг. Наверное, это был архив.

Командир хозвзода лейтенант Валерий Валерьевич Власкин и повар доставили в рейхстаг завтрак.

- Праздничный завтрак, - сказал весело лейтенант. Только тут я вспомнил, что сегодня 1 Мая.

Настроение у всех было бодрое, праздничное.

Старший лейтенант Гусев выделил восемь человек во главе с рядовым Новиковым для ознакомления с рейхстагом и составления его схемы.

Разведчики обошли все здание, подготовили схему, хотели уже возвращаться в штаб батальона, когда в стене первого этажа обнаружили дверь. Открыв ее, увидели широкую мраморную лестницу с массивными чугунными перилами. Осторожно начали спускаться вниз. Первым шел Новиков, он освещал дорогу карманным фонариком.

Кругом стояла мертвая тишина, и в ней гулко отдавался стук солдатских сапог. Миновав несколько лестничных площадок и проникнув глубоко в подземелье, бойцы очутились в большом зале с железобетонным полом и такими же стенами. Не успели они пройти и десяти [159] шагов, как прозвучали взрыв фаустпатрона и пулеметная очередь. Пятерых разведчиков убило, трое успели скрыться за поворотом лестничной площадки. Новиков чудом остался жив. С двумя солдатами, еле переводя дух, он прибежал в штаб батальона и рассказал о происшедшем.

- А какое оно, подземелье? Какие там силы у фашистов? - обеспокоился я.

Требовалось немедленно собрать данные о противнике. В одной из комнат рейхстага еще с вечера находились взятые в плен гитлеровцы. Мы не смогли отправить их в тыл, так как не имели времени и лишних людей для сопровождения.

Ко мне привели обер-лейтенанта. Гитлеровец сообщил, что подземелье большое и сложное, со всевозможными лабиринтами, туннелями и переходами и в нем размещены основные силы гарнизона, более тысячи человек, во главе с генерал-лейтенантом от инфантерии - комендантом рейхстага. В складах большие запасы продовольствия, боеприпасов и воды.

Если верить показаниям обер-лейтенанта, противник обладал серьезным численным превосходством. Наши силы были в несколько раз меньше.

Пока я разговаривал с офицерами Матвеевым и Преловым, Кузьма Гусев, склонившись над столом, заснул.

Усталость и меня валила с ног, но я крепился - ходил по комнате, до боли стискивал зубы и обдумывал возможные варианты действий противника. Предполагал разное. Но совершенно ясным было одно: в подвал пока не забираться, держать оборону наверху, в зале, контролировать все коридоры и блокировать подземелье. Я отдал распоряжения.

За рейхстагом стали чаще рваться снаряды и мины. Потом стрельба переросла в сплошной гул артиллерийской канонады. Рейхстаг содрогался, как будто его непрерывно трясли... [160]

Позвонил командир полка. Он после водружения Знамени Победы ушел в «дом Гиммлера» и по-прежнему находился на КП. И теперь поздравлял с праздником Первого мая.

Обрисовав обстановку, я просил его подавить вражеские батареи в парке Тиргартен, так как своих поддерживающих артиллерийских средств было недостаточно, а также доставить в батальон побольше боеприпасов. Сообщил ему и о том, что для отражения вероятных контратак приняты все необходимые меры.

Огонь артиллерии врага продолжался. Вскоре фашисты перешли в контратаку на подразделения 674-го и 380-го стрелковых полков, оборонявшихся на внешней стороне здания. Там сосредоточились батальоны В. И. Давыдова, Я. И. Логвиненко и К. Я. Самсонова.

Вдруг где-то в глубинах здания послышался взрыв. За ним второй, третий. Контратака!

- К бою! Огонь! - раздалась команда.

Застрочили наши пулеметы и автоматы. Рейхстаг заполнился трескотней длинных и коротких очередей. Гусев бросился к телефону, чтобы доложить в штаб полка о контратаке, но связь прервалась.

- Восстановить любой ценой! - крикнул я и побежал в зал, к ротам. В коридоре, за центральным залом, увидел лежащего на полу старшину Михаила Ивановича Дронина. Он был тяжело ранен и истекал кровью. Я достал из его нагрудного кармана перевязочный пакет, сделал перевязку. В это время подбежал к нам мой новый ординарец, вместо убитого Пятницкого, Степан Ермаков, и я ему приказал немедленно доставить Дронина на медицинский пункт. Только через тридцать лет узнал, что он остался жив, правда, после ранения стал инвалидом второй группы. Здоровье оставил в рейхстаге...

В помещении все чаще слышались разрывы фаустпатронов. Но едва фашисты показывались в коридорах, [161] бойцы открывали огонь, и те, оставляя убитых, отступали в подвалы.

За стенами здания не умолкала канонада - шел бой...

Там ценою больших потерь фашистам удалось потеснить нашего соседа и овладеть Кроль-оперой. Это здание находилось от нас справа в тылу. Таким образом, пути сообщения со штабом полка оказались прерванными. Мы были блокированы, но тогда еще не знали, что в течение суток никто не сможет пробиться к нам в рейхстаг. Наша рация вышла из строя. Телефон тоже бездействовал.

Гусев выслал на линию трех связистов - никто из них не вернулся. Воспользоваться рацией командиров артиллерийских дивизионов, находившихся в рейхстаге, было невозможно. Они сражались в правом крыле, отрезанные от штаба батальона пламенем пожара. Мне это стало известно после боя: их наблюдательные пункты атаковали фашисты. Артиллеристы приняли бой. Действовали как стрелковое подразделение. Доходило до рукопашной схватки.

Часам к двенадцати дня гитлеровцы снова пошли на прорыв. Они стремились любой ценой вырваться из подземелья. В трех-четырех местах им удалось потеснить нас, и в эту брешь на первый этаж хлынули солдаты и офицеры противника.

От разрывов фаустпатронов в разных местах вспыхнули пожары, которые быстро слились в сплошную огневую завесу. Горели деревянная обшивка, покрытая масляной краской, роскошные сафьяновые кресла и диваны, ковры, стулья. Возник пожар и в зале, где стояли десятки стеллажей с архивами. Огонь, словно смерч, подхватывал и пожирал все на своем пути. Уже через полчаса пожар бушевал почти на всем первом этаже.

Кругом дым, дым, дым. Он колыхался в воздухе черными волнами, обволакивал непроницаемой пеленой залы, коридоры, комнаты. Лишь незначительная часть [162] дыма выходила наружу. На людях тлела одежда, обгорели волосы, брови, спирало дыхание.

Фашистский гарнизон рейхстага - отборные головорезы, профессиональные убийцы, военные преступники. Им, как говорится, терять было нечего - они шли напролом, решив любой ценой восстановить положение - выбить нас из рейхстага.

Мы сдерживали их напор и делали отчаянные попытки потушить пожар.

Огонь охватил уже и верхние этажи. Батальон оказался в исключительно тяжелом положении. Связи с соседними подразделениями у нас не было. Что делалось в батальонах В. И. Давыдова, Я. И. Логвиненко и К. Я. Самсонова, мы не знали. Но задача, стоящая перед нами, оставалась прежней: ни шагу назад! Удержать рейхстаг во что бы то ни стало! Особенно теперь, когда над ним развевается Знамя Победы! Мне приходилось десятки раз перебегать из одной роты в другую, а в ротах из одного взвода - в другой. Обстановка обязывала быть там, где наиболее угрожающее положение. Лицо и руки покрылись ожогами. Обмундирование обгорело. Мне казалось, что вот-вот упаду. Но люди смотрели на меня. Я обязан выстоять!

Вместе с солдатами первой роты сражались работник политотдела дивизии капитан Матвеев и агитатор полка капитан Прелов. В одном из коридоров они обнаружили ящики с фаустпатронами. Оружие врага тут же пустили в ход. Навыки применения фаустпатронов мы приобрели еще в дни боевой учебы на озере Мантель. Сейчас это очень пригодилось.

До позднего вечера 1 мая в горящем рейхстаге шел бой с отборными подразделениями СС. Только в ночь на 2 мая нам удалось ротой под командованием капитана Ярунова обойти и атаковать фашистов с тыла. Гитлеровцы не выдержали натиска и скрылись в подземелье. [163]

Но положение наше оставалось тяжелым. Люди были крайне изнурены. На многих болтались обгоревшие лохмотья. У большинства солдат лица и руки покрылись ожогами. Ко всему прочему нас мучила жажда, кончались боеприпасы...

Вдруг противник прекратил огонь. Мы насторожились.

Вскоре из-за поворота лестницы, ведущей в подземелье, фашисты высунули белый флаг. Какое-то мгновение мы смотрели на него, не веря своим глазам.

Я вызвал рядового Прыгунова, знающего немецкий язык, и сказал ему:

- Пойдешь и выяснишь, что значит этот флаг.

- Есть! Иду.

Мучительно долго тянулись минуты. Укрывшись за колоннами и статуями, мы ждали возвращения Прыгунова. Некоторые считали, что он исчез навсегда, другие верили, что вернется.

Прыгунов вернулся. Вернулся с важным известием: фашисты предлагают начать переговоры. Стрельба прекратилась с обеих сторон. В здании наступила такая тишина, что малейший стук эхом отдавался в дальних углах.

Гитлеровцы выставили условие, что станут вести переговоры только с генералом или по меньшей мере с полковником.

Генерал Шатилов, полковник Зинченко... Мог ли я просить их прибыть для этого в рейхстаг? Связь не работала, да к тому же каждый метр Королевской площади простреливался из Кроль-оперы.

Я искал выход из положения и кое-что придумал.

- Кузьма, зови сюда Береста.

Манера лейтенанта свободно, с достоинством держаться и соответствующий рост всегда придавали ему внушительный вид.

Оглядев еще раз с ног до головы нашего замполита, [164] я подумал, что он вполне сойдет за полковника. Стоит лишь заменить лейтенантские погоны.

- Никогда не приходилось быть дипломатом? - спросил я его.

- На сцене? - задал он встречный вопрос, не понимая, о чем пойдет речь.

- На сей раз придется тебе быть дипломатом в жизни, да к тому же еще стать на время полковником: комплекция, так сказать, позволяет. Да и взгляд весьма основательный.

Алексей Прокопьевич очень удивился. Он с любопытством посмотрел на меня, ожидая объяснения.

Я открыл ему свой замысел.

- Раз надо, я готов идти, - ответил Берест.

- Иного выхода нет: они изъявили желание говорить на высоком уровне. Быстренько побрейся и сними лейтенантские погоны.

Берест не заставил себя долго ждать. Мигом достал из полевой сумки маленькое зеркальце, приготовил бритву, кисточку, вылил из фляги последние капли воды и через несколько минут доложил, что к переговорам готов.

- Ну как, пойдет? - повернулся он к нам. Мы с Гусевым критическим взглядом окинули Алексея Прокопьевича.

- Брюки надо было бы заменить - рваные, но ничего, война, после заменим, - пошутил Гусев.

- А вот шинель следует сменить сейчас, фуражку взять у капитана Матвеева, - подсказал я.

Шинель он сбросил, надел трофейную кожаную куртку и натянул на руки перчатки.

- Теперь, кажется, придраться не к чему, - похлопывая Береста по плечу, заключил я и напомнил, что задача состоит в том, чтобы заставить гитлеровцев безоговорочно сложить оружие.

- Ясно. [165]

Пока мы уточняли последние подробности, Кузьма Гусев подошел к станковому пулемету, расположенному у лестничной площадки, и передал мои указания лейтенанту Герасимову: при появлении Береста доложить ему, как полковнику, и очень громко, чтобы услышали в подземелье фашисты.

Наша делегация для переговоров состояла из трех человек: Берест - в роли полковника, я - его адъютант и Прыгунов - переводчик.

Во время боя на мне поверх кителя была надета телогрейка. Она сильно обгорела, из дыр торчали клочья ваты. Но под телогрейкой сохранился китель. Он был почти новым, с золотыми капитанскими погонами. На груди пять орденов. По внешнему виду я оказался для роли адъютанта самым подходящим.

Можно было бы свой китель надеть на другого человека и послать его с Берестом. Но это шло уже против моей совести. Я считал себя обязанным делить все опасности и с лейтенантом Берестой, и со всеми остальными бойцами батальона.

Как только мы приблизились к лестничной площадке, лейтенант Герасимов чуть привстал и во весь голос, как было ему приказано, отрапортовал:

- Товарищ полковник, пулеметная рота в полном составе на огневой позиции. (А в роте остался один пулемет и четыре человека.)

Стрельба в это время не велась ни с той, ни с другой стороны, и поэтому голос Герасимова эхом прокатился по зданию. Рапорт прозвучал естественно, и его, конечно, услышали фашисты.

- Смотрите в оба, - приказал «полковник» лейтенанту Герасимову.

Когда мы вступили на лестничную площадку, навстречу нам вышел вражеский офицер. Приложив руку к головному убору, он коротко, но вежливо указал, куда следовало идти. [166]

Не проронив ни слова, мы не спеша спустились вниз и попали в слабо освещенную комнату, похожую на каземат. Здесь уже находились два офицера и переводчик - представители командования фашистского гарнизона рейхстага. За их спинами проходила оборона. На нас были направлены дула десятка пулеметов и сотен автоматов. По спине пробежал мороз. Немцы смотрели на нас враждебно. В помещении установилась мертвая тишина.

Лейтенант Берест сделал несколько шагов вперед и, нарушив молчание, решительно заявил:

- Все выходы из подземелья блокированы. Вы окружены. При попытке прорваться наверх каждый из вас будет уничтожен. Чтобы избежать напрасных жертв, предлагаю сложить оружие, при этом гарантирую жизнь всем вашим офицерам и солдатам. Вы будете отправлены в наш тыл в распоряжение старшего командования.

Встретивший нас офицер на ломаном русском языке заговорил:

- Немецкое командование не против капитуляции, но при условии, что вы отведете своих солдат с огневых позиций и на время обезоружите их. Они возбуждены боем и могут устроить над нами самосуд. Мы поднимемся наверх, проверим, выполнено ли предъявленное условие, и только после этого гарнизон рейхстага выйдет, чтобы сдаться в плен.

Согласиться на такие условия мы не могли: фашистов в подземелье около тысячи, а нас менее трехсот, обессиленных боями бойцов и командиров.

Наш «полковник» категорически отверг предложение фашистов. Он продолжал настаивать на своем.

- Господа, у вас нет другого выхода. Если не сложите оружие - все до единого будете уничтожены. Сдадитесь в плен - мы гарантируем вам жизнь.

Снова наступило молчание. Первым его нарушил гитлеровец: [167]

- Ваши требования доложу коменданту. Ответ дадим через двадцать минут.

- Если в указанное время вы не вывесите белый флаг, начнем штурм, - заявил Берест.

И мы покинули подземелье. Легко сказать сейчас: покинули подземелье...

А тогда пулеметы и автоматы смотрели в наши спины. Услышишь за спиной какой-то стук, даже шорох, и кажется, что вот-вот прозвучит очередь.

Всему миру известно, что во время войны Советское командование, движимое чувством гуманности, не раз направляло своих парламентеров к фашистам на переговоры. Но не всегда они возвращались. Многие наши парламентеры были убиты.

Дорога из подземелья казалась очень длинной. А ее следовало пройти ровным, спокойным шагом. Мы понимали - по нашему поведению фашисты будут судить о тех, кто их блокировал.

Нужно отдать должное Алексею Прокопьевичу Бересту. Он шел неторопливо, высоко подняв голову.

Мы с Ваней Прыгуновым сопровождали своего «полковника».

Переговоры закончились в 4 часа утра. Берест, исполнивший роль, я и Прыгунов благополучно вернулись к своим.

Прошло двадцать минут, час, полтора... Белый флаг не вывешивался. Стало ясно, что гитлеровцы затягивали время и все еще надеялись на что-то.

Но время работало на тех, кто штурмовал рейхстаг. К центру Берлина непрерывно подтягивались советские войска, подавляя сопротивление последних групп противника. Немецкое командование вынуждено было снять свою артиллерию из парка Тиргартен и перевести в другой район. Уцелевшие фашистские батареи покинули свои позиции: обстрел территории, прилегающей к рейхстагу, почти прекратился. Соседние части снова выбили [168] немцев из Кроль-оперы - сообщение из рейхстага с нашими тылами было восстановлено.

В этот момент с шумом и радостными возгласами к нам ворвалась посланная командиром полка рота 2-го батальона. Ее возглавили мой земляк Николай Самсонов и лейтенант Грибов.

Мы получили боеприпасы, горячую пищу, воду.

Между тем гитлеровцы все еще не дали ответа на наше предложение и не чувствовалось, что они готовятся к сдаче в плен. В шестом часу утра 2 мая мы начали подготовку к штурму подземелья.

В ротах царило всеобщее возбуждение. Кто-то сказал:

- А что, если в подземелье сам Гитлер?

- Гитлер? Сейчас пойдем посмотрим, - шутили в ответ.

Мы понимали, что идут последние часы войны. Всем хотелось дожить до победы. Но каждый знал: впереди битва.

Уже в последний момент, когда я собирался подать команду «вперед», гитлеровцы выбросили белый флаг.

В мрачных лабиринтах огромного здания сразу воцарилась непривычная тишина.

В центральном коридоре появился уже знакомый нам немецкий офицер. Он попросил вызвать полковника.

Чтобы довести начатое дело до конца, лейтенант Берест вторично приступил к исполнению своей роли. Их переговоры длились недолго.

Гитлеровец сообщил Бересту решение своего генерала, коменданта рейхстага, о сдаче в плен всего гарнизона.

В седьмом часу утра из подвалов потянулись группы пленных солдат и офицеров. Их шествие открывали два генерала. Бледные, с угрюмыми лицами, они медленно шагали, понурив головы.

Сдерживая гнев, наши воины смотрели на пленных, [169] с которыми совсем недавно вели борьбу не на жизнь, а на смерть.

Фашисты шли и шли нескончаемым потоком.

К семи часам утра 2 мая остатки гарнизона полностью капитулировали, и борьба в рейхстаге прекратилась. К этому времени стал утихать и пожар.

Так завершился наш последний бой в Великой Отечественной войне. Последний! 150-я дивизия участия в боях больше не принимала - война для нас закончилась.

А во второй половине дня 2 мая произошло еще одно очень важное для меня событие - коммунисты моего батальона в здании рейхстага принимали меня в партию. Да, в одной из комнат германского парламента, где фашисты замышляли стать владыками мира, простого парня с Урала принимали в партию большевиков! Привиделось бы такое Гитлеру хотя бы во сне!

...Председательствующий объявил повестку дня. Первым вопросом рассматривалось мое заявление о приеме в члены ВКП(б). Замполит батальона Алеша Берест шепнул мне: «Вот как, Степан, большевики в рейхстаге!»

Когда мне дали слово, я ничего не мог сказать от волнения. Начал говорить об утреннем бое, но услышал:

- Это мы знаем. Давай биографию!

За минуту выложил всю биографию. Потом мои рекомендатели выступили: Алеша Берест, Кузьма Гусев, парторг полка Яков Петрович Крылов.

Проголосовали все единогласно. За меня и за других солдат батальона. С тех пор мой партийный стаж - ровесник Победы! [170]

Мы победили!

Итог боев был подведен в боевом донесении командования нашей дивизии генералу Переверткину.

Все вокруг пело и ликовало. Казалось, сама майская природа приветствовала великое торжество света и справедливости над темными силами коричневой чумы.

Советские солдаты бросали в воздух пилотки и кричали «ура». Поздравляли друг друга с победой, обнимались, целовались, качали своих командиров, у многих на глазах были слезы, слезы великой радости.

Я построил батальон. Сильно поредели его ряды. Многие солдаты стояли с повязками, пропитанными кровью. Закопченные, грязные, в порванной одежде. Но в глазах этих людей светилось большое человеческое счастье.

В рейхстаг, как в редкостный музей, непрерывно прибывали представители всех родов войск. Здесь побывало командование нашей дивизии, 79-го корпуса, 3-й ударной армии, 1-го Белорусского фронта. Приехали Маршал Советского Союза Георгий Константинович Жуков (я первый раз видел его так близко). С ним член Военного совета фронта генерал-лейтенант Константин Федорович Телегин.

Об этом событии бывший военный корреспондент газеты «Правда» Яков Иванович Макаренко в своей книге «Белые флаги над Берлином», выпущенной издательством Министерства обороны СССР в 1976 году, пишет так:

«Третьего мая рейхстаг посетил командующий 1-м Белорусским фронтом Маршал Советского Союза Георгий Константинович Жуков. Вместе с ним прибыли комендант Берлина генерал-полковник Н. З. Берзарин, член [171] Военного совета фронта К. Ф. Телегин, член военного совета 5-й ударной армии Ф. Е. Боков. Встречал в рейхстаге маршала и его спутников капитан Степан Неустроев. Мне посчастливилось быть в этот день в рейхстаге, и я оказался свидетелем этого визита. Г. К. Жуков, широко улыбаясь, внимательно прочитал многие надписи на стенах и колоннах рейхстага и удивился, взглянув на потолок: как только воины ухитрились написать свои фамилии под самым карнизом!

Обратившись к Неустроеву и показав на стены рейхстага, маршал спросил: «Ваш батальон, конечно, в центре?» Капитан Неустроев смутился, но ответил бойко: «Никак нет, товарищ маршал. Не успели. Пока тушили пожар в рейхстаге, сюда забегали из разных частей расписываться. Нам не хватило места!»

Георгий Константинович улыбнулся, сказал: «Ну, это не беда. Свои имена вы и без того вписали в историю на веки вечные!..»

Жуков подробно и обстоятельно ответил на все вопросы солдат. На беседу с солдатами и офицерами ушло не менее часа, но маршал не пожалел времени. Он любил встречи и беседы с воинами. Разговор получился содержательный, душевный. Перед тем как возвратиться в штаб, Г. К. Жуков и его спутники отыскали более-менее свободное место на стене рейхстага и также оставили свои подписи...»

Да, многие оставляли на стенах рейхстага надписи. Писали мелом, углем, а то и штыком. «Мы из Москвы пришли в Берлин. Иванов». «Мы сталинградцы. Груздев». Мне особенно запомнилась одна надпись: «Почему в главной фашистской конторе такой беспорядок? Старшина Сандул».

В рейхстаге действительно царил беспорядок. Грязи, пепла - по колено. Стены в саже и копоти. В самом здании народу - не протолкнуться. Нашлись фотографы, и воины снимались со своими боевыми друзьями. [172]

Фотографировали все: рейхстаг, площадь, подбитый «тигр», статуи...

- Друг, а друг, очень прошу тебя, сними, - обращался пожилой сержант-пехотинец к веселому пареньку-фотографу. - Ну, сними же меня, а то жена и детишки позабыли, наверное, мой облик. Ведь четыре года...

Тут же другой солдат:

- Сними, браток. Вот здесь - на виду рейхстага сними, а то не поверят в деревне, что я был тут.

Фоторепортеры и корреспонденты армейских и центральных газет с записными книжками, фотоаппаратами обошли весь рейхстаг. Записывали, снимали, просили солдат и офицеров рассказать о себе. Казалось, что не будет конца расспросам и записям. Тут оказался и мой старый друг, корреспондент дивизионной газеты Василий Субботин. Он находился в батальоне, пока мы стояли в рейхстаге, почти каждый день. После войны выйдет много его книг, написанных о событиях последних дней войны, о солдатах и офицерах.

В книге «Как кончаются войны» он хорошо показал последнее сражение в рейхстаге.

Сейчас, перечитывая написанное Василием Субботиным, будто снова вижу тех, кто брал рейхстаг. Тех, кому 1 мая 1945 года в церквах Америки, Англии и Франции служили хвалебные молебны.

Да, служили! Служили могуществу и славе Советского государства!

9 мая наш полк, как и все советские люди, отпраздновал День Победы. Радость, которую мы тогда испытывали, не передать словами.

Через три дня 150-я стрелковая Идрицко-Берлинская ордена Кутузова дивизия вышла из Берлина в район города Ной-Руппин. Здесь мы разместились лагерем на бывших дачах Геринга. В тот же день сдали боеприпасы на склад. Старшины рот имели запас патронов [173] только для караулов. Мы без боеприпасов... Странным, непривычным было это для нас.

Мне все еще не верилось, что война закончилась. Каждую ночь снились атаки, бомбежки, марши. Проснешься в холодном поту и не скоро снова заснешь. И вновь привидится война...

Война снилась много, много лет подряд, даже сейчас и то иногда ее видишь, проклятую...

После войны

После войны, в июне сорок пятого года, перед Парадом Победы, командование и политотдел 3-й ударной армии мне, старшему сержанту Съянову, Егорову, Кантария и представителю 171-й стрелковой дивизии (которая совместно с 150-й штурмовала рейхстаг) капитану Константину Самсонову поручили доставить Знамя Победы в Москву. К Знамени прилагалась характеристика.

Хочется подробнее рассказать, как было доставлено Знамя Победы в Москву...

20 июня 1945 года я, Егоров, Кантария и Съянов в сопровождении начальника политотдела 150-й дивизии подполковника Артюхова приехали в штаб 79-го стрелкового корпуса. Нас встретил начальник политотдела корпуса полковник И. С. Крылов. Из 171-й стрелковой дивизии приехал Самсонов, вся группа, которой поручалось доставить Знамя Победы в Москву, была в сборе. Полковник Крылов проверил боевую характеристику Знамени Победы. Развернул Знамя и помрачнел... На нем было после боев дописано:

150 стр. ордена

Кутузова II ст.

Идрицк. див. [174]

Крылов пристальным взглядом, в упор посмотрел на Артюхова и спросил: «Кто вам дал право писать это?» И он ткнул пальцем в цифру 150. Артюхов понял, что самовольные действия командования дивизии как-то надо уладить, и предложил Крылову не смывать и не стирать надпись, а наоборот, добавить: 79 стр. корпус, 3 ударная армия, 1 Белорусский фронт. Но места на знамени осталось мало, поэтому написали сокращенно: 79 ск, 3 уа, 1 Бф. Когда Крылов увидел на Знамени цифру 79, он остался доволен. Конфликт был улажен.

В этот же день - 20 июня - нашу группу со Знаменем Победы с Берлинского аэродрома проводил в Москву начальник политотдела Третьей ударной армии полковник (ныне генерал-лейтенант) Федор Яковлевич Лисицын.

Я первый раз в жизни летел самолетом, и мне было страшно. Самолет летел какими-то рывками, часто «проваливался» в какие-то ямы. Ну, думал, не убило меня на фронте, где сотни раз ходил в атаки, а вот здесь, очевидно, пришел конец. Но долетели благополучно, самолет приземлился в Москве. Москва! Столица нашей Родины. На нее смотрел весь мир.

В грозном сорок первом с трепетом думал каждый советский человек, да не только советский, а все добрые люди земного шара, - выстоит ли Москва? Москва не только выстояла, а готовит к 24 июня 1945 года свой великий парад - Парад Победы над фашистской Германией.

Самолет немного пробежал, остановился, замолчали его двигатели. Кто-то из членов экипажа открыл дверцу самолета, и я увидел, что перед самолетом стоит строй войск. Только потом понял, что это почетный караул встречает Знамя Победы! Церемония встречи для меня лично прошла словно в каком-то угаре. Музыка. Команды. Военный марш. Корреспонденты. Фоторепортеры. Машины и машины. Я пришел в себя только тогда, [175] когда нашу группу какие-то офицеры и корреспонденты специальным автобусом доставили в Ворошиловские казармы, где уже целый месяц готовились сводные полки всех фронтов к Параду Победы.

Вечером 22 июня нас одели в новую форму - первую послевоенную парадную форму.

О подготовке и проведении Парада Победы очень подробно написано в книге генерала армии С. М. Штеменко «Генеральный штаб в годы войны». Я приведу из этой книги только отдельные выдержки, которые касаются Знамени Победы. На странице 403 он пишет: «...Знамя Победы, водруженное на рейхстаге, приказали доставить в Москву с особыми воинскими почестями. Утром 20 июня начальник политотдела 3-й ударной армии полковник Ф. Я. Лисицын на аэродроме Берлина торжественно вручил его Героям Советского Союза старшему сержанту Съянову, младшему сержанту Кантария, сержанту Егорову, капитанам Самсонову и Неустроеву. В тот же день они прибыли на Центральный аэродром столицы. Здесь Знамя Победы было встречено почетным караулом войск Московского гарнизона...»

«...На парад мы предлагали вывести по одному сводному полку в 1000 человек от каждого действующего фронта, не считая командиров. Сводный полк должен был представлять все виды вооруженных сил и рода войск и выйти на Красную площадь с 36 боевыми знаменами наиболее отличившихся соединений и частей данного фронта. Всего на парад предстояло вывести 11 сводных фронтовых полков (в том числе один сводный полк Военно-Морского Флота) при 360 боевых знаменах. Помимо того, к участию в параде предлагалось привлечь военные академии, военные училища и войска Московского гарнизона. Знамя Победы, реявшее на куполе рейхстага в Берлине, по нашим соображениям, следовало поставить во главе парадного шествия и чтобы несли и сопровождали его те, чьими руками оно [176] было водружено над столицей гитлеровской Германии, - М. В. Кантария, М. А. Егоров, И. Я. Съянов, К. Я. Самсонов и С. А. Неустроев.

24 мая, как раз в день торжественного обеда, мы доложили все это Сталину. Наши предложения он принял, но со сроками подготовки не согласился. «Парад провести ровно через месяц - двадцать четвертого июня», - распорядился Верховный...»

Мне 22 июня - накануне генеральной репетиции - этот план был знаком. Я всю ночь на 23 июня не спал. Гордился. Волновался. Шутка ли, мне, двадцатидвухлетнему пехотному капитану, доверяется идти во главе Парада Победы. Это же приказ самого Сталина!

Утро 23 июня. На Тушинском аэродроме генеральная репетиция Парада Победы. Сводные полки фронтов во главе со знаменитыми полководцами стояли в четком строю. Командовал парадом маршал Рокоссовский. Принимал парад маршал Жуков.

Музыка заиграла военный марш, забили барабаны... Звуки военного марша и бой барабанов громкие, четкие. Содрогнулся воздух... Казалось, что весь мир, все люди земли слышат и видят непобедимую силу моей Отчизны!

Я шел впереди, высоко нес Знамя Победы. Шел, как мне казалось, четким строевым шагом. Прошел мимо трибуны, где было высшее командование во главе с маршалом Жуковым. Бетонная дорожка, по которой шел, была длинная. Где остановиться или где повернуть, мне никто не сказал. Иду и чеканю шаг, особенно левой ногой, правая на фронте была перебита, болела, я ею ступал осторожно. Зато левая нога по асфальту стучала так, что удары отдавались в моей голове.

Ассистенты идут за мною. Я слышу их шаги. Иду... Но когда и где мне остановиться? Не знаю. Идти дальше - сомневаюсь. Остановиться - боюсь. Устал. Руки больше не держат древко Знамени - окостенели. Поясницу [177] разломило. Ступня левой ноги горит огнем, правая нога не шагает, а волочится по дороге. Решил остановиться. Посмотрел назад и кровь ударила в голову. Я от Карельского сводного полка оторвался метров на сто!

Не успел еще осознать происшедшего, как по боковой дорожке ко мне подъехал на машине какой-то полковник и передал:

- Маршал Жуков приказал Знамя завтра на парад не выставлять. Вам, товарищ капитан, надлежит сейчас же на моей машине Знамя отвезти в Музей Вооруженных Сил и передать на вечное хранение, а вы в Ворошиловских казармах получите пропуск на Красную площадь. Будете смотреть парад в качестве гостя.

Я не обиделся, что не буду участником Парада Победы, но про себя подумал: «Как в атаку идти, так Неустроев первый, а вот на парад - не гожусь».

К такому великому событию наша группа действительно была не подготовлена. Сводные полки фронтов целый месяц занимались строевой подготовкой, а наша группа никакой подготовки не имела. Лично я, которому предполагалось открывать Парад Победы и идти впереди сводных полков, никогда под музыку не ходил. Да и строевой подготовкой мне заниматься не пришлось. Заканчивал ускоренное военное училище, четыре года в боях... какая уж там строевая. Но зато 24 июня 1945 года мне посчастливилось от начала и до конца видеть Парад Победы!

Сводные полки идут торжественным маршем в том порядке, в каком располагались наши фронты с севера на юг. Десять фронтов - десять сводных полков и одиннадцатый полк Военно-Морского Флота. В каждом полку по тысяче человек и по тридцать шесть знамен. Первым шел Карельский фронт во главе с маршалом К. А. Мерецковым. Ленинградский - с маршалом Л. А. Говоровым. Далее полк 1-го Прибалтийского [178] фронта, возглавлял его генерал армии И. X. Баграмян. Перед сводным полком 3-го Белорусского фронта шел маршал А. М. Василевский. Полк 2-го Белорусского вел генерал-полковник К- П. Трубников, полк 1-го Белорусского фронта возглавлял генерал-лейтенант И. П. Рослый, а впереди шел заместитель Г. К. Жукова - генерал В. Д. Соколовский.

В четком строю идет особая колонна Войска Польского во главе с начальником Генерального штаба Польши В. В. Корчиц. За ним шел 1-й Украинский фронт с маршалом И. С. Коневым. Знамя 1-го Украинского фронта нес трижды Герой Советского Союза А. И. Покрышкин. Полк 4-го Украинского вел генерал армии А. И. Еременко. За ним 2-й Украинский с маршалом Р. Я. Малиновским, 3-й Украинский с маршалом Ф. И. Толбухиным и замыкал сводные полки фронтов полк моряков, впереди которого шел вице-адмирал В. Г. Фадеев.

Под бой барабанов появляется колонна с двумя сотнями фашистских знамен, которые бросают к подножью Мавзолея. Далее шли военные академии, конница, артиллерия, танки. Парад длился два часа.

Шел дождь, временами поливал как из ведра. Но я не обратил на это внимания. С замиранием сердца смотрел на маршалов и генералов, грудь которых была увешана боевыми орденами. Смотрел на гордые и счастливые лица солдат, тех русских богатырей, которые разгромили сильнейшего врага, завоевали Победу. Принесли Мир. Это они, которые идут сейчас в парадном строю по Красной площади, и их боевые товарищи четыре года смотрели смерти в глаза. С перебитыми ногами лежали за пулеметом, обливались кровью, но не покидали свой окоп до последнего дыхания. Это они сотни и сотни раз ходили в атаки. Они спали в нише траншеи, когда выпадет минута затишья, спали и в придорожном кювете, когда дадут десятиминутный привал. [179]

Русский солдат перенес все! Сними перед ним шапку и поклонись низко. Он это заслужил.

* * *

Вскоре после Парада Победы Главное политическое управление направило меня на два месяца на Урал. Мне поручили от имени фронтовиков поблагодарить рабочих заводов за боевую технику, которую они давали фронту, отчитаться перед земляками.

Я ехал туда, где не был четыре года... Поезд в Свердловск пришел ночью. Я вышел на перрон вокзала. Хотел ждать рассвета, когда пойдут автобусы, но передумал. От вокзала до Березовска двенадцать километров. Там отец, мать, сестры и брат, которые и не подозревают, что я рядом, в Свердловске. Решил идти пешком.

Из Ленинского поселка, где в 1938 году получили квартиру, где мать говорила: «Хоть бы духовка хорошо пекла», родителей переселили в частный домишко, а в тех новых бараках, построенных за три года до войны, в 1942 году открыли госпиталь. Я шел, нет, не шел, а бежал к родительскому дому... Было раннее утро. Березовский еще спал. Вот наконец дом. Ставни окон закрыты, ворота тоже оказались на запоре. Легонько, дрожащей рукой, постучал... Тишина. Постучал вторично... Наконец слышу недовольный, еще сонный голос матери, своей родной матери: «Хто там в такую рань?» - «Мама... открой!» В доме раздался страшный крик... «Отец, отец, - кричит взволнованная мать, - там, кажись, Степанко!» - «Где? Кто?» - сдавленным голосом, в испуге переспросил отец. Захлопали двери, заскрипели ворота. Перегоняя один другого, на улицу выбежали в нижнем белье отец с матерью, Катя с Паней и четырнадцатилетний братишка Володя... Трудно написать о той встрече - плакали и обнимались. Рассматривали друг друга: то как бы со стороны, закинув назад [180] голову, то в упор. Долго стояли на улице. У соседей застучали ставнями. Кто-то по пояс высунулся в окно. «Ну, пойдем в дом, проходи, сынок», - говорили наперебой отец с матерью и подталкивали меня к воротам...

Сестры ушли на работу. Отец стал собираться в магазин и на базар. Матери он говорил: «Ведь надо, мать, что-то купить...» - «Иди, иди, отец, может быть, что-нибудь и достанешь...»

Володя сидел у меня на коленях, мать на табурете против меня. Расспрашивали обо всем: не болят ли мои раны? На сколько приехал? Расспросам не было конца. Мать немного помолчит, приложит фартук к мокрым от слез глазам и снова начнет.

- О том, что ты, Степа, взял Гитлера логово, я первый раз услыхала еще пятого мая от бабушки Марфы, наверно, помнишь ее, которая перед войной была сторожихой в клубе. Вот она утром этого пятого мая встретила меня на улице и говорит: «Евгеньевна! Слышала чо про твово-то сына говорили седня по радио?» - «Нет, - отвечаю. - Радио у нас месяц молчит». - «Ну дак вот, Евгеньевна, - продолжала Марфа, - твой-то Степан чо-то на фронте сделал, он какой-то начальник». - Я Марфе отвечаю, что он у меня капитан. Командует батальоном. - «Нет, - говорит Марфа, - не об етом сказывали... я не помню, уж там были какие-то мудреные слова. Одним словом, Евгеньевна, твой сын стал каким-то уж шибко большим начальником».

Слушая рассказ матери, я от души смеялся. Так не смеялся четыре года.

Бабушка Марфа об этой передаче говорила всем и на всех перекрестках. В Березовском кое-кто ее новость истолковал по-своему, были и такие кривотолки березовских старушек:

- Степка-то Неустроев опять что-то натворил, Марфа сама слышала по радио. Он что-то там взял... [181]

- Ничего нет удивительного, - твердили другие, - от него все можно ожидать. Ведь мы помним, каким отчаянным он был до войны...

Мать рассказала о том, что последнее письмо, которое я писал 3 мая из рейхстага, получили второго или третьего июня. А война после 3 мая шла еще шесть дней, и мои родные много пережили, много передумали - жив ли? Сколько полегло на фронте людей в последние дни!

Она рассказала и о том, как 15 мая приехали к ним домой из горкома партии и горвоенкомата. Впервые от них узнали, что я штурмовал рейхстаг и участвовал в водружении Знамени Победы. А на вопрос родителей - жив ли? - они ответили: «Наверно, жив». Об этом никто не знал. И вот я живой. Сижу за родительским столом. Не прошло и часа - вернулся отец. Он коротко рассказал, что по дороге встретил Жильцова - председателя горисполкома, сказал о моем приезде.

Часов в двенадцать приехали работники горкома партии во главе с первым секретарем Дмитриевым, военком капитан Мурашкин и Жильцов с работником исполкома Л. Бляхером.

Стол был накрыт во дворе. Первый тост подняли за нашу Ленинскую партию! Выпили за Сталина, за Победу! За фронтовиков и рабочий класс, которые не жалели сил и жизни во имя Победы!

На второй день я представился работникам горкома партии и горисполкома.

Позвонили в Свердловский обком партии. Мне разрешили десять дней отдохнуть, после чего я должен явиться к ним. За четыре года первый раз был свободен. Никаких обязанностей. Не терпелось навестить своих друзей и знакомых.

Сашу Пономарева, который был у меня заместителем в сорок третьем году, застал дома. Вместо руки у него был протез. Пошли с Сашей по улицам Березовского. [182]

Зашли к родителям Вани Шабардина... убит. Мать Миши Кобелева, увидев меня, еле-еле выговорила: «Степонька, а ведь Мишенька мой убит еще в сорок первом, под Москвой. Спасибо тебе, что зашел, не забыл старуху. Ваня Мартынов убит. Венка Галошин убит. Миша Колпаков убит».

К кому бы ни зашел, слышу одно и то же страшное слово - убит... Многие десятки моих довоенных друзей погибли. Березовский сразу показался мне каким-то тихим и опустевшим. Оставшиеся дни отпуска я провел с Сашей Пономаревым. Ходили на реку Пышму рыбачить. Купались в Чистом разрезе [Разрез - глубокий водоем вроде озера]. Собирали в лесу грибы и ягоды. Вспоминали сорок второй год: как строили ротную баню, как стояли в обороне под Белью, и без конца, с мельчайшими подробностями говорили о 16 февраля сорок третьего года, о наступлении на Рамушевский «коридор», где Саше оторвало руку, а мне перебило правую ногу. Вспомнили свою роту, перебрали поименно всех - кто жив, кто убит.

Навестил я своего наставника - Филиппа Феоктистовича Васильева. Он штурмовал Зимний дворец. Большевик. В гражданскую войну командовал партизанским отрядом. В довоенные годы в Ленинском поселке заведовал клубом. Он сумел привлечь нас, подростков, к себе. Интересно рассказывал о том, как воевали с Колчаком, как брали Уфу и, конечно, о штурме Зимнего. Мы его полюбили и тянулись к нему. Многие из нас мечтали походить на него. А вот сейчас я рассказывал о фронте, о штурме рейхстага, он внимательно слушал. Здесь же сидела его семья. До глубокой ночи продолжался у нас разговор.

В гражданскую войну Филипп Феоктистович был тяжело ранен. Раны мучили его всю жизнь. Стал инвалидом первой группы. Определили пенсию. [183]

- Хорошо, что старшие дочери - Нина и Роза - работают, а то бы с такой семьей было тяжело, - говорил старый партизан. - Сейчас, - продолжал он, - устраивается в детский садик младшая - Лида.

Я посмотрел на нее... Она покраснела и опустила голову. Жена Филиппа Феоктистовича - Екатерина Васильевна, у которой я учился в четвертом классе, шутливо погрозила мне пальцем...

Вскоре мы с Лидой поженились. Совместная жизнь с Лидией Филипповной подходит к сорока годам. У нас сын, Юрий. Он офицер, служит в Советской Армии. Дочь, Таня, работает на крупном заводе техником-конструктором. Растут внуки: Виктор, Андрей, Саша, внучка Оля.

В Свердловском обкоме партии мне составили план встреч с рабочими заводов. Посчастливилось встретиться с десятками прославленных заводских коллективов, которые своим трудом ковали Победу, обеспечивали фронт боевой техникой. На всех заводах с волнением слушали о берлинских боях, о штурме рейхстага. От имени фронтовиков, как было мне приказано в Главном политическом управлении Советской Армии, я благодарил их за героизм, проявленный в труде. Это действительно был героизм! Люди работали по двенадцать - четырнадцать часов в сутки. Приходилось иногда спать у станка, неделями не уходили домой. Кадровые рабочие, без которых не мог обойтись тыл, подготовили хороших специалистов из подростков и бывших домохозяек.

Более месяца я ездил по Уралу: из района в район, с завода на завод. В конце командировки в обкоме партии попросил разрешения на пять дней съездить в деревню Талицу. Здесь так же, как на заводах, увидел самоотверженный труд своих земляков. Работали женщины на тракторах и комбайнах. Работали старики и дети... [184]

- Все мы отдали фронту. Сами едим картошку и ту недосыта, - говорили они, когда у меня с ними заходил разговор по душам. - Но это бы ничего, - продолжали колхозники, - горе людское в другом... Мало вернется домой... единицы, почти в каждом доме похоронки. Вот в чем беда.

Я бродил по окрестностям деревни и любовался природой. За околицей стеной стояли вековые сосны, высокие стволы деревьев прямые, как свечки. Влево от бора в трех километрах блестело Таушканское озеро, противоположный берег его почти не виден. Справа тянулись знаменитые талицкие заливные луга. В противоположной стороне простирались поля, поспевала рожь. Глядя на неописуемую красоту и богатство, думал.

- Нет, господа «мировые завоеватели», вам этого мы никогда не отдадим!

В конце августа кончилась моя командировка. Попрощался с родными, друзьями и со своим Уралом, уехал к месту службы, в Германию.

3-я ударная армия стояла на демаркационной линии с англичанами. Штаб армии на реке Эльбе, в городе Магдебурге. 150-я стрелковая Идрицко-Берлинская ордена Кутузова II степени дивизия находилась в районе города Аранзее.

Вскоре меня перевели в 469-й стрелковый полк. Здесь я встретил артиллеристов, с которыми участвовал в боях на высоте «Заозерной», капитана Николая Фоменко и лейтенанта Ивана Клочкова. На груди у обоих Золотые Звезды Героев Советского Союза. Зашел в штаб, представился командиру полка полковнику Мочалову. Его я знал по боям в Шнайдемюле и Померании.

В войсках я служил более года - до декабря 1946 года. Батальон был моим старым знакомым - я им командовал в сорок четвертом - в Латвии. Ветеранов почти [185] не осталось. Из тридцати двух офицеров уцелело трое: капитан Чепелев - начальник штаба, капитан Лебедев - командир пулеметной роты и старший лейтенант Жидель - командир санитарного взвода. Штаб батальона стоял в небольшой деревушке, а штаб полка - в сорока километрах от нее. Служба на демаркационной линии мне показалась однообразной.

Аккуратная, чистенькая деревенька, дома под красной черепичной крышей, все похожи один на другой. Угрюмые, скучные. Заедешь в лес - сучки подобраны, никаких кустов и полян, весь лес как бы подмели хорошей метлой. Негде полежать, даже посидеть - один песок. Заедешь в деревню, на улицах кое-где увидишь молчаливого немца. Идет не торопясь. Вид деловой. Даже детворы не видно... Деревня пуста. Непривычна такая картина русскому человеку.

Тут невольно вспомнил свою Талицу: все люди куда-то спешат, чем-то заняты... Бегают, хоть и неважно одетые, но с веселым криком толпы мальчишек. Мчатся они по улице, поднимают пыль. Или тут же, на улице, начинают играть в чехарду.

А лес? Не то что в Германии. Наш лес и пахнет-то по-другому. Поляны - что пушистый ковер! Полевые цветы - просто захватывает дух. Да, это моя Россия! С каждым днем я все больше и больше по ней скучал.

В августе 1946 года меня неожиданно вызвали в отдел кадров Группы советских войск в Германии. Полковник Суворов, работник отдела кадров, направил меня на медицинскую комиссию для поступления в Академию имени Фрунзе. Комиссия меня «забраковала» - по состоянию здоровья. Вернулся в батальон. Написал рапорт, демобилизовался. Новый, 1947 год встречал на Урале.

Нахожусь в отставке более двадцати лет, но отставка не отдых, как в молодости думалось мне. Считал, [186] что человек в отставке лежит на диване и читает газеты. Вечером играет в домино и смотрит телевизор. На самом деле отставники моего поколения, которые прошли суровые испытания Великой Отечественной войны и имеют огромный жизненный опыт, это в первую очередь активные работники идеологического фронта. Они ведут военно-патриотическую работу с молодежью, воспитывая ее в духе беззаветной любви к своей социалистической Родине. Я тоже принимаю участие в этой работе. А началось с того, что в Свердловской областной организации общества «Знание» мне предложили прочитать несколько лекций. Выступал я в молодежных общежитиях, в цехах заводов и фабрик во время обеденных перерывов. Рассказывал о штурме рейхстага, других событиях военной поры. Постепенно входил в тонкости лекторской работы. Было приятно, что слушатели смотрят на меня, а не на часы. Это воодушевляло.

Вскоре доверили выступать в клубах и дворцах культуры. Помню Дворец культуры Нижнетагильского вагоностроительного завода. Зал на 1200 человек заполнен до отказа, даже в проходах поставили дополнительные стулья. Говорил о том, как четыре года шли к Победе. Полтора часа прошли быстро. В зале тишина. А когда закончил выступление, раздался гром аплодисментов. Я в то время был самым счастливым человеком. Хотелось работать и работать. У меня возникла потребность встречаться и говорить с людьми. По поручению Свердловского общества «Знание» побывал в каждом районе области. Затем меня командировали в другие города страны. Выступал в Хабаровском крае, в Бресте, в Коми АССР и Грузии. Объездил Северный и Южный Урал, Одесскую и Харьковскую области. Минск, Пенза и Краснодарский край, потом Москва и Подмосковье... Пятнадцать лет работы по путевкам общества «Знание». [187]

* * *

Приближался великий праздник - тридцатая годовщина Победы. В марте 1975 года участников штурма рейхстага: генерал-полковника в отставке Василия Митрофановича Шатилова, полковника в отставке Федора Матвеевича Зинченко, меня, бывшего командира роты Илью Яковлевича Съянова - пригласили в город Сухуми. Мы с радостью поехали в гости на родину нашего славного однополчанина - Милитона Варламовича Кантария. Очень сожалели, что не приехал Егоров, он болел и лежал в госпитале.

Как мы постарели за тридцать лет! Стали седыми, но стоило заговорить о войне - и словно груз лет с плеч сбросили. В памяти всплыл каждый военный день и каждый бой со всеми его подробностями. И как будто это было не 30 лет назад, а вчера.

В Сухуми тоже состоялись десятки встреч - в школах и организациях, на заводах и стройках. Были в колхозах на чайных плантациях. Возлагали венки к памятникам. Сухумский горком партии и горисполком организовали общегородской митинг, в котором приняли участие десятки тысяч горожан и делегаты со всей республики. Солнечная Абхазия оставила приятные воспоминания. В заключение нам оказали великую честь - в торжественной обстановке зачитали решение Сухумского горисполкома и каждому вручили удостоверение Почетного гражданина города.

Пригласили нас и в город Сочи, а затем в Москву, где готовились съемки «Голубого огонька» в честь тридцатилетия Победы. [188]

Много лет спустя

Ветераны 150-й Идрицко-Берлинской ордена Кутузова стрелковой дивизии, особенно после тридцатилетия Победы, почти ежегодно встречаются в Москве, где они шефствуют над 247-й московской школой.

После окончания войны мы, солдаты Великой Отечественной, разъехались во все концы нашей необъятной Родины. Приступили к мирному созидательному труду. В работе, в повседневных житейских и производственных хлопотах как-то не заметили, что потеряли между собою связь. Война уходила все дальше и дальше.

Глядя на седые виски, невольно вспоминали молодость - бои и походы, фронтовых друзей и товарищей. Возникла потребность встреч с молодостью - встреч с теми людьми, с которыми делили радости и невзгоды. В эту пору началось движение по розыску фронтовиков. Это благородное дело взяли в свои руки «красные следопыты» - задорные и любознательные молодые сердца. Благодаря их помощи был создан комитет ветеранов и нашей 150-й дивизии.

Встречи ветеранов дивизии проходили в школе. С каким восторгом пионеры и комсомольцы воспринимали каждое наше слово - трудно это передать. На их лицах можно прочитать гордость за нашу партию, которая вела нас к победе, гордость за наш славный советский народ...

Особенно волнующая встреча произошла в апреле 1980 года. Съехались сотни ветеранов прославленной 150-й дивизии.

Эта встреча на всю жизнь останется в моей памяти.

Вспомнили всех и как будто побывали в своей молодости. [189]

Вспомнили капитана Владимира Николаевича Макова и его боевых друзей, Василия Фамильского, Сашу Лисименко и Михаила Минина, вспомнили танкиста Николая Степановича Мосина - он начальник цеха в городе Березовском. Очень жалели, что по состоянию здоровья не приехал старшина Михаил Иванович Дронин.

Из года в год редеют наши ряды, годы неумолимо берут свое...

Но живые продолжают свою фронтовую дружбу.

* * *

Торжественно отметил наш народ тридцатую и сороковую годовщины Победы над гитлеровской Германией. Мы, которые восемнадцатилетними защищали Родину, успели постареть - ушли в отставку. На смену пришло новое поколение, наши дети и внуки. Ветераны спокойны, судьба нашей Родины в надежных руках! И мы на склоне лет своих окидываем взором пройденный путь с чувством выполненного долга перед своим Отечеством.

Содержание