Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Высоты надо брать

1 марта в бою за деревню Поплавы я был ранен в левую руку. Ранение, правда, нетяжелое, но командир санитарной роты лейтенант Иван Нестеренко настоял, чтобы меня эвакуировали.

Лежал в армейском полевом госпитале, который находился недалеко от линии фронта.

Вместе со мной был тяжело ранен 18-летний комсомолец Володя Валенюк, снайпер роты. Только в 1985 году, на Параде Победы, мы встретились в Москве. Володя - инвалид второй группы. Он воевал год, успел уничтожить 18 фашистов.

3-я ударная армия подошла к реке Великой, но началась весенняя распутица, и войска перешли к обороне.

В конце апреля рука зажила, и меня выписали из госпиталя. Без труда разыскал штаб 150-й, расположенный [59] в густом хвойном лесу. Дивизия стояла во втором эшелоне армии. Она получила большое пополнение и укомплектовывалась.

Но в 756-й полк я не попал. Доказывал, что имею полное право вернуться в свою часть, однако начальник штаба дивизии был непреклонен.

Направляюсь в 469-й стрелковый полк заместителем командира второго стрелкового батальона к прославленному майору Ивану Васильевичу Колтунову. Комбат встретил меня без особых восторгов, осмотрел с ног до головы и сказал что-то невнятное, вроде: «м-д-а-а».

Конец апреля и начало мая прошли в работе - строили второй эшелон обороны. Перекидали десятки тысяч кубометров земли. Отрыли до восьмидесяти километров траншей и ходов сообщения. Строили дзоты и блиндажи...

Бойцы стали настоящими строителями, а офицеры - прорабами. Командиры рот до поздней ночи составляли расчеты на потребное количество строительных материалов, шанцевого инструмента, делали чертежи блиндажей и дзотов, а утром, до начала работы, собирались у комбата.

Иван Васильевич молча, внимательно, как начальник строительного треста, рассматривал чертежи, схемы и заявки. Некоторые утверждал сразу и вручал ротному со словами: «Хорошо, иди работай». На других делал поправки, тыкал карандашом в бумагу и говорил ротному: «Ну что это у тебя? Ну на что это похоже? Иди переделай и через тридцать минут покажешь».

Майор Колтунов обладал исключительной выдержкой и терпением. Он не кричал на своих подчиненных, не стучал кулаком по столу, а спокойно, по-деловому добивался, чтобы командиры всех степеней, как выражался он сам, «шевелили мозгой».

В первые дни моего пребывания в батальоне мы присматривались друг к другу и как-то незаметно сдружились. В свободные минуты комбат часто говорил: [60]

- Вот закончится война, уеду куда-нибудь в лес и займусь пчелами. Там тихо, а какой воздух!..

Забегая наперед, скажу, что после войны комбат еще долго служил в армии. В 1950 году в звании полковника ушел в запас и, действительно, занялся пчеловодством. Окончил сельскохозяйственный институт, поступил в аспирантуру, стал кандидатом наук.

Сколько у этого человека было силы воли, сколько трудолюбия! Он не умел сидеть без дела, вечно что-то планировал, ходил, проверял, требовал и учил.

* * *

Вечером 12 мая все командование батальона вызвали в штаб полка. Полковник Николай Николаевич Больший был озабочен. Поздоровался за руку с Колтуновым, с начальником штаба капитаном Иваном Васильевичем Кузнецовым, замкомбата по политической части капитаном Николаем Ганченко. Потом подошел ко мне, сжал руку и как-то с оттяжкой тряхнул вниз. Я чуть было не присел от нестерпимой боли, но удержался. Полковник посмотрел сначала на меня, затем обратился к майору Колтунову.

- Ну как твой заместитель, не жидковат?

У меня от этого вопроса выступил пот на лбу, хотел ответить, что «жидковатость» проверяют в бою, а не таким образом, но промолчал.

Вскоре к штабу полка подошел «газик». Из машины вышел начальник политотдела дивизии полковник Николай Ефимович Воронин, которого мы часто видели и на передовой, и на привале среди солдат. Он пользовался огромным авторитетом и уважением. С улыбкой подошел ко мне, справился, не беспокоит ли последнее ранение, как приживаюсь на новой должности. Неприятный вопрос командира полка улетучился сам по себе, и я почувствовал, что нахожусь в своей семье. [61]

С Ворониным приехал незнакомый полковник, и он заговорил первым:

- Значит, этот батальон, Болынин, у тебя будет проводить показное учение?

- Так точно, товарищ командир дивизии.

Так вот он какой, наш новый командир 150-й дивизии.

Начинаю его сравнивать с Яковлевым. Первое впечатление о Шатилове Василии Митрофановиче сложилось неважное: говорил глухим голосом, как-то в нос, а главное, что сразу бросилось в глаза, он больше говорил, чем слушал. «Как видно, самоуверен, - шепнул мне Ганченко. - Или чересчур толковый, или плох». Перед батальоном командование дивизии и полка поставило сложную и ответственную задачу: «Сегодня ночью выдвинуться в лес, что на один километр восточнее высоты 211,0, и с утра приступить к боевой учебе». Требовалось к 17 мая подготовиться к проведению показного учения для командиров дивизии и полков 3-й ударной армии.

Из штаба полка вышли поздно вечером. По дороге комбат рассуждал:

- Нет, вы только представьте себе, что приедут командиры дивизий и командиры полков из всей армии и будут у нас учиться, как нужно наступать на хорошо подготовленную оборону противника. И это еще не все: на учениях будут командующий армией генерал-лейтенант Юшкевич и сам командующий фронтом генерал армии Еременко. А нрав у Еременко крутой...

Заблаговременно под личным руководством полковника Шатилова саперный батальон дивизии создал на высоте 211,0 сильно укрепленный опорный пункт «противника». Вырыли три линии траншей, построили двенадцать дзотов, а на обратных скатах - шесть вместительных блиндажей. Перед передним краем поставили в три ряда проволочное заграждение. Всюду расставили мишени.

Четыре дня шла упорная учеба. Атака следовала за [62] атакой. По двадцать - тридцать раз на день майор Колтунов возвращал роты на исходный рубеж, и все начиналось снова.

Гимнастерки на бойцах и командирах были мокрые, в сапогах хлюпала вода.

Наступило утро 17 мая. До рассвета батальон занял исходные позиции для «наступления». Приехал полковник Болынин и приказал майору Колтунову:

- С четвертой ротой пойдет в атаку капитан Неустроев, с пятой - начальник штаба капитан Кузнецов, с шестой - заместитель по политической части капитан Ганченко. Артиллерийским и минометным огнем будет управлять заместитель командира полка подполковник Алексеев совместно с начальником артиллерии полка капитаном Захаровым.

Такое решение командира полка пришлось не по душе Ивану Васильевичу. Он стал возражать, доказывать, почему не следует подменять командиров рот заместителями комбата.

Болынин вскипел:

- Ты что, Колтунов, не выполняешь мой приказ? Я тебя отстраняю от должности. Запомни, что боем управляет Алексеев.

Мне с Ганченко и Кузнецовым ничего не оставалось как идти в роты.

Метрах в пятистах позади исходных позиций к 10 часам собрались генералы, полковники, подполковники. Мне, как командиру четвертой роты, позвонил подполковник Алексеев:

- Приехал командующий фронтом. Через пять минут начинаем. Следи лично за серией красных ракет - сигналом атаки.

Что там было, в нашем тылу, о чем говорили генералы, я не знаю. Знаю одно, что второй батальон действовал на учениях, как в настоящем бою. Когда овладели третьей траншеей и перешли на преследование «отступающего [63] противника», все бойцы и командиры были мокрыми, с нас градом катился пот.

Продвинулись в глубину «вражеской» обороны километра на три и получили приказ: «Отбой!» Ночью спали мертвецким сном...

Утром в батальон приехало командование дивизии и полка. Полковник Шатилов и начальник политотдела Воронин провели разбор учения. Оценку мы получили отличную. Личному составу от имени командующего фронтом объявили благодарность. Нас попросили составить списки воинов для награждения ручными часами, которые генерал армии Еременко выдал отличившимся. Строительство второй линии обороны по восточному берегу реки Великой было закончено, и батальон, находясь в дивизионных тылах, получил возможность отдышаться. Жили по распорядку дня мирного времени. Во всех подразделениях прошли партийные и комсомольские собрания. Отличившихся в последних боях и на учении приняли в партию. Партийно-комсомольская прослойка была, как никогда, очень высокой - до пятидесяти процентов общей численности батальона. Огорчало одно - отсутствие в батальоне майора Колтунова. Полковник Болынин, как мне стало потом известно, сводил с Иваном Васильевичем какие-то старые счеты. Но командование и политический отдел дивизии представление командира полка не утвердили, и, к нашей радости, комбат вскоре вернулся на свою должность.

* * *

20 июня командование батальона вместе с командирами рот и спецподразделений вызвали на передовую. Предстояло пройти километров пятнадцать. Миновали Козий брод - приток реки Великой. Он был неглубоким, всего по колено, очевидно, поэтому и получил такое смешное название - Козий. Между холмов и высот, по [64] лощинам, обросшим стройными березами, где пели какие-то пичужки, вышли на опушку леса между двух озер. По опушке проходили наши траншеи, их занимали подразделения первого эшелона.

Озера соединены между собой протокой. Ширина протоки достигала пятидесяти, глубина местами - более двух метров. Серьезная водная преграда. От западного берега протоки не далее как в пяти-шести метрах начинались крутые скаты высоты 228,4.

Высота поросла редким кустарником. Кое-где на ней стояли изуродованные войной, без верхушек, вековые сосны.

В первой траншее, на наблюдательном пункте батальона Василия Иннокентьевича Давыдова, нас встретили командир полка и начальник штаба подполковник Уткин. Болынин посмотрел на часы:

- Да, ничего не скажешь - вовремя.

- Стараюсь исправиться, товарищ полковник, - ответил майор Колтунов.

Уткин и стоявший рядом с ним капитан Давыдов рассмеялись.

- Но-но, к делу! - оборвал их командир полка.

Подошел капитан Федор Алексеевич Ионкин со своими командирами. Появились командиры поддерживающих и приданных артиллерийских и танковых подразделений. Полковник Болынин очень грамотно, по-командирски ввел в обстановку. Был он настоящим военным. Вот только несколько грубоватым и не всегда справедливым.

- Высоту 228,4, или, как ее прозвали солдаты, «Заозерную», противник занимает в течение двух месяцев. С нее просматривается наше расположение на восемь-девять километров, местами до двенадцати. С овладением «Заозерной» мы лишим противника важного опорного пункта. Получим возможность ввести в бой крупные танковые и механизированные силы, то есть выйдем на [65] тактический простор. За высотой местность только слегка холмистая, а в основном ровная и позволит использовать в полном объеме всю боевую технику. Болынин сделал паузу.

- Но овладеть высотой нелегко. По скатам, обращенным к нам, имеются, как вы видите, траншеи. За обратными скатами, по сведениям нашей разведки, прочные блиндажи - в пять-шесть накатов. Соединяются они с траншеями, перекрытыми в два наката ходами сообщения. Обороняют высоту части пятнадцатой дивизии СС. На западных скатах «Заозерной» - дивизион минометов. Обороняющихся поддерживают два артдивизиона стопятидесятимиллиметровых орудий. Фашисты, прикрываясь протокой и прочной обороной, чувствуют себя спокойно. По наблюдениям воздушной разведки установлено, что фашисты днем за высотой свободно отдыхают, даже загорают. Правда, ночью все траншеи и пулеметные точки занимаются войсками. Днем остаются наблюдатели и дежурные пулеметчики.

Полковник снова умолкает, потом говорит с расстановкой:

- Поэтому будем наступать не в семь-восемь часов, как обычно, а в десять. Разведкой установлено точно, что фашисты с девяти до десяти завтракают, после завтрака у них перекур. Вот и дадим им прикурить.

Он взглядом обратился к командиру дивизиона «катюш». Все рассмеялись. Высота «Заозерная» показалась не такой уж страшной.

Поступил боевой приказ: «Второй батальон майора Колтунова с ротой танков Т-34 при поддержке артиллерийского дивизиона и дивизиона «катюш» наступает в первом эшелоне с задачей - овладеть высотой и закрепиться на ее западных скатах. Батальонам Давыдова и Ионкина находиться в траншеях исходного положения и быть готовыми развить успех первого эшелона полка».

Перед рассветом 22 июня роты бесшумно, с соблюдением [66] строжайшей маскировки заняли свои места. За протокой высилась «Заозерная».

Поднялось солнце. Тихо. Настолько тихо, что слышим, как в кустах порхают птицы. Становится тепло, даже жарко. Стрелки часов медленно подходят к десяти.

И тут началось. На высоту полетели, как раскаленные головешки, снаряды «катюш». Заухали пушки. Захлопали минометы. «Заозерную» заволокло дымом и пылью.

Минут через десять по нашим траншеям ударила немецкая артиллерия.

Земля и, кажется, даже небо закачались и застонали. Фашисты поставили неподвижный заградительный огонь по протоке. Мины ровной лентой ложились одна к другой. Как же теперь пройти через стену раскаленного металла, через протоку, как вскарабкаться по крутым скатам «Заозерной» и достичь траншей? Но ведь такое встречалось и раньше... Встречалось! И мы проходили. Пройдем и теперь!

С командного пункта полка взвивается серия зеленых ракет - сигнал атаки!

- За Родину!..

Вслед за ротой, которую вел знакомый мне по полевому госпиталю старший лейтенант Григорий Сергеевич Решетняк, батальон бросился вперед.

Я вместе с комбатом нахожусь на НП и слежу за ротами. Иван Васильевич берет телефонную трубку, не кричит, как кое-кто в этот момент, а медленно, негромко, но с силой выжимает не из груди, а из самого сердца:

- Семь-де-сят пя-тый, о-го-нь по объ-ек-ту че-тыре! Кладет трубку и тут же поворачивается к представителю танкистов:

- По-ра-а... Ган-че-нко, в пя-тую, Не-уст-ро-ев, в че-твер-тую.

Перед тем как выскочить из траншей, я в бинокль [67] беглым взглядом пробежал расстояние в полтора километра от одного озера до другого. Вижу: Гриша Решетняк, размахивая пистолетом, бежит по склону «Заозерной» к первой траншее, до нее не более ста метров. За ним, в нескольких шагах, жидкая цепь его роты. На левом фланге шестая рота, преодолев протоку, поднимается по скату. Пятая залегла на том берегу. Понятно, почему комбат послал туда заместителя по политчасти Ганченко, - он поднимет, сомневаться не нужно! Смотрю на левый фланг. Четвертая рота тоже ложится. Надо бежать!

Я и сам не заметил, как переплыл протоку, достиг берега. Командир роты капитан Ромашов тяжело ранен.

Напрягая голос, командую:

- Ро-та-а, за мной... в а-та-ку - впе-р-е-е-е-д!

На мгновение приостанавливаюсь, стою в полный рост. Вижу, как встает один, второй, третий... Рота поднялась!

В траншеях убитые - наши и немцы. Стонут раненые. Здесь уже прошла рота старшего лейтенанта Григория Решетняка. Бой идет во второй и третьей траншеях. Рота понесла значительные потери и выдыхается. Требуется помощь.

Батальон тремя стрелковыми ротами проскакивает через траншеи и выходит на западные скаты «Заозерной». За нашей спиной, в траншеях, слышатся только отдельные выстрелы.

Высота взята!

Но по протоке и всему восточному скату немцы ведут минометный огонь и с каждой минутой его усиливают - уплотняют. В воздухе показались «мессеры».

Переместился штаб батальона. Колтунов уже поблизости в каком-то окопе на западном скате высоты. Как и перед атакой, сосредоточенный и собранный, он командует внушительно и властно:

- Свя-зи-сты, свя-зь с ро-та-ми... [68]

Еще через минуту следует команда:

- Окопаться! Сейчас последует контратака.

Рыли окопы, тянули связь, тащили пушки на прямую наводку, устанавливали танки для ведения огня с места. Минометчики вели пристрелку западного подножия высоты. На случай атаки они готовили неподвижный заградительный огонь.

Болынин ввел в бой батальон Давыдова. Он занял позиции левее нас. Немецкие самолеты бомбили наши ближние тылы - районы огневых позиций артиллерии.

К обеду после непродолжительной, но интенсивной артподготовки фашисты перешли в контратаку. С «Заозерной» мы имели хороший обзор, запад просматривался километров на десять. Было видно, как немецкие танки - я насчитал их до тридцати - развернулись на широком фронте и двинулись к высоте. За танками, примерно в двух километрах от нас, шла пехота. Ее видно как на ладони.

Наша артиллерия и минометы открыли огонь. Вражескую цепь заволокло дымом...

Перед вечером гитлеровцы снова предприняли атаку, но и она не имела успеха.

Ночь на 23 июня прошла спокойно. Люди немного отдохнули.

Батальон Ионкина составил второй эшелон полка и находился в немецких траншеях на восточных скатах «Заозерной». По замыслу командира полка, его можно было использовать как резерв для удара в случае прорыва противника.

Майор Колтунов занял под штаб батальона немецкий блиндаж - вместительный и прочный. Над головой шесть накатов толстых сосновых бревен. Правда, блиндаж имел один существенный недостаток - дверь смотрела на запад, в сторону противника, и в нее могли залетать немецкие пули.

Только забрезжил рассвет, фашисты открыли по высоте [69] огонь. Снаряды и мины ложились плотно. Стоял сплошной раскат грома. Все выло, и «Заозерная» словно качалась. Фашистская артподготовка шла минут тридцать. Но казалось, что она началась давно - как будто еще вчера.

Под прикрытием огня немецкие танки и пехота подошли к подножию высоты. Когда фашисты перенесли огонь в глубину нашей обороны, наступавшие были уже на скатах «Заозерной» - не далее чем в двухстах метрах от нашей траншеи. Танки стали обходить высоту справа и слева. Пехота лезла на гребень.

Отряхиваясь от земли и песка, со дна окопов поднимались бойцы и командиры. Все ждали команды.

Фашисты подошли ближе... Вот они уже в ста пятидесяти метрах... вот в ста двадцати...

- Огонь! Огонь!

Трескотня автоматных очередей, рев «катюш», уханье орудий прямой наводки. Все смешалось.

Не более чем с полсотни немцев, и то в разных местах, добежали до наших траншей и были уничтожены гранатами.

Дым рассеялся. Перед нами никого нет. Контратака отбита.

Показались немецкие самолеты, они развернулись и пошли в пике на высоту «Заозерную». Опять всколыхнулась земля. После авиационного удара последовал артиллерийский налет. Командир дивизии ввел в бой 674-й стрелковый полк подполковника Пинчука Алексея Ивановича, бывшего комбата 151-й бригады.

Наш батальон редел, и район обороны был сокращен. Теперь мы занимали только северную часть высоты и правым флангом упирались в озеро Хвойно.

Полковник Шатилов перенес наблюдательный пункт дивизии на «Заозерную». Я несколько раз видел, как он обходил позиции рот, подбадривал и давал советы командирам. Ходил по траншеям в полный рост, не пригибаясь, [70] а они по западному скату были мелкие - не успели отрыть до полного профиля. Чувствовалось, что комдив человек отменной смелости. Мы, командиры, как-то сразу изменили к нему отношение.

Немцы после очередного артналета снова пошли в атаку. На этот раз, не считаясь с потерями, они бросали в бой все новые и новые силы. И им удалось пробить брешь на правом фланге четвертой роты. Гитлеровцы обошли высоту и устремились к переправе, наведенной саперами сегодня ночью.

Но четвертая рота продолжала обороняться. Бой дошел до рукопашной схватки. Силы, однако, были неравными - немцы бросили в прорыв до усиленного батальона с танками.

От защитников правого фланга почти никого не осталось - погибли. К прорыву подходят свежие немецкие подразделения.

Создалось критическое положение.

И тогда по приказу Шатилова 674-й полк пошел в контратаку. Противник не выдержал и начал отходить. Но отходил он от рубежа к рубежу планомерно, оказывая упорное сопротивление. Требовался еще один толчок, еще нажим, хотя бы небольшой, чтобы обратить противника в бегство.

Это отлично понимал майор Колтунов. Он стремительно выпрыгнул из траншеи и повел батальон во фланг отходящего врага. Удар получился неожиданным - фашисты, бросая пулеметы, оставляя орудия, побежали.

Фашистские потери за 22 и 23 июня исчислялись уже тысячами убитых и раненых, но и мы потеряли немало.

Перед рассветом нам принесли завтрак. Роты пополнили боеприпасами. В нашей штабной землянке поставили три ящика ракет, по сто штук в каждом, и ведро бензина, который служил вместо керосина для освещения. [71]

Перед входом в землянку была широкая, обрушившаяся от огня траншея. Чтобы она стала наполовину уже, заставили ее катушками телефонного кабеля. Колтунов распорядился:

- Бензин и ящики с ракетами поставить тоже в проход.

Хотели было уже завтракать, как на правом фланге опять застрочили пулеметы, затрещали автоматы. Комбат послал меня выяснить обстановку.

Не успел я добежать до роты, как стрельба стихла. Исполняющий обязанности командира четвертой роты младший сержант Николай Степанович Солодовников доложил:

- Немцы показались, да скрылись.

- Много?

- Человек пять.

Я вернулся в штаб. Начали завтракать.

Было совсем тихо, и вдруг - в проходе перед дверью землянки разрывается снаряд. Осколками никого не задело, а телефонные катушки, ракеты, бензин взрывной волной забросило в блиндаж. Бензин вспыхнул, ракеты из ящиков высыпались и стали рваться, а их 300 штук! Телефонный кабель, облитый бензином, загорелся... Мы сначала не могли понять, что произошло, все было как во сне. Выскочить из блиндажа невозможно, окон нет - одна дверь, а в ней бушует пламя, рвутся ракеты... Я был ослеплен и потерял сознание.

В медсанбате узнал: сильно обгорели комбат и капитан Ганченко, у моего ординарца Мити Кашутина ампутировали обе руки.

Я тоже пострадал изрядно: обгорели лицо и руки, ничего не видел. Думал, что ослеп. Только через месяц, когда стала сходить корка, у правого глаза образовалась узкая щель, через которую просочился мутный свет. Был рад и этому.

Лежал в госпитале в городе Осташкове, который [72] летом сорок четвертого года стал уже глубоким тылом. Немецкая авиация нас не бомбила. Фашистам было не до наших тылов - у них трещал фронт по всем швам. Советские войска подходили к Государственной границе. Радио ежедневно передавало радостные вести: окружена крупная группировка... Взят важный железнодорожный узел... Освобожден город...

В одном из приказов услышал: «Объявить благодарность и присвоить наименование «Идрицкой»... 150-й стрелковой дивизии....»

21 июля радио передало: «Вчера группой немецких генералов совершено покушение на Гитлера...»

Мы, раненые, горячо обсуждали происходящее. Как хотелось на фронт! Но я был прикован к постели. Выписался из госпиталя лишь 2 сентября.

Доверено быть комбатом

В отделе кадров армии меня ждали награды: орден Отечественной войны 2-й степени за Поплавы и орден Отечественной войны 1-й степени за высоту 228,4. Получил направление в свою дивизию на должность командира стрелкового батальона.

Командира дивизии в штабе не застал. Полковник Дьячков - новый начальник штаба - сказал, что он на наблюдательном пункте 674-го стрелкового полка, который отбивает атаки. Помолчал и добавил:

- Обстановка тяжелая.

Я пошел искать НП. Перед рекой Огре шел бой. Противник, стараясь не допустить выхода частей 150-й. дивизии к реке, перешел в контратаку. [73]

Разыскал командира дивизии. Смотрю, а на его плечах генеральские погоны.

Он говорил по телефону, и я подождал подходящего момента, а потом доложил:

- Капитан Неустроев после госпиталя явился для прохождения дальнейшей службы на должность командира стрелкового батальона.

Протянул генералу направление.

- Михайлов, - повернулся Шатилов к незнакомому мне подполковнику, - направляй вместо майора Стрижнева.

Михайлов оказался моим командиром полка. Хотя шел бой и впереди, по холмам, расстилался дым, подполковник коротко ввел меня в обстановку.

- Нужно во что бы то ни стало удержать рубеж. Там только что ранило комбата и, кажется, тяжело - в живот. Иди, - закончил он и посмотрел на меня.

Не успел я отойти и на сто метров, как НП накрыло артиллерийским огнем. Подполковник Михайлов был ранен.

На наблюдательном пункте батальона с биноклем в руках в окопе стоял капитан Пронин - мой заместитель.

На дне окопа сидел на корточках начальник штаба капитан Чепелев и что-то писал. Ну, вот я и снова на передовой, снова в бою. Это было 14 сентября 1944 года.

В Латвии боевые действия носили особый характер. Гитлер и верховное командование фашистских войск придавали Прибалтике огромное значение. Пытались любой ценой удержать ее в своих руках, так как она прикрывала Восточную Пруссию.

Каждый город и городок, каждая высота были подготовлены к обороне. Каждый метр латвийской земли брался с боем.

Мне пришлось в течение почти двух месяцев, а точнее, пятьдесят три дня и ночи быть в непрерывных боях. [74]

Брали хутора и безымянные высоты. Теряли боевых друзей. На ходу пополнялись и снова двигались на запад. Оброс бородой. Похудел. Мог говорить только шепотом - голос надорвал.

28 октября был ранен в кисть правой руки. Небольшой осколок снаряда застрял в кости.

Перевязал рану санитар какой-то стрелковой роты, даже не помню кто, перекинул за шею метровый бинт, концы его стянул на груди в узел, засунул мою руку в подвязку и спросил:

- Хорошо, комбат?

- Хорошо, - ответил я и остался в бою.

Прошли через лес по какому-то болоту, и снова холмы... Снова высотки, опоясанные колючей проволокой. Миновали город Добеле, сожженный и до основания разрушенный фашистами, и опять углубились в болотистый лес. Всюду стрельба, всюду уханье тяжелых орудий.

6 ноября не только мой батальон, но и вся дивизия была атакована противником из населенного пункта Курсиеши. Фашисты шли напролом.

Не считаясь с потерями, они бросали в бой все новые и новые силы. Пришлось в канун Великого Октября только до обеда (что было во второй половине дня, я не знаю) трижды поднимать и вести батальон в контратаки. Убит любимец дивизии майор Сергей Чернобровкин. Убит командир третьего батальона Андрей Матвеев. Тяжело ранен капитан Чепелев. При третьей контратаке, когда мы на плечах отступающего противника чуть было не ворвались в его траншею, меня ударило по ногам. Упал.

Опять ранен, и на этот раз тяжело.

* * *

Отлежал я в пятый раз в госпитале и прибыл в полк, еще прихрамывая на правую ногу. Дивизия стояла уже в Польше, в районе города Миньск-Мазовецки. Зашел в [75] штаб, доложил. Командир 756-го полка полковник Зинченко встретил меня радушно, спросил о здоровье, о самочувствии, предложил вместе почаевничать. Я видел, что он очень озабочен.

Когда сели за стол, Зинченко сказал:

- Последние бои в Латвии были тяжелые. В полку два стрелковых батальона, в батальонах по 70 - 80 человек. Будем пополняться. Сформируем третий батальон. Формировать будете вы.

Его ординарец уже накрыл стол. Ужин был скромный: одна маленькая паровая котлета, тонкие, как бумага, ломтики голландского сыра.

- Ну что, товарищ комбат, потрапезуем?

Он переставил тарелку с хлебом поближе ко мне.

Я чего-то ждал, посматривал украдкой на дверь, за которой скрылся ординарец. Но там было тихо.

Я промерз - ехал в кузове автомашины, забитой ящиками, хотел погреть душу стаканчиком.

- Товарищ Неустроев, ешьте, - сказал полковник.

Понял, что водки не дождусь. Позже узнал, что командир полка никаких спиртных напитков не пьет и не держит.

Так состоялось мое знакомство с новым командиром полка. С ним я прошел от Варшавы до Берлина и рад, что служил у него. Полковник был осторожным, рассудительным, но не лишенным смелости при проведении боевых операций. Что касается его личного мужества, то оно являлось для меня примером.

* * *

В первых числах января здесь же, под Миньск-Мазовецким, недалеко от Варшавы, мы получили пополнение. Сформировали мой третий батальон. Заниматься боевой подготовкой долго не пришлось. Войска 1-го Белорусского фронта, в который вошла наша 3-я ударная армия, готовились к Висло-Одерской операции. [76]

Это была необыкновенная операция как по своим целям, так и по размаху, по самому темпу наступления. Тогда, разумеется, мы не знали замысла командования даже в масштабах армии, не говоря уже о фронте. Но каждый чувствовал, что нам предстоит совершить нечто очень значительное.

Скажу для начала хотя бы о том, что численный состав батальона еще никогда не был таким полным, как в те январские дни. Мы получили много автоматического оружия. Вокруг нас в лесах разместилось много артиллерии.

Был и еще один повод для приподнятости духа. Кончились для нас бои за безымянные высоты и небольшие деревни. Где-то впереди ждала Варшава. А от нее путь вел к другим большим городами, разумеется, к Берлину.

От этих мыслей даже дух захватывало. Каждый понимал, что в этом наступлении мы непременно выйдем на землю фашистской Германии. Посмотрим, какая она, эта проклятая земля, с которой поползла по миру война.

...14 января на рассвете впереди, где-то за Вислой, загрохотала артиллерийская подготовка. А мы все еще стояли в лесу. Бой шел на широком фронте, и это радовало. Началось... Началось огромное наступление.

Позже мы узнали, что войска 1-го Белорусского фронта нанесли в этот день два удара: главный - с магнушевского плацдарма и вспомогательный - с пулковского.

Нашей армии на первом этапе отводилась пока второстепенная роль - она оставалась в резерве фронта. Но позже и мы перешли в первый эшелон.

15 января нас вывели в исходный район к восточному берегу реки Вислы, в Прагу - предместье польской столицы. На западном берегу стояла Варшава.

А впереди гремели бои.

На четвертый день наступления войска 1-го Белорусского фронта под командованием маршала Жукова продвинулись [77] далеко на запад и совершили глубокий охват Варшавы. Немцы вынуждены были ее оставить.

Мы шли через Варшаву ночью. Фашисты полностью разрушили город, от него остались груды кирпича и камня. При взгляде на развалины сжималось сердце.

Днем и ночью 150-я дивизия двигалась полковыми колоннами вперед. Отдыхали не более четырех-пяти часов в сутки. Это были утомительные марши, но никто не жаловался. А фронт все стремительней катился на запад...

Нас торопили:

- Как можно быстрее вперед!

В те дни сложилась своеобразная обстановка. 1-й Белорусский фронт продвинулся уже к самому Одеру, а правый сосед - 2-й Белорусский фронт, главные силы которого были обращены против окруженной восточно-прусской группировки, отстал. Собственно, отстал его левый фланг, который вел бои еще на Висле.

Таким образом, между фронтами образовался огромный разрыв. В него из Восточной Померании в любое время мог ворваться противник. Для него с каждым днем назревала реальная возможность ударить во фланг и тыл 1-го Белорусского фронта. А сил там у немцев сохранилось немало.

Чтобы обезопасить свой фланг, командующий фронтом маршал Жуков приказал нашей армии, как и некоторым объединениям, резко повернуть на северо-запад.

Теперь мы шли только форсированными маршами. Нам предстояло пройти 152 километра. И тут нас ожидали новые невзгоды...

На марше нас застиг свирепый буран. По земле и по небу катился вой - протяжный и надрывный. В лицо, как сухим веником, хлестал колючий снег. Вокруг в пяти шагах уже ничего не было видно.

Мы шли отдельными батальонными колоннами. С дороги давно сбились. Снег выше колен, местами - по [78] пояс. Где ее искать, эту дорогу? Неизвестно. Кругом все заволокло снежной мутью.

Я отступил в сторону и пропустил мимо себя роты. Солдаты, как призраки, проваливались в молочную бездну, проваливались без шума и крика. Мне стало жутко. Куда мы идем?

Мой связной Петя Пятницкий заслонил меня своим телом от бушующей стихии. Глаза его, узкие, как щели, выжидающе смотрели на меня. Я чувствовал, что он хочет мне чем-то помочь. Но чем? Петя в любую минуту мог снять с себя шинель, укрыть меня и остаться в одной рубашке. Я это знал. Но сейчас требовалось другое.

Сбросив плащ-палатку, я передал ее Пятницкому.

- Накрой, карту посмотрю.

Он не расслышал, вокруг выло и свистело. Я притянул его к себе и прокричал в ухо:

- Накрой палаткой, накрой меня палаткой!

Наконец он понял. Я согнулся под палаткой, стал смотреть на планшетку. Но что она мне может сказать. Вокруг нет никаких ориентиров.

Меня знобит. Зубы мелко стучат.

Машу рукой Пятницкому: идем! Да, конечно, идем. Зачем сейчас смотреть на карту? Когда не знаешь места своего нахождения, карта ничем не поможет. Теперь беги, догоняй голову колонны. Но ничего, хоть согреемся.

Колонна останавливается, люди падают, многие сразу засыпают. Их сверху укрывает снег.

Зачем капитан Ярунов, новый мой заместитель по строевой части, остановил батальон?

- Дорога! Дорога, комбат!..

Я скорее понял, чем расслышал слова. Топнул ногой - твердо. Действительно дорога. Она тянулась поперек нашего движения, была пустынна и мертва. Ни следа, ни души. [79]

Куда идти? Вправо или влево? А не все ли равно, надо идти. И тогда куда-нибудь выйдем.

Я выслал вперед Пятницкого с двумя автоматчиками и приказал поднимать батальон.

Тронулись. Строго придерживаемся дороги. Она переметена сугробами, как волнами, и с нее легко сбиться.

Прошло не более часа. Я уже хотел сделать привал, как из снежного облака вынырнул Пятницкий.

- Впереди какие-то дома. Слышен лай собак. Возможно, овчарки. Автоматчиков оставил возле дороги. Если что - они прибегут.

Мысли обгоняют одна другую. Может быть, там немецкий заслон? Или линия обороны? Машинально, по привычке, отдаю приказ Гусельникову - его рота идет головной:

- Восьмой роте развернуться и занять оборону!

Начальника штаба вместе с Пятницким и группой бойцов высылаю к домикам. Тут же вызываю командиров подразделений и, пока жду их, укрываюсь от ветра за высоким сугробом. Мысли невеселые: вдруг немцы, может быть, даже с танками? И Зинченко хорош. Несколько раз развертывали рацию - молчит. Но при чем тут командир полка? Я же сам завел батальон черт знает куда!

- Товарищ комбат, командир седьмой роты капитан Куксин по вашему приказанию явился.

Подтянутый, стройный, свежий, как будто и не было этого тяжелого марша, Куксин своим докладом вывел меня из раздумий.

Я поднял глаза - ротный стоит навытяжку.

- Садись рядом.

- Есть садиться рядом.

Даже в такой обстановке капитан Куксин, как военный человек, был безупречным.

Пришел Панкратов. Этот устало поднял руку к шапке и просто сказал: [80]

- Панкратов. В роте все нормально.

Когда собрались все командиры, я поставил задачу. Батальон занял круговую оборону. К тому времени метель стала утихать.

Вдали, куда ушел с бойцами начальник штаба, стали вырисовываться крыши домов. Потянулись томительные минуты ожидания.

Гусев вернулся веселым и оживленным.

- Вот, комбат, и конец мучениям. Там село. Немцы из него ушли. Село целехонькое.

Усталость как рукой сняло, будто бы ее и не было. И настроение у солдат сразу изменилось. Иду вдоль колонны и слышу шутливый разговор:

- Как хорошо окопались в снегу, посидеть бы в обороне, нет же, бросай оборону и куда-то иди.

- Вот я на фронте почти три года. И сколько же построил оборонительных укреплений! Волос на голове меньше.

- Ну, Семен, - отвечали ему, - если считать по твоей голове, то немного же ты построил этих укреплений.

- Верно. У него волос на голове, как у бабы на коленке.

Звучит дружный хохот.

- Чего ржете? - сердито говорит старшина. - Вам бы еще километров пятьдесят по целине отмерить, небось перестали бы ржать-то.

- Не шуми, старшина, нам отмерь хоть сотню километров. Нашел чем пугать!

На второй день к вечеру в одном из населенных пунктов собрался весь полк. В буран наш батальон хоть и отклонился от своего направления, но ненамного - километров на семь. Шли-то мы по компасу строго на запад, а запад - ориентир безошибочный.

Штаб полка разместился на окраине, в старинном замке. Батальоны расположились в крестьянских хатах, крытых соломой. В тот день Зинченко собрал всех командиров [81] батальонов и спецподразделений для разбора марша.

Я поднимался по широким мраморным ступеням богатого панского замка и думал: «Вот он, капитализм без прикрас. Здесь - роскошь, в избах - бедность». Полы в коридоре были паркетные, горели огнем. Под потолком в длинном коридоре висели дорогие замысловатые люстры. А в крестьянских хатах - земляные полы, сквозь подслеповатые окна едва пробивается свет, у большинства тут же, в хате, и скот.

Первыми докладывали комбаты Кастыркин и Боев. Обозы батальонов пришли все еще не полностью, батареи 45-миллиметровых пушек увязли километрах в пятнадцати. Много лошадей пало. Второй день нет фуража. Люди сидят на сухом пайке, но и он на исходе.

В общем, положение оказалось сложным. И не только в нашем полку. Не лучше обстояло дело во многих других частях. Мы прошли большой путь, оторвались от своих баз. К тому же много трудностей принесла нам зима, снежная и суровая. Дороги заметало, часто шли целиной.

В феврале наступление приостановилось.

С тех пор прошло более сорока лет. Многие и по сей день живо вспоминают ту пору. Говорят, обсуждают разные подробности. Некоторые пытаются произвести ревизию Висло-Одерской операции, мол, надо было в феврале 1945 года овладеть Берлином и тем самым закончить войну.

Я командир маленький, не мне судить об операции во всем масштабе. Но я знаю, что в феврале 1945 года наши тылы отстали и нам не хватало очень многого. Люди испытывали предельную усталость, а ряды бойцов сильно поредели. Войскам требовался отдых. [82]

После тяжелых переходов польская земля осталась позади. Перешли старую - довоенную - польско-германскую границу. Получили приказ: занять оборону фронтом на север. 756-й полк разместился в районе небольшого городка Флатов. Юго-западнее, в Шнайдемюле, шли бои. Хотя крепость с окруженными немецкими войсками и осталась в нашем глубоком тылу, но фашисты продолжали сопротивляться. Они отклонили советские предложения сложить оружие.

14 февраля противник ценою огромных потерь прорвал кольцо окружения и двинулся строго на север - в Восточную Померанию, где сконцентрировалась крупная группировка фашистских войск. Гитлер планировал использовать ее для флангового удара по войскам 1-го Белорусского фронта, стоявшим на Одере.

Полковник Зинченко поставил задачу: третьему батальону немедленно по тревоге выдвинуться на высоту 69,5, через которую проходит дорога из Шнайдемюля в Померанию, занять оборону и задержать продвижение противника до подхода основных сил полка.

Батальон вовремя оседлал дорогу и окопался на высоте. Фашисты пока не появлялись. Я в десятый раз проверил батальонный район обороны: вроде бы все хорошо.

Во второй половине дня показалась вражеская колонна... Она шла, даже не шла, а брела неорганизованно, без разведки.

Решил подпустить поближе. Пятьсот... четыреста... триста метров... Подаю команду:

- Огонь!

Пулеметы и автоматы косили головные шеренги колонны. Минометы капитана Моргуна и орудия капитана Вольфсона ударили по хвосту. Все перемешалось...

Противник сначала залег. Потом под нашим огнем, теряя сотни убитых, стал развертываться в цепь. [83]

Боевой порядок гитлеровцы построили глубоко эшелонированно. Я насчитал восемь плотных цепей.

Немцы четыре раза поднимались в атаку, несли потери, но снова накапливались и шли на нас. И ложились, ложились...

Под вечер во фланг их атаковали батальоны Боева и Кастыркина и разгромили. Мало кто из них достиг леса недалеко от высоты.

Я смотрел на поле, где только что отгремел бой, и думал: «Это, фриц, тебе не 41-й или 42-й год. Это 1945-й!»

Батальон потерял до двадцати человек. Противник - до восьмисот. Кроме того, около пятисот гитлеровцев мы взяли в плен.

За ликвидацию прорвавшейся шнайдемюльской группировки бойцы и командиры были отмечены орденами и медалями. Меня наградили орденом Александра Невского.

В феврале общая обстановка сложилась так: войска 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов глубоко вклинились в оборону противника, вышли на рубеж рек Одер и Нейсе, но из Восточной Померании нашим войскам по-прежнему угрожала сильная группировка немецко-фашистских войск.

1 марта в Померании наши войска перешли в наступление, чтобы ликвидировать угрозу с севера.

Памятные дни Померании

Весна 1945 года была для нас необычной. Мы встречали ее на немецкой земле. В те дни стояла теплая, но хмурая погода. Серое покрывало низко нависших туч заслоняло мартовское солнце. Часто моросил мелкий дождь. [84]

Вот уже шестые сутки 150-я Идрицкая стрелковая дивизия под командованием генерала В. М. Шатилова преследовала отходящего противника в Восточной Померании.

По широким шоссейным дорогам фашисты откатывались к северу. И наконец 756-й стрелковый полк подошел к Каммину - сильному опорному пункту вражеской обороны, которую нам удалось прорвать с ходу. Гитлеровцы поспешно оставляли улицы и кварталы этого небольшого города, чтобы форсировать Штеттинский залив и выйти на его западный берег.

Наш батальон штурмовал юго-восточную окраину Каммина. Отход врага здесь прикрывали заслоны пулеметчиков, засевших на кладбище и в роще. Они вели сильный огонь. По моему приказанию минометчики капитана Михаила Моргуна и пулеметчики старшего лейтенанта Николая Самсонова быстро открыли огонь и заставили вражеские огневые точки замолчать.

Тем временем солдаты стрелковых рот короткими перебежками достигли кладбища и ворвались на улицу, ведущую к центру города. Части дивизии вступили в Каммин.

Приход в город советских войск вызвал панику среди местных жителей. По две-три семьи они забирались в одну квартиру, закрывали ставни и в страхе ожидали, что произойдет дальше.

Наш полк взял в плен в Каммине несколько сот гитлеровских солдат, много боевой техники, обозы, в том числе около тридцати автомашин с боеприпасами и продовольствием.

Постепенно стрельба затихала. Наш батальон вывезли во второй эшелон полка.

Но противник все еще находился поблизости...

Мы с начальником штаба батальона старшим лейтенантом Гусевым вели наблюдение с чердака полуразрушенного дома. [85]

Гусев не имел основательной военной подготовки, но зато обладал фронтовым опытом и всегда хорошо помогал мне в трудную минуту. Он неплохо знал топографию, аккуратно отрабатывал карты и другие штабные документы.

Перед нами открылась картина беспорядочного отступления неприятеля. Разгромленные вражеские полки в панике бежали, бросая танки, орудия, обозы. Фашисты пытались перебраться через залив, используя для этого баржи, лодки, катера. Но снаряды нашей артиллерии настигали их, и немало перегруженных посудин пошло ко дну.

Многих вражеских солдат, не успевших спастись бегством, советские воины прижали к берегу моря и заставили сложить оружие.

Очистив Каммин от гитлеровцев, наша дивизия заняла оборону на побережье Штеттинского залива.

После горячих изнурительных боев и больших переходов наступила передышка. Потянулись хмурые, однообразные дни. В пасмурную погоду редко появлялся просвет в тучах - клочок голубого неба. Над заливом нависал густой молочный туман, и тогда будто огромное скопление белой пушистой ваты опускалось на водную ширь.

На берегу, далеко разбросанные друг от друга, стояли дома и сараи, крытые черепицей. На общем мрачном фоне они выглядели неприветливо.

Солдаты нашего батальона разместились в поспешно оборудованных траншеях, местами перекрытых жердями, обломками досок, засыпанных сверху тонким слоем сырой земли. Вода проникала сквозь потолок, попадала за воротники солдатам. В дни затишья каждый из них чаще начал вспоминать своих родных и дорогие сердцу русские города и села.

- Эх, ребята, у нас на Брянщине небось тоже весна в разгаре, ручьи журчат, воробьи веселей чирикают, - [86] заговорил Петя Пятницкий, поднимая воротник шинели, чтобы укрыться от дождя, и его взор устремился вдаль. - Евдокия, жинка моя, пишет, что в деревне уже к севу готовятся. Семена есть, а вот работников-то не хватает. Откуда возьмешь их? Бабы одни остались да старики. Ясно, не легко им без нас.

- Верно ты, Петро, говоришь, - подтвердил Илья Съянов, - трудно не только нам, когда порой чувствуешь, как смерть дышит тебе в лицо. Им там тоже пришлось хлебнуть горького до слез, а больше всего тем, кто пожил при фашистах.

- Деревню мою, Северец, фашисты спалили дотла, - с грустной задумчивостью отозвался Пятницкий. - Но, братцы, самое тяжелое уже позади. Скоро фашисту конец, и поедем мы по домам. Заново поднимем все. Как-то даже не верится, что настанет такой день. Ох и праздник же будет!

И тихо потекла беседа, раскрывая солдатские думы, чувства, переживания. Петр Пятницкий поведал друзьям о Брянских лесах, Съянов - о Кустанае, о ковыльных степях Казахстана, Зозуля - об Украине.

Каждый мечтал о своем, близком сердцу, но все вместе об одном - о Родине, народе, который с нетерпением ждал победы.

* * *

В те дни я услышал немало рассказов о солдатских судьбах. Почти все они были печальными. Вот один из них.

Молодой солдат Вася Кондратенко рассказал: - Мы жили на Украине, в районном городе около Харькова. Семья у нас была большая: отец работал на заводе, мать - домохозяйка, Гриша - старший, 19-летний брат - трудился вместе с отцом на заводе, я учился [87] в школе. И еще были две младшие сестренки. Отец и старший брат в первые дни войны ушли на фронт.

Мать пошла работать на завод - учеником токаря. Она домой приходила редко. Иногда через два-три дня, а то и еще реже. Прибежит, бывало, домой, посмотрит, как мы живем, и обратно уходит на завод. Я в доме был за хозяина. Школу бросил. Немцы стали почти каждую ночь бомбить город. Услышу сигнал воздушной тревоги, на ходу одену сестренок и бегу по улице в бомбоубежище. Осенние ночи темные и дождливые. Холодно, сильно холодно. Зенитки наши бьют, прожектора по небу шарят. От их лучей на улице кажется еще темнее. Вскоре землю и воздух раскалывают страшные взрывы немецких бомб. Летят стекла, рушатся крыши домов! А тут все новые и новые разрывы бомб. Страшно. Очень страшно! Сестренки плачут, зубы стучат от холода и страха. Прибегу с ними в бомбоубежище, которое как назло находилось далеко от нашего дома, и сижу в нем до утра. И так каждую ночь.

А утром 27 ноября, возвращаясь из бомбоубежища, мы увидели, что наш дом разбит. Мы остались посреди улицы в старых потрепанных пальтишках. Новые, лучшие вещи давно продали, а остальное, что еще было, - пропало в развалинах дома. Я пошел на завод искать мать. Она определила нас к своей знакомой где-то на окраине города. Сама снова ушла работать.

Письма от отца и брата приходили очень редко. В декабре Гриша прислал письмо, он был тяжело ранен. Не успела мать вместе с нами высушить слезы, как принесли страшное извещение - погиб отец.

Зимой 1942 года наш завод эвакуировался в глубокий тыл. Многие ехали прямо на открытых платформах вместе с оборудованием. В пути несколько раз налетали немецкие самолеты. Думали, не доехать - в дороге прибьет.

В 1942 году я стал работать. А как исполнилось [88] 18 лет, ушел в армию. Пришел в ваш батальон. Вот скоро год исполнится.

Мать пишет, что сестренки болеют, ее голова побелела. А мать была у меня красивая, краснощекая, с черными вьющимися волосами. «Но ничего, - пишет она, - план я выполняю на 150-180 процентов».

После рассказа Васи все долго молчали.

- Ничего, переживем, - заключил он.

* * *

В эти дни офицеры штаба полка часто заходили в траншеи к солдатам, чтобы поговорить с ними. Однажды под вечер я пробирался по ходу сообщения на командный пункт и на повороте встретил старшего лейтенанта Прелова - агитатора полка.

- Куда направился? - спросил его.

- К бойцам. Покурить, побеседовать.

- Пошли вместе.

Вслед за нами шагал неизменный спутник Прелова - ординарец Василь. В полку все знали этого восемнадцатилетнего юношу, добровольно вступившего в Советскую Армию. Маленького роста, с характерным мягким голосом, Василь напоминал бойкую девчонку-подростка.

Мы спрыгнули в траншею, по жидкой липкой грязи подошли к группе бойцов.

- Солдат дымом греется, шилом бреется, а все такой же бодрый бывает - весело улыбается, - скороговоркой начал Прелов и продолжал:

- Ну, хорошо устроились, хлопцы? Глубоко зарылись?

Агитатор полка Прелов всех солдат, сержантов и офицеров с душевной теплотой называл хлопцами, хотя некоторым из них было уже за пятьдесят. Его любили в полку, и все знали, что в трудную минуту, когда тоска по дому, воспоминания о погибших товарищах или горькие [89] раздумья о боевых неудачах сжимают сердце, у агитатора всегда найдется согревающее душу слово, искрящаяся юмором и весельем шутка.

- Правда ли, что здесь фашистов караулить будем? - обратился к нам Иван Зозуля.

- Не всякому слуху верьте, - возразил Прелов, - долго тут сидеть не станем, надо торопиться.

Прелов сделал паузу, потом совершенно неожиданно закончил мысль:

- Да, торопиться надо домой. Работников в деревне мало осталось, а сев на носу.

- Что верно, то верно, - хором отозвались солдаты.

- На том и порешим, - весело резюмировал Прелов. - Надо добивать врага. Поскорее. А земля, которую сейчас охраняем, раньше принадлежала полякам. Мы и отдадим ее - пусть живут на здоровье. Но дорога домой лежит только через Берлин.

- Через Берлин, говорите?

- И на Берлин не страшно.

- Но на Берлин могут послать другие части, а мне, братцы, хотелось бы побывать в нем и навести там свои порядки, - сказал солдат Иванов.

Долго мы толковали с бойцами. Поздно вечером к нам подошел младший лейтенант Новицкий, адъютант командира полка. Он передал мне, что полковник Зинченко приказал немедленно готовить людей к длительному маршу.

- Стройте батальон вон там, за скатами холмов, на шоссе, - сказал я подошедшему заместителю по строевой части капитану Ярунову.

Он лихо откинул свою плащ-накидку и повел роты по ходу сообщения в тыл. Я отправился на командный пункт батальона.

Участок обороны передали польскому батальону. [90]

Нашей дивизии предстояло за четверо суток пройти около двухсот километров и сосредоточиться в районе озера Мантель.

В полном боевом снаряжении солдаты собирались для построения в общую походную колонну и здесь же, у дороги, свертывали скатки, переобувались, плотнее подгоняли снаряжение.

Вскоре в батальон прибыл генерал Шатилов. Он соскочил с коня и передал его ординарцу.

Я пошел к комдиву и доложил, что батальон готовится к маршу. Он тепло поздоровался и с. присущей ему корректностью предложил:

- Пойдем, посмотрим.

Спокойной неторопливой походкой комдив подошел к солдатам, подгонявшим снаряжение. Увидев генерала, они встали.

- Как дела? - спросил Шатилов.

- Пока все в порядке, товарищ генерал. Вот думаем, прикидываем, далеко ли придется идти?

Бойцы наперебой засыпали комдива вопросами.

- Километров двести. Лучше подготовьте обувь, потертостей не допускайте в пути, а то дорога длинной покажется, - полушутя посоветовал Василий Митрофанович.

- К переходам привыкли, не первый раз.

- Верю и надеюсь.

Чисто выбритое лицо Шатилова озарила довольная улыбка. Он пожелал бойцам успехов и пошел дальше.

Проверив наш батальон, генерал Шатилов верхом на коне объехал другие полки, собрал командиров частей, чтобы дать им указание, как организовать и провести марш.

- Переход будем совершать ночами, - предупредил он. - Людям придется выдержать большую физическую нагрузку. Позаботьтесь о питании солдат. Горячая пища [91] должна выдаваться всегда вовремя. Поддерживайте боеготовность, дисциплину. Помните: война продолжается и могут быть всякие неожиданности. В пути встретятся болота, возможно, и засады.

Поздним вечером полки двинулись в путь. В хвосте колонн шли обозы с боеприпасами, продовольствием и различным военным имуществом.

Мы с Гусевым ехали верхом впереди батальона. Остановились у обочины дороги, чтобы посмотреть, как проходят роты.

- Взгляните-ка на седьмую роту. Хоть и трудно, а солдаты шагают, как на параде, - говорю Гусеву.

Впереди роты уверенной походкой шел капитан Куксин, по характеру горячий, вспыльчивый, не лишенный излишней самонадеянности.

Затем шла восьмая во главе с капитаном Гусельниковым. Грузный на вид, он ступал твердо, и, когда поравнялся с нами, на его широком, скуластом лице отразилась веселая улыбка, как бы говорившая: «Ничего, дойдем». Гусельников - кристально честный, душевный человек. Он из тех, кто, не опасаясь неприятностей, смело говорит правду в глаза, не терпит фальши и несправедливости.

Идет девятая, минометная...

И, наконец, проходит мимо нас пулеметная рота. Командир ее, старший лейтенант Самсонов, лукаво подмигнул правофланговому, и они вместе затянули песню: «Эх, дороги, пыль да туман».

С Николаем Самсоновым мы впервые встретились под Варшавой. Он попал в наш батальон из госпиталя, после тяжелого ранения, полученного в боях за освобождение Латвии. Самсонов был инженером-строителем из Свердловска, он сразу же понравился мне своей добротой, искренностью, привязанностью к родному Уралу.

Под покровом ночи части продвигались по слегка всхолмленной равнине. Вдоль дороги, по обочинам, [92] тянулись стройные ряды фруктовых и декоративных деревьев.

Часто встречались беженцы: одни ехали на машинах, телегах, велосипедах, другие тащились пешком. Человеческий поток двигался на запад и на восток. На больших повозках, нагруженных ящиками, сундуками, перинами и другим домашним скарбом, помещались целые семьи. Еще совсем недавно они жили в глубоком тылу, вдали от горячей войны. А сейчас война пришла к ним в дом. И люди бросали насиженные места, в страхе метались по дорогам.

Как-то утром во время привала солдаты ели из котелков горячую кашу. Поблизости находилась ферма, в которой оказалось до сотни коров. Их, вероятно, не доили суток двое или трое. У каждой коровы набухло вымя. Они громко мычали.

- Нет, не могу больше терпеть, - заявил рядовой Филиппов, человек уже немолодых лет, сельский житель, привыкший к порядку в хозяйстве. И его обычно добродушное лицо приняло решительное выражение. - Пойду подою!

- А во что, в пилотку? - съязвил молодой солдат.

- На землю.

Молодые солдаты стали подтрунивать и сыпать остротами, а пожилые - вчерашние колхозники - пошли вместе с Филипповым.

Я посмотрел им вслед и подумал: стосковалось солдатское сердце по мирному труду...

Прозвучала команда, и полки снова двинулись вперед по незнакомому краю, минуя обширные лесные массивы и частые немецкие селения с однообразными каменными домами. Марш проходил организованно.

Наступало ясное, безоблачное утро четвертых суток нашего похода. Перед нами лежали поля, а вдали, слева, расстилалась спокойная гладь большого озера. Немного [93] в стороне от дороги виднелась возвышенность. Это и был пункт нашего назначения.

Еще издали мы заметили на опушке рощи несколько «виллисов» и с десяток всадников. «Штаб корпуса», - подумал я. Предположение оправдалось.

Вскоре среди группы офицеров я различил знакомую коренастую фигуру генерала Переверткина. Тотчас к гот лове батальонной колонны подлетел бравый всадник - адъютант командира полка младший лейтенант Новицкий.

- К командиру полка. Там командир корпуса и командир дивизии, - крикнул он, кивком головы указывая в сторону возвышенности.

Я оставил вместо себя Ярунова и отправился вслед за адъютантом. На холме возле командира корпуса уже стояли генерал Шатилов, полковник Зинченко, капитан Боев и еще несколько человек. Когда все вызванные офицеры собрались, командир полка в предельно сжатой форме поставил перед нами задачу.

За несколько часов полки расположились в деревнях, раскинувшихся вокруг озера. Штаб дивизии разместился в селе Клейн Мантель. Некоторые части вошли в военный городок, от которого тянулась асфальтированная дорога к опустевшему аэродрому.

Наш полк занял трехэтажную казарму, опоясанную траншеями полного профиля, отрытыми гитлеровцами.

Батальону отвели первый этаж. После марша людям дали суточный отдых. Солдаты сначала почистили оружие, поспали, а потом стали приводить в порядок свое обмундирование, снаряжение, помылись и побрились, рассказывая при этом различные небылицы и истории из фронтовой жизни.

К полудню в глубине коридора кто-то уже выводил [94] на баяне немудреные мелодии, словно магнитом притягивал к себе солдат, желающих спеть под свою «походную музыку». Кое-кто вышел на улицу подышать свежим воздухом, посмотреть, как тут люди жили до вчерашнего дня.

Озабоченным вернулся я в батальон от командира полка. Завтра с подъемом требовалось начать планомерную боевую учебу. Захожу в штабную комнату. За столом сидят Гусев и лейтенант Берест - мой новый заместитель по политчасти. Оба склонились над бумагами.

- Чем занимаетесь?

- Оформлением наградных листов на отличившихся в последних боях.

- Правильно. Полковник Зинченко просит, чтобы эти материалы мы представили ему без задержки. Придется ночку прихватить, но к утру сделать.

- Управимся.

- Знаешь, Кузьма, собери-ка часам к восемнадцати всех командиров рот и спецподразделений. Поговорим о задачах, которые поставил перед нами командир полка, а наградными займешься после совещания.

Гусев тут же вызвал дежурного и отдал ему распоряжение собрать офицеров.

Ожидая их прибытия, мы с Берестом и Гусевым еще и еще раз обдумывали, как лучше организовать боевую и политическую подготовку. Набросали план, наметили главные темы для отработки по тактической, огневой и строевой подготовке, составили распорядок дня.

- Будто в мирное время живем. Расписания. Боевая подготовка, - добродушно усмехнулся Гусев, глядя на свои бумаги.

- Дело к тому идет, Кузьма. Пришли в логово врага. Мир, думаю, не за горами. А чтобы побыстрее дожить до этого дня, надо учиться, совершенствовать свое мастерство. [95]

Увлеченные работой и разговорами, мы не заметили, как пробежало время.

- Разрешите? - открывая дверь, спросил капитан Гусельников.

- Входи, Иван.

Я вытянул часы - стрелки показывали 18.00. Изучающим взглядом посмотрел на Гусельникова и подумал о нем: «Исполнительный командир, всегда точен».

Вслед за Гусельниковым в комнату вошли капитан Куксин, старший лейтенант Самсонов, Панкратов, Миша Моргун и другие офицеры. Утомительный переход, казалось, не наложил на них никакого отпечатка: они успели побриться, подшить чистые подворотнички, до блеска начистить сапоги. Но особенно выделялся опрятностью лейтенант Берест, любивший щегольнуть строевой выправкой. Для пущей важности он отрастил маленькие узкие усики и тщательно ухаживал за ними.

Офицеры отдохнули, настроены были весело, и между ними сразу же завязался оживленный разговор.

- Иван, «пушку» свою не потерял? - подтрунивал Куксин над Гусельниковым и одновременно подмигивал Бересту.

- Шутить изволишь. Когда я с глазу на глаз встречаюсь с фашистом, то мой пистолет лучше всякой пушки, - парирует Гусельников.

Пистолет «ТТ», раздобытый им где-то, являлся предметом зависти офицеров, имевших наганы. А Гусельников, как ребенок, гордился этим и не упускал случая, чтобы еще раз рассказать об истории под Шнайдемюлем. Там он вместе с солдатами, отбивая натиск противника, расстрелял все патроны, а гитлеровцы наседали. Капитан мгновенно сменил обойму и уложил немецкого офицера, набросившегося на него из-за поворота траншеи. С тех пор Гусельников не расставался с пистолетом. Гусельников собрался было сообщить какие-то подробности, но мне пришлось остановить его: [96]

- Потом расскажешь, а сейчас к делу.

В комнате установилась тишина. Командиры достали записные книжки, карандаши и приготовились слушать.

Я подробно передал им указания командира полка. Прежде всего роты и батареи требовалось укомплектовать до штатного состава и добиться слаженности подразделений. Нам предстояло принять молодых, необстрелянных солдат, научить их владеть оружием, наступать в цепи, ходить в атаку, вести рукопашный бой в траншеях, блокировать доты, действовать в составе танковых десантов. Большое значение придавалось обучению солдат, сержантов и офицеров форсированию водных преград и наступлению в ночных условиях.

- Мне не совсем понятно, как проводить физическую подготовку? - спросил Куксин.

- Времени у нас мало, - отвечаю ему. - Поэтому в часы физподготовки каждого солдата следует научить приемам рукопашного боя. Это главное.

- А политзанятия как? - поинтересовался Гусельников.

- Будет проведен семинар. Нужно довести до сознания людей, что за пределами нашей Родины им надо особенно высоко держать честь и достоинство советских воинов, добиться, чтобы они правильно понимали международную обстановку и свои конкретные задачи. К политическим занятиям готовьтесь обстоятельно.

- Пополнение скоро прибудет? - беспокоился Самсонов.

- Оно уже в штабе полка.

По еле заметным внешним приметам, жестам, торопливым записям, которые вели командиры рот, чувствовалось, что люди понимают всю важность стоящих перед ними задач.

Мы находились в центре Европы, в логове фашизма. Мы пришли сюда сквозь огонь и бурю, сокрушая [97] врага, перед которым сложили оружие армии многих государств. Советские солдаты шагали по земле Польши, Румынии, Австрии, Болгарии, Чехословакии, Югославии, Германии как знаменосцы свободы. И в эти минуты каждый из нас сознавал: учебная стрельба и маскировка, физическая закалка и политические занятия - маленькие вехи на пути к большой, великой победе, о которой все мы мечтали с первых дней войны.

Я понимал мысли и думы моих товарищей, верил, что они хорошо сознают свои задачи, и поэтому считал лишним еще раз напоминать об этом.

Наш деловой разговор закончился, и командиры разошлись по подразделениям. В комнате остались заместитель по политчасти лейтенант Берест и парторг батальона лейтенант Петров, круглолицый, ладно скроенный. Мы еще долго беседовали.

- Когда же нам провести партийное собрание? - задумчиво спросил Петров, покусывая кончик карандаша.

- Завтра вечером, - ответил Берест, - тянуть с этим нельзя.

- А комсомольские? Батальонное, ротные?

- Через день-два, чтобы на каждом из этих собраний присутствовали коммунисты.

- Так и запишем.

- С молодыми солдатами о военной присяге надо поговорить, особенно о дисциплине и бдительности, - подчеркнул Берест.

...Раннее утро. Дышится легко. Роты направились к озеру Мантель.

- Запевай! - подает команду капитан Гусельников.

И по полю разливается звонкий тенор рядового Якимовича.

Строй дружно подхватывает...

Песня окрыляет людей, с ней незаметно для себя солдаты проходят более трех километров. У озера роты [98] разбиваются на взводы, отделения и приступают к занятиям.

На поляне около старого дуба выстроилось отделение старшего сержанта Съянова, он один из той роты, которой я командовал в гарнизоне «Бабки», остальных нет. Гимнастерка плотно облегает его тонкую фигуру, на худощавом лице застыло выражение строгой сосредоточенности. Прищуренными от яркого солнца глазами он внимательно осматривает солдат.

- Будем отрабатывать приемы и правила стрельбы из автоматов, - говорит он и тут же ловко показывает, как изготовиться к стрельбе из автомата с положений лежа и с колена.

- Кое-кто из молодежи, - внушает командир, - может подумать: зачем, мол, все это, кому нужно такое упражнение? Кто так думает, тот ошибается и расплатится за плохую выучку кровью. Если ты не убьешь врага, он прикончит тебя. В бою побеждает более сильный, опытный, умелый и ловкий. Вспомните сталинградца Павлова. Дом, который он защищал, стал настоящей крепостью. Фашисты обломали об него зубы. А почему? Павлов знал дело!

Бойцы отделения разделяются по парам и тренируются. Занятия идут полным ходом. Молодым помогают бывалые, те, кто в суровых боях уже проверил свою меткость в стрельбе по врагу.

В батальоне началась напряженная боевая подготовка. От зари и до зари люди учились военному делу. Будничные дни, до предела насыщенные учебой, протекали быстро. Старались все - и солдаты, и командиры. И это понятно: мы знали, что придет день, когда для каждого наступит самый суровый экзамен - бой, кровавый бой с врагом, загнанным в свою берлогу. [99]

Вскоре командир полка поставил перед нами задачу: готовиться к показательным тактическим учениям с преодолением водной преграды с боевой стрельбой. Для усиления батальону придали артиллерийскую и минометную батареи. Последней командовал лейтенант Минаков, мой земляк-уралец, храбрый и решительный офицер. Он гордился своей военной специальностью и 120-миллиметровый миномет считал мощным оружием. На стрельбах Минаков всегда с восхищением наблюдал, как с огромной силой разрываются пудовые мины, далеко отбрасывая комья земли.

Для поддержки назначили и дивизион 122-миллиметровых гаубиц. Предстояло форсировать озеро Мантель шириной около километра.

Выполнению этой задачи предшествовала тщательная подготовка. Несколько дней мы занимались тем, что выдвигались на исходный рубеж. По команде солдаты надували резиновые лодки, на плечах несли их к воде и потом приступали к переправе через озеро.

Вначале занятия проходили недостаточно организованно, допускались ошибки: то забывали на берегу деревянные плахи, а сошки ручных пулеметов ставили на резиновые борта лодок, то плохо готовили подставки для станковых пулеметов. Чтобы добиться слаженности действий и одновременного спуска лодок на воду, мы проводили десятки тренировок. Это требовало такого напряжения, что солдатские гимнастерки становились мокрыми от пота.

Накануне учений я вышел на берег, чтобы лучше изучить местность и продумать возможности использования всех огневых средств. Солнце клонилось к закату.

С биноклем в руках просматриваю широкую гладь озера и окружающую местность. По берегам, насколько видит глаз, простирается хвойный и лиственный лес. [100]

С нашей, восточной, стороны спуск к воде пологий, с противоположной - крутые каменистые скаты, а дальше - безграничная зеленая лесная полоса.

Тихо напевая песню, из кустов вышел капитан Гусельников.

- Ты куда, Иван?

- Да вот смотрю, где удобнее хворост наложить, чтобы при спуске лодок на воду люди не вязли в болоте.

Мы остановились, закурили, любуясь багровым закатом. Завязалась беседа. Каждому хотелось поделиться ; мечтами о будущем, поговорить о том, что может встретиться впереди.

- Представляешь, сколько водных рубежей мы еще преодолеем на пути?

- Немало, - тихо проговорил Гусельников, машинально рисуя прутиком круги на песке, - не зря немцы Одер называют рекой германской судьбы. Без боя они его не отдадут.

- По-моему, Иван, учения на озере Мантель - это репетиция перед форсированием Одера, а также каналов и рек, протекающих западнее его.

- И смотреть, комбат, надо в оба, - критически оценивая местность, проговорил Гусельников. - А у нас, по-моему, промах допущен. Даже отсюда, с низкого места, и то видны лодки, противник без труда обнаружит их со своей высоты.

Я мысленно похвалил его за дельное замечание, а самому было стыдно за справедливый упрек. Я зажег уже потухшую папиросу, пристально посмотрел ему в глаза и сказал:

- Хорошо, нужно это исправить.

...Батальон, поднятый по тревоге, выдвинулся на исходный рубеж. На наблюдательном пункте, оборудованном в прибрежном кустарнике, собрались командиры полков, батальонов и артиллерийские начальники. Здесь [101] же находился и командир дивизии генерал В. М. Шатилов.

Вскоре за кустами послышался шум «газика», и на тропе, ведущей к наблюдательному пункту, показалась статная фигура генерала Переверткина. Он тепло поздоровался с каждым офицером. Его хорошее настроение передалось всем окружающим. Сразу как-то стало веселее.

- Неустроев, все готово? - спросил у меня командир полка.

- Так точно, товарищ полковник.

И вот высоко в небе огненным снопом рассыпались красные ракеты. Сотни невидимых глаз следили из укрытий, ожидая этого сигнала. Он привел в движение весь батальон.

Артиллерия с закрытых позиций и прямой наводкой одновременно открыла огонь, вражеский берег заволокло дымом сплошных разрывов мин и снарядов...

Кусты словно ожили, зашевелились. Солдаты сбросили маскировочные сетки, взяли на плечи надувные лодки и быстро побежали к озеру. Широким фронтом подразделения выходили на болотистый берег, чтобы начать переправу.

Впереди, ухватившись крепкими руками за носовую часть лодки, твердо шагает командир отделения старший сержант Гусев - однофамилец начальника штаба. От натуги он слегка сгорбился, и на его смуглом лице появился яркий румянец.

Рядом с. Гусевым, согнувшись под тяжестью груза, идет солдат Зозуля. Не останавливаясь, они входят в воду, втаскивают за собой лодку и стремглав вскакивают в нее. В сапоги набирается вода, одежда намокает, сковывает движения, но никто на это не обращает внимания.

Так действуют все отделения. По команде солдаты берутся за весла и усиленно гребут, а пулеметчики, [102] поудобнее разместившись в носовой части лодки, изготавливаются для ведения огня.

Спуск на воду проходит одновременно. Около пятидесяти лодок отчаливают от берега.

Несколько десятков ручных и станковых пулеметов открывают стрельбу по противоположному берегу. Сухой треск коротких очередей сливается в сплошной грохот. Сотрясая воздух, ухают гаубицы. Зыбкая болотистая почва дрожит под ногами. С шипением и свистом пролетают над головой снаряды.

Со своего НП я слежу за действиями подразделений. Немножко волнуюсь. Как в настоящем бою. Беспокоит тревожное ожидание решающего момента - атаки. Мысли лихорадочно сменяют одна другую. Очевидно, по выработанной привычке внимание направляется на то, чтобы в случае неудачи принять какое-то новое решение.

Но все идет так, как было задумано. Под прикрытием артиллерийско-минометного огня и пулеметов лодки все дальше и дальше уплывают от берега.

Вслед за ними переправляются связисты, саперы, штаб батальона. Затем грузится на понтоны артиллерийская батарея.

Форсирование водного рубежа проходит в быстром темпе. Как только лодки приближаются к западному берегу, солдаты прыгают в воду, с оружием на изготовку карабкаются на крутой склон. С криком «ура» широким потоком роты атакуют опорный пункт «противника» на высоте и овладевают ее западными скатами.

Ближайшая задача выполнена. Дальше батальон наступает на высоту Лысую, что в четырех километрах от озера.

Учения продолжаются в условиях холмисто-лесной местности. Сквозь густые заросли и лощины подразделения продвигаются цепью. Они поддерживают между собой локтевую связь, чтобы не потерять заданное направление и не отклониться от него. На открытых участках [103] роты делают стремительные броски метров по триста - пятьсот. Особенно тяжело здесь приходится пулеметчикам и минометчикам, но и они стараются не отставать.

Часа через полтора батальон достиг западных скатов высоты Лысой, и в это время в воздухе рассыпались зеленые ракеты - сигнал контратаки пехоты и танков «противника». Солдаты спешно оборудуют огневые позиции, артиллеристы выкатывают орудия на прямую наводку.

Мы отбиваем контратаку. На этом учения заканчиваются.

Роты выходят на западные скаты высоты Лысой, где командиры проверяют наличие людей, состояние оружия. Солдаты стоят уставшие и вымокшие, но довольные тем, что трудности тактических учений остались позади.

Сюда же прибывают старшие начальники, а также посредники. Вынув блокноты, они о чем-то докладывают командиру корпуса. Генерал С. Н. Переверткин выслушивает их и направляется к солдатам, застывшим в строю по команде «смирно». Перед строем командир делает краткий разбор учения.

- Поставленная задача, - говорит он, - выполнена успешно. Вы действовали умело, проявили дисциплину и находчивость. Управление подразделениями было организовано правильно. Как недостаток отмечаю, что при наступлении в глубине обороны «противника» минометная рота оторвалась, и связь со штабом батальона установили с опозданием. Район огневых позиций для минометов выбрали на равнине вместо того, чтобы использовать обратные скаты холмов.

Дальше он сказал:

- Санитарный взвод шел за боевыми порядками, как на параде. Так нельзя. Эти ошибки нужно учесть. Генерал немного помолчал, проницательным взглядом [104] окидывая мокрых, утомленных воинов, и с подъемом продолжал:

- За отличные действия на учениях всему личному составу батальона объявляю благодарность.

- Служим Советскому Союзу! - дружно ответил батальон.

Истекала вторая неделя пребывания у озера Мантель. От восхода солнца и до поздней ночи солдаты совершенствовали боевую выучку. Крепла их дружба. Каждая рота, каждый взвод теперь представлял собой спаянную боевую семью.

Вскоре после учения меня вызвал командир полка.

Командиры стрелковых батальонов собрались в особняке на берегу озера. Полковник Зинченко приветливо встретил нас.

- Генерал Переверткин вызывает всех, - сообщил он.

Минут через десять, верхом на лошадях, мы уже ехали в штаб корпуса, который находился на восточном берегу Одера. Офицеры понимали, что не сегодня-завтра нас отправят на передний край. Но куда?

Разные высказывались мнения на этот счет. Одни предполагали, что пошлют на северо-запад, другие - в Чехословакию, третьи - на Берлин.

И все же каждый втайне надеялся, что наступать будем на столицу Германии. Такие предположения у нас возникли еще под Каммином. Это был главный вопрос, который волновал каждого.

Совещание проходило в полуразрушенном здании. Здесь присутствовали генералы, офицеры 79-го стрелкового корпуса, включая командиров батальонов. Нас предупредили, что все, о чем пойдет речь, составляет особую тайну.

Перед нами выступил генерал Переверткин. Он объявил приказ Верховного Главнокомандующего о наступлении на Берлин. Подойдя к карте, командир корпуса [105] в общих чертах охарактеризовал систему обороны немецко-фашистских войск на берлинском направлении. Потом потребовал, чтобы командиры еще раз проверили готовность частей к действиям в соответствии с планом предстоящего наступления.

Уезжая из штаба корпуса, каждый из нас переживал и радость, и тревогу.

Наши войска стояли на пороге новой битвы. Советская Армия готовилась к решительному наступлению. Войска Белорусских фронтов уже сосредоточились на берегах Одера, а основные силы 1-го Украинского - на Нейсе. Были подтянуты десятки тысяч орудий. Тяжелые и средние танки с полным комплектом боеприпасов, заправленные горючим, находились на исходных рубежах. Тысячи самолетов, замаскированных, готовых с воздуха поддержать наступление наземных частей, стояли на фронтовых аэродромах.

Операция готовилась в строгой тайне. После совещания батальон еще сутки занимался боевой подготовкой.

12 апреля 1945 года мы покинули озеро Мантель. Вечером генерал Шатилов провел строевой смотр частей и подразделений дивизии. Затем он собрал командиров полков и поставил задачу: выйти в район Одера.

Туда наши части прибыли вовремя и сутки простояли в пяти километрах от реки.

13 апреля генерал Шатилов вместе с командирами полков и батальонов 150-й стрелковой дивизии проводил рекогносцировку.

Офицеры знакомились с системой обороны противника и расположением его огневых средств, изучали местность, назначенные участки наступления, уточнили разграничительные линии, установили порядок взаимодействия. Следовало продумать, предусмотреть все до мельчайших подробностей.

Под покровом темноты полки и батальоны переправились [106] на западный берег реки и приготовились к наступлению.

Вот когда пришел ответственный момент: нам предстояло наступать на главном направлении.

На главном направлении

Гитлеровское командование ожидало нового удара наших войск и принимало все меры для усиления своей обороны. На берлинском направлении интенсивно строились укрепления еще с января 1945 года, когда советские войска развернули широкое наступление с рубежа Вислы.

За Одером фашисты создали сплошную оборонительную систему, включая Берлин, глубина обороны достигала ста километров. Для этого гитлеровцы использовали многочисленные реки и каналы, озера, высоты и лесные массивы, установили минные поля, проволочные заграждения, всевозможные фугасы. Селения с прочными каменными зданиями превратились в сильные опорные пункты.

Одновременно фашисты укрепляли Берлин, рассчитывая на затяжные уличные бои. В гитлеровском приказе об обороне города говорилось: «Необходимо в основном готовиться к уличным боям. Эта борьба должна вестись с фанатизмом, с применением обмана и хитрости на земле, в воздухе и под землей». В Берлине сооружалось три кольцевых оборонных обвода - внешний (в 24-40 километрах от центра города), внутренний и центральный.

«Лучше сдать Берлин американцам, чем впустить в него русских», - внушали фашисты солдатам. [107]

Пленные рассказывали, будто офицеры с уверенностью говорят, что русским никогда не удастся взять Берлин.

В те дни Гитлер отдал приказ о снятии 12-й немецкой армии генерала Венка с Западного фронта, где она действовала против американцев, и о переброске ее на советско-германский фронт. Приказ был опубликован в немецких газетах и передавался по радио. Таким образом для англо-американских войск открывался путь на Берлин.

А против 1 и 2-го Белорусских и 1-го Украинского фронтов неприятель сосредоточил крупную группировку. Вместе с резервами и фольксштурмом она имела около миллиона солдат и офицеров.

Такая в общих чертах обстановка сложилась в лагере противника накануне Берлинского сражения.

Весенняя солнечная погода вдруг сменилась ненастьем. Тяжелые свинцовые тучи низко нависли над землей. Временами на нас обрушивался крупный дождь, в траншеях скапливалась вода, а сапоги казались пудовыми от налипшей грязи.

Перед общим наступлением на отдельных участках фронта готовилась разведка боем. Генерал Шатилов назначил для этого батальон капитана А. С. Блохина из 469-го стрелкового полка. Начальник штаба дивизии полковник Н. К. Дьячков вызвал Блохина на командный пункт дивизии.

- Ваша задача, - сказал он, развертывая карту, - разведать систему обороны и огневые средства противника в полосе главного удара дивизии. Вам доверено большое и трудное дело.

Блохин поправил свою командирскую сумку, пристально посмотрел на карту с нанесенными на нее синими линиями, которые обозначали траншеи противника, и согласно кивнул головой.

- Понимаю, товарищ полковник. [108]

- Справишься, Андрей Степанович? - с отеческой теплотой спросил полковник.

- Постараюсь.

- Желаю успехов! - закончил разговор начальник штаба дивизии и крепко пожал руку офицеру.

Об этой беседе с полковником Блохин рассказал мне перед началом разведки.

Мы стали свидетелями горячих боевых схваток. Немало хлопот и переживаний выпало тогда на долю Блохина.

Ночь - хоть глаз выколи. Ничего не видно в десяти метрах. Лишь над ничейной полосой ослепительно вспыхивают ракеты и, угасая, рассыпаются где-то во мраке.

Под покровом темноты солдаты пробираются по ходам сообщения и занимают траншею. Недалеко отсюда, укрывшись в глубоких окопах, сидят фашисты. Они дежурят у пулеметов, орудий и в любой момент могут открыть шквальный огонь по боевым порядкам советских подразделений.

Целый день офицеры и сержанты батальона вместе с командирами-артиллеристами изучали систему вражеской обороны. В бинокли и невооруженным глазом они просматривали каждый кустик, брали на заметку всякое подозрительное место, где могли быть укрыты огневые точки противника.

На исходе дня капитан Блохин собрал в своем блиндаже командиров взводов и рот. Среди них выделялся командир пятой стрелковой роты старший лейтенант Н. И. Горшков. Рослый, физически развитый, он напоминал боксера. До войны Николай Горшков ежедневно упражнялся с гирями, штангой и укрепил свои мускулы так, что друзья морщились от боли, когда он пожимал им руки. На его продолговатом лице светились большие серые глаза.

Под стать Горшкову был и командир артиллерийской батареи старший лейтенант Н. М. Фоменко, человек [109] отчаянно смелый, перенесший уже немало фронтовых испытаний. За героизм и отвагу в берлинских боях он получил звание Героя Советского Союза.

Вместе с другими офицерами они прошли по ходу сообщения на наблюдательный пункт нашего батальона.

Андрей Степанович Блохин еще раз уточнил расположение траншей противника, места сосредоточения его резервов, установил порядок взаимодействия стрелковых рот с артиллеристами и танкистами. Все вопросы, связанные с разведкой боем, были решены, и каждый командир четко знал свою задачу.

Пожелав друг другу успехов, офицеры разошлись по подразделениям.

С рассветом как по заказу установилась ясная, безоблачная погода.

Загрохотали наши пушки, заговорили тяжелые гаубицы. Начался мощный артиллерийский налет. Солдаты, выглядывая из-за бруствера, наблюдали за разрывами снарядов. На глинистой стенке траншеи делались ступеньки, чтобы быстрее выскочить из своего укрытия и ринуться на врага.

- В атаку, вперед! - скомандовал старший лейтенант Горшков бойцам роты, когда артиллерия перенесла огонь в глубину немецкой обороны.

Солдаты выскочили из траншеи и стремительно кинулись к вражеской позиции. Огневые точки противника, не подавленные артиллерией, ожили. То здесь, то там слышалась ружейно-пулеметная стрельба. Наши пехотинцы ворвались в первую траншею.

Прошло несколько минут, и все затихло. Рота закрепилась на занятом рубеже.

Разведка боем встревожила противника. Подтянув резервы, гитлеровцы пошли в контратаку. Наши солдаты с криком «ура» бросились на фашистов, смяли их и на плечах врага ворвались во вторую траншею.

Бок о бок с бойцами действовал и офицер Горшков. [110]

Огнем из автомата он уложил нескольких фашистов, но на одном из поворотов траншеи сам был сражен вражеским автоматчиком.

Весь день 15 апреля с незначительными перерывами продолжалась разведка боем. Наши передовые подразделения до наступления темноты удержали обе траншеи. Ночью эти траншеи заняли части первого эшелона дивизии.

К месту боевых действий прибыл генерал Шатилов. Он уточнил участки прорыва и приказал артиллеристам переместить батареи ближе к боевым порядкам пехоты для ведения огня прямой наводкой.

Во всех частях и подразделениях 1-го Белорусского фронта завершались последние приготовления к общему наступлению. В ночное время к передовой шли автомашины с потушенными фарами. В их кузовах бугрилось что-то объемистое, покрытое брезентом...

В пять часов утра 16 апреля предутреннюю мглу прорезал вертикальный луч прожектора. Это был сигнал для артиллерийской подготовки. В ту же секунду зазвучала грозная симфония сотен «катюш». К ним присоединились залпы тысяч орудий всех калибров. Образовалось гигантское багровое зарево. Стало светло, как днем.

Земля под ногами содрогалась. Воздушные волны сильными и резкими толчками отдавались в ушах. Тысячи тонн раскаленного металла летели на позиции противника, перепахивая его траншеи, ходы сообщения, разрушая доты и дзоты, уничтожая боевую технику и живую силу.

Во время артиллерийской канонады мы со старшим лейтенантом Гусевым находились в роте капитана Гусельникова и наблюдали за разрывами снарядов.

Артиллерийская подготовка длилась двадцать минут, но для нас эти минуты остались незабываемыми на всю жизнь. Как только артиллеристы перенесли [111] огонь в глубину обороны немцев, в вышине вспыхнуло множество красных ракет.

- В атаку!

В роте Гусельникова первым выскочил из траншеи коммунист старший сержант Съянов. Он оглянулся, взмахом руки позвал за собой товарищей и с автоматом на изготовку побежал за танками.

Ощущая локоть опытных фронтовиков, уверенно действовали и молодые солдаты Иван Бык и Иван Прыгунов. Это было их первое боевое крещение.

- За Родину, вперед! - раскатывалось по полю.

Только теперь люди поняли, что ночью на машинах, крытых брезентом, к передовой подвозились мощные осветительные средства. С началом атаки на широком фронте одновременно вспыхнули 143 прожектора и сотни танковых фар. Ярким светом они ослепили фашистов. Произошло это быстро, неожиданно. Враг был ошеломлен!

Сильное освещение помогало нам лучше разглядеть местность. Проволочные заграждения уже не являлись серьезным препятствием. На поле валялись лишь куски колючей проволоки да кое-где торчали из земли острые концы разбитых кольев. Вражеские траншеи осыпались и напоминали заброшенные и замусоренные канавы. Огневые средства противника были подавлены. Гитлеровцы молчали...

Но вполне мы оценили результаты работы нашей артиллерии только с рассветом. То тут, то там валялись немецкие орудия: одни из них остались неповрежденными, другие разбиты и стволами уткнулись в землю. На пути попадались бесчисленные воронки. На месте прежних дотов высовывались из земли жалкие остатки арматуры да куски бетона. В укрытиях, исковерканных и развалившихся, валялись убитые лошади, изуродованные машины.

На гитлеровцев, которые чудом остались в живых, [112] страшно было смотреть: одни из них сошли с ума, другие, стоя на коленях, молились.

Батальон продвинулся километра на три, не встречая сопротивления, а когда подошел ко второй позиции, завязалась борьба. Фашисты встретили нас организованным огнем. Однако роты Гусельникова, Куксина и Панкратова успешно заняли безымянную высоту и, не задерживаясь, продолжали наступление.

Я тоже пробрался на высоту и в бинокль следил за боем.

Наступление развивалось успешно. Позади остались безымянная высота, кустарник и железнодорожная насыпь. Мы прорвали вторую позицию и вышли на открытую местность. Тут откуда ни возьмись над нашими боевыми порядками появилась эскадрилья немецких самолетов.

Батальон залег. Но подоспели советские истребители. Завязался воздушный бой. Один фашистский самолет загорелся, стал удирать, оставляя черный шлейф дыма. Подбитая машина, постепенно сбавляя скорость, начала терять высоту.

- Одним гадом меньше.

А тем временем наши подразделения поднялись с земли и еще стремительней двинулись вперед.

Я перебрался на новый наблюдательный пункт. Как всегда, там уже хозяйничал Кузьма Гусев. Он наносил на карту изменения в обстановке, говорил по телефону с. начальником штаба полка.

В отрыве от нас действовала рота Куксина, которая выбивала гитлеровцев из хутора, где виднелся одинокий двухэтажный дом. Туда я послал связного Быка. Три года назад оккупанты увезли его в Германию. Наши войска освободили юношу из неволи, и он добровольно пошел в Советскую Армию. Отличный боец получился из парня.

Вскоре связной возвратился. Его слегка веснушчатое [113] лицо было возбуждено. Голос от волнения стал каким-то дребезжащим.

- Капитан Куксин просил передать, что хутор у рощи сильно укреплен. В окнах кирпичного дома и в подвалах установлены пулеметы и орудия, которые своим огнем не дают продвигаться.

Минуты две-три осматриваю в бинокль хутор, а потом подзываю к себе командира батареи.

- Взгляни-ка на кирпичный дом, там из окон бьют пулеметы и пушки.

Артиллерист внимательно смотрит.

- Сейчас они умолкнут.

И вот уже артиллеристы ведут огонь по дому. Не теряя ни минуты, рота Куксина поднимается в атаку и выбивает из него фашистов.

Дивизия прорвала вражескую оборону в районе Кенитц и наступала в направлении Барним - Кунерсдорф. Наш 756-й полк шел в первом эшелоне.

По дорогам и прямо по полям бесконечным потоком на запад шли советские войска. Оставляя за собой облака пыли, с рокотом двигались танки, спешила пехота, подтягивались артиллерия и тыловые части.

Используя сильно укрепленные опорные пункты, гитлеровцы упорно сопротивлялись, пытаясь преградить путь могучей лавине. Они много раз переходили в контратаки, но уже никакая сила не могла задержать победоносное наступление советских войск.

Днем и ночью непрерывно шли бои за Одером.

17 апреля соединения, наступавшие южнее нашей дивизии, одержали серьезную победу - к середине дня комсомолец гвардии лейтенант Катков водрузил красный флаг на гребне Зееловских высот. На эту линию обороны восточнее города Зеелов гитлеровцы возлагали главную надежду, называли ее «замком Берлина». И вот этот замок в наших руках.

Стрелковый корпус под командованием генерала [114] С. Н. Переверткина наступал в направлении северных окраин Берлина.

469-й полк, которым командовал полковник Мочалов, занял один населенный пункт и форсировал неглубокую речку. Но дальше путь ему преградили вражеские танки. Батальоны несли потери. Требовалось срочно что-то противопоставить танкам.

- Семидесятишестимиллиметровые орудия на прямую наводку, - приказал Мочалов артиллеристам.

И батарея орудий старшего лейтенанта Н. М. Фоменко, действовавшая в боевых порядках пехоты, выдвинулась на пригорок.

- Немцы бьют со стороны балки, - доложил командиру взвода наводчик Мамодам Хасанов.

Командир взвода младший лейтенант Иван Фролович Клочков стал внимательно осматривать редкий кустарник в районе балки и обнаружил там вражеские танки.

- У тебя, Мамодам, зоркий глаз, - на ходу бросил Клочков и подал команду открыть огонь.

Расчеты работали сноровисто и четко.

Парторг батальона сержант Соляр Давлетчин по характеру человек спокойный. Вот и сейчас он хладнокровно руководит действиями своего орудийного расчета. Младший сержант Хасанов наводит орудия, солдаты Федор Доценко и Иван Пушной заряжают пушку и готовят очередной снаряд.

Энергично действуют бойцы и остальных расчетов.

Цель накрыта точно. Три танка запылали, остальные замолчали. Угроза с фланга миновала. Наступление нашей пехоты возобновилось.

На следующий день 469-й полк натолкнулся на новый оборонительный рубеж противника. Атака с ходу ничего не дала. Роты не продвинулись ни на шаг.

С болью и досадой переживал неудачу начальник штаба полка майор Владимир Маркович Тытарь. [115]

- Тут моя вина, - говорил он командиру, - противника-то плохо узнали, не разведали как следует его огневые средства.

- А что, если нам пойти в обход? - предложил Тытарь. - Возьмем две роты, пройдем по заболоченному участку. Там противник не ожидает нас. Переправимся через реку и внезапно атакуем немцев с тыла. Разрешите мне лично повести людей?

- Иди, Владимир Маркович, только будь осторожнее, понапрасну не рискуй, - ответил Мочалов.

С большим трудом роты преодолели болотную топь и, незамеченные, подошли к реке. А отдыхать некогда. И Тытарь первым бросился в воду.

Благополучно перебрались на противоположный берег. Резкий и неожиданный налет ошеломил неприятеля. Наши бойцы, ворвавшись в траншею, огнем автоматов, штыками и прикладами уничтожили растерявшихся гитлеровцев.

И вот траншея занята. Но батальон фашистов с семью самоходно-артиллерийскими установками перешел в контратаку.

- Самоходки пропустить, а пехоту отрезать, - приказал Тытарь.

Он спустился на дно траншеи и, когда над головой прошли немецкие машины, лег за пулемет.

Но Тытаря ранило в руку. Превозмогая боль, он поднялся из траншеи и повел бойцов в атаку. Получил еще одно ранение, на этот раз смертельное.

- Прощай, наш любимец, - сказал генерал Шатилов, когда ему доложили о гибели Тытаря, и многие, кто был на НП дивизии, впервые увидели, как по лицу генерала катились слезы.

После войны останки майора перевезли в Берлин, где славному воину поставили памятник. Майору Владимиру Марковичу Тытарю посмертно присвоено знание Героя Советского Союза. [116]

...Жарко припекало полуденное солнце. Раскаленный воздух был пропитан пылью. Серым слоем она оседала на лицах, гимнастерки потемнели от пота.

В середине дня, опередив батальон, я поднялся на невысокий холм. Лейтенант Берест, вытирая платком потное лицо, указал на фанеру, прибитую к колышку:

- Видите, следы наших разведчиков.

На дощечке корявым размашистым почерком кто-то вывел: «До Берлина 40 км».

Мы остановились, посмотрели на этот указатель, сделанный наспех рукой неизвестного солдата, и стали наблюдать. Вдали за холмом расстилалось широкое поле. На горизонте смутно вырисовывалась деревня Кунерсдорф, прикрытая сверху облаком черно-сизого дыма. Местами в деревне бушевали пожары, издали похожие на большие пылающие костры. Окраину деревни дугой опоясывает канал. Известно стало, что в Кунерсдорфе собраны отборные гитлеровские части, сформированные из курсантов военных училищ.

- Русские здесь уже бывали. По хоженым тропам шагаем, - сказал Берест.

- Расскажи, Алексей, что ты знаешь об этом, - прошу его.

- О, друзья, когда-то я много читал и особенно увлекался походами Суворова.

- Вот и блесни своими знаниями, - полушутя предлагаю ему.

- Вспомните такую дату: лето 1759 года, - начал Берест. - Тогда на этой земле произошло знаменитое Кунерсдорфское сражение, в котором принял первое боевое крещение Александр Васильевич Суворов. В том сражении армия прусского короля Фридриха II - а она считалась лучшей армией в Западной Европе - была наголову разбита нашими предками. Фридрих II на поле битвы потерял свою шляпу, чуть не попал в плен и от позора хотел покончить жизнь самоубийством. Король [117] насмерть перепугался и в донесении в свою резиденцию писал, что все потеряно, надо спасать двор и архивы. Пруссаки в панике бежали, бросая знамена и пушки. Вы, конечно, знаете: русские в то время побывали в Берлине и ключи от его ворот до сих пор хранятся в нашем музее. А потом, через полвека, наши еще раз прошли по немецкой столице, когда добивали войска Наполеона. Сейчас мы в третий раз должны войти в Берлин...

- Историю вспомнил кстати, - заметил я. - Об этом нужно обязательно рассказать всем солдатам при первой же возможности.

* * *

По решению командира дивизии нам предстояло силами трех полков окружить и взять Кунерсдорф.

Наш 756-й стрелковый полк наступает с севера по открытой местности, которая далеко просматривается фашистами. На подступах к Кунерсдорфу прежде всего следовало переправиться через канал. Наш батальон наступал на главном направлении дивизии. Шла напряженная подготовка к бою. Подтягивались танки, артиллерия, в ротах старшины выдавали солдатам боеприпасы. Политработники, агитаторы проводили с бойцами беседы.

Среди солдат находился и командир полка полковник Зинченко.

- Бить врага по-суворовски! - призвал он.

Перед вечером наши танки при поддержке артиллерии пошли в атаку. Они двигались по пологому склону, приближаясь к каналу. Каждая боевая машина как на ладони была видна противнику. Фашистские самоходки «фердинанд» открыли прицельный огонь. Один танк задымил и стал медленно поворачиваться на месте. В следующее мгновение сноп огня вырвался из другой машины. Еще несколько фашистских снарядов попало в цель.

Танковую атаку немцы отбили. [118]

Ночью мы заняли оборону перед каналом, чтобы завтра начать общий штурм Кунерсдорфа. Пользуясь темнотой, разведчики отыскали наиболее подходящий участок для переправы. Очевидно, канал был прорыт давно, берега его осыпались, заросли кустарником, ветки свисали в воду.

Ранним утром, когда вдоль канала плыл белый туман, артиллерия дивизии произвела мощный огневой налет. Батальон начал переправляться через канал. Пока стрелковые роты перебирались на другой берег, саперы наводили понтоны.

Враг отчаянно сопротивлялся. Когда по мосту проходила батарея 76-миллиметровых пушек на конной тяге, рядом разорвался снаряд. Одна из упряжек метнулась в сторону и увлекла за собой в воду пушку вместе с расчетом. Мост накренился, и еще два расчета оказались в воде. Образовалась пробка. Орудия затонули, но переправа продолжалась.

Под прикрытием артиллерийского огня батальон форсировал канал.

Подаю сигнал «в атаку». Все три роты поднимаются одновременно. Стреляя на ходу, с криком «ура» бегут вперед, многие падают, слышатся стоны раненых. Ожившие огневые точки гитлеровцев ведут бешеный огонь.

Атака опять не удалась. Батальон залег.

Тяжелый бой развернулся не только в районе нашего батальона. Командир дивизии это видел и понимал сложность обстановки. Для поддержки стрелковых подразделений он дополнительно выделил танковые роты, артиллерийские дивизионы, в том числе один дивизион гвардейских минометов «катюш».

Я приказал по телефону командиру пулеметной роты Н. В. Самсонову:

- Проползи со своей ротой как можно дальше вдоль насаждений и пулеметным огнем обеспечь атаку. Только, боже упаси, не выходи на пашню - там... [119]

Самсонов понял.

- Все сделаю, товарищ капитан.

- Давай, земляк, иди.

И вот началась новая атака. Здесь хотелось бы особо отметить младшего лейтенанта Ивана Фроловича Клочкова. Он свои 76-миллиметровые пушки выкатил на прямую наводку и с первых выстрелов уничтожил три орудия противника и станковый пулемет, тем самым обеспечил успех роте Гусельникова. «Катюши» дали несколько залпов. Артиллеристы перенесли огонь на дальние траншеи врага.

Тяжелее всего досталось седьмой роте. Четыре раза поднимались ее бойцы на штурм укреплений.

- За Родину! Ура-а-а-а! - что есть силы закричал капитан Куксин и, стреляя на ходу из автомата, повел за собой роту.

Однако вскоре Куксин упал, прошитый пулеметной очередью, и в то же мгновение над боевыми порядками роты зазвучал другой голос:

- Слушай мою команду!

Это был командир взвода лейтенант Всеволод Никитович Ищук.

Седьмую роту тут же поддержала восьмая. Фашисты дрогнули, не выдержав натиска. Батальон ворвался в Кунерсдорф.

Приближался вечер...

Я думал о потерях. Они оказались немалыми.

Селифан Куксин... С ним порой мы ели из одного котелка и курили из одного кисета, вместе переживали радости и горести. Присев, бывало, у костра, подолгу перебирали в памяти минувшие события, вспоминали своих близких, мечтали о будущем. И вот его уже нет...

Кунерсдорф взят дорогой ценой.

20 апреля советские артиллеристы дали первые залпы по Берлину. Перед нами лежали черные дымящиеся кварталы столицы Германии. [120]

Прежде чем втянуться в уличные бои, требовалось восполнить понесенные потери в людях и боевой технике. В каждом батальоне осталось по две неполные стрелковые роты.

На Берлин!

Перед штурмом столицы Германии наш батальон расположился в красивой роще, которая в мирное время, вероятно, служила местом отдыха для жителей Берлина. Теперь она напоминала муравейник. Каждый клочок земли был занят. Под деревьями и около кустов размещались группы солдат. Одни приводили в порядок боевую технику, другие чинили обмундирование, обувь.

У поврежденной снарядами липы кто-то поставил на пенек зеркальце и неторопливо подправлял усы, а рядом солдаты развешивали выстиранные гимнастерки.

Тут же батальонный фельдшер младший лейтенант Бойко организовал пункт медицинской помощи. Вместе с санитарами он перевязывает легкораненых, раздает бойцам индивидуальные пакеты и показывает, как правильно накладывать повязки. Оружейный техник полка старший лейтенант Иван Петрович Орлов организовал ремонт оружия. Словом, фронтовая жизнь идет своим ходом.

Прибыла походная кухня, и повар приступил к раздаче пищи. Как всегда, тут услышишь и шутку, и соленое словцо, и перебранку.

- Лей, не жалей! - наступает на повара пожилой старшина, всегда подтянутый и веселый.

- Поглубже, поглубже паши. На дне всегда вкусные. мясные отложения. Поглубже, говорю, - настаивает другой, хитро подмигивая повару. А тот, словно тугой на [121] ухо, неторопливо водит «разводящим» по поверхности.

- Хитер...

В полку прошла реорганизация - он стал двухбатальонным. В наш 3-й батальон влили остатки 1-го, а заодно присвоили нам и его порядковый номер. В каждой роте восстановили партийные и комсомольские организации. Батальон стал крепким боевым подразделением.

Приехал генерал Шатилов.

- Ну, как отдыхается? - спросил он приветливо, пожимая мне руку.

- Готовимся, товарищ генерал.

- Пополнением доволен?

- Большинство фронтовики, люди опытные.

- Постройте батальон! Посмотрю на народ.

Построились быстро, и это понравилось генералу. Подойдя к роте Гусельникова, он посмотрел на бойцов. У некоторых из них марлевые повязки, наложенные на свежие раны.

- Ваши люди, капитан, крепко дрались за Кунерсдорф. Молодцы! Но еще упорнее нужно сражаться в Берлине: ведь полный разгром врага близок!

- Все сделаем, - заверил Гусельников генерала.

- Все согласны с командиром роты? - обратился Шатилов к солдатам.

- Так точно, товарищ генерал! - ответила рота.

- А может, кого из раненых в госпиталь отправить? - последовал вопрос, который слышали все бойцы. Строй молчал.

- Есть такие? - переспросил Гусельников.

Ему ответило сразу несколько голосов:

- Не имеется.

- Нет.

Шатилов подошел к рослому солдату, у которого кисть левой руки и голова были накрепко перехвачены бинтом, .пропитанным кровью. Шатилов положил ему руку на плечо, участливо спросил: [122]

- А не подлечиться ли?

- Это после победы, товарищ генерал.

- Спасибо, - сказал комдив. - Надо добивать врага. И скорее...

У генерала, как мне казалось, сложилось хорошее мнение о батальоне. Перед отъездом он посоветовал мне готовить штурмовые группы, потому что в уличных боях придется действовать мелкими подразделениями.

- Бои будут жестокие и суровые, - предупредил командир дивизии.

- Берегите людей, не проявляйте излишнюю горячность и поспешность. Это нередко приводит к напрасным жертвам.

В ту же памятную ночь - ночь на 21 апреля - в роще произошло еще одно событие, оказавшее большое моральное воздействие на весь личный состав батальона.

По решению военного совета каждой дивизии 3-й ударной армии вручили Красное знамя, чтобы одно из них водрузить над рейхстагом как Знамя Победы. Решение военного совета было рассчитано на развертывание боевого соревнования в войсках, на еще больший морально-политический подъем.

Какое из девяти знамен взовьется над рейхстагом? Этот вопрос решится в боях. Какая дивизия первой выйдет к рейхстагу, та и будет водружать над ним Знамя Победы.

Все девять знамен армии были пронумерованы.

Алый стяг под номером 5 вручили нашей дивизии. С таким известием поздно вечером прибыл в батальон заместитель командира полка по политической части подполковник И. Е. Ефимов, он коротко объяснил:

- Красное знамя, врученное дивизии для водружения над рейхстагом, будет из дивизии передаваться в передовой полк, из полка - в передовой батальон. Высшая честь добиться, чтобы знамя передали в ваш батальон. [123]

Советская Армия неотвратимо охватывала столицу Германии. Войска двух фронтов: 1-го Белорусского и 1-го Украинского - обходили город с севера и юга, чтобы соединиться западнее его, окружить всю берлинскую группировку, расчленить и уничтожить противника.

3-я ударная армия под командованием генерал-полковника В. И. Кузнецова 21 апреля ворвалась на северную окраину немецкой столицы.

Более трехсот тысяч человек войск противника, оборонявших этот большой город, попали в железные тиски, которые все больше сжимались... Гитлеровцы сопротивлялись с яростью обреченных, но история уже вынесла им свой приговор.

Над городом стлался густой едкий дым. При попадании авиационных бомб и артиллерийских снарядов высокие мрачные здания разваливались, как карточные домики. Тучей расплывалась в воздухе желто-бурая пыль.

Наша дивизия рвалась к центру немецкой столицы в направлении районов Каров, Бланкенбург, Райникендорф, Плетцензее и далее на юго-восток, в Моабитский район.

Успешное продвижение и близость победы воодушевляли солдат. Их боевая доблесть была безгранична.

Командный пункт батальона разместился в полуразрушенном доме. Рамы окон выбиты, часть потолка обвалилась, вокруг битый кирпич, щебень, торчат погнутые концы железных балок, в беспорядке валяется мебель.

Я наблюдаю в пробоину, которая образовалась в стене при бомбежке. Рядом со мной офицер разведки полка капитан В. И. Кондрашов. Временами мы смотрим на карту, изрядно потертую, исчерканную красными и синими условными знаками.

- Нам мешает угловой дом, занятый врагом, - беспокоится Кондрашов. - Фашистов оттуда надо быстрее [124] выбить. Полковник Зинченко требует не медлить с продвижением.

- Прорвемся.

Вызываю по телефону капитана Гусельникова:

- Как дела?

- Необходима поддержка. Мало снарядов. Требую, чтобы люди каждый свой шаг и поступок хорошенько обдумывали.

- Правильно требуешь. Но топтаться на месте нельзя.

- Понимаю.

- Смотри вперед. Дом видишь?

- Да.

- Мешает он продвигаться всему полку. Надо взять дом. Слышишь, капитан?

- Понял, комбат...

Солдаты из роты Гусельникова пошли в атаку. Рота обошла дом с тыла и ворвалась на первый и второй этажи. Бой идет за лестничные клетки, коридоры и чердак. Немцы отбивают первый этаж. Прерывается связь. Рота оказалась отрезанной. Создается опасное положение. Фашисты на первом этаже, наши на втором.

Старший сержант Гусев приказал группе бойцов охранять вход с первого этажа на второй, а сам с солдатами Богдановым, Прыгуновым и Рудневым через окно спустился на первый. Они забрасывают гитлеровцев гранатами. Три фашиста убиты, несколько ранены, остальные сдаются в плен.

Пленные имели жалкий вид - грязные, оборванные, небритые. Судя по всему, много суток не выходили из укрытий.

Рота Гусельникова полностью овладела домом.

Мужественно сражалась в уличных боях батарея лейтенанта Сорокина. По развалинам через проломы в стенах артиллеристы подносили снаряды к орудиям, вручную выкатывали пушки для стрельбы прямой наводкой [125] и меткими выстрелами подавляли огневые точки противника.

* * *

Батальон приближался к большой площади, от которой лучеобразно расходились пять улиц. На одной из них дорогу преграждала заминированная баррикада, обнесенная колючей проволокой.

Указываю на нее из окна артиллеристу лейтенанту Сорокину:

- Видишь баррикаду?

- Как на ладони.

- Дай-ка по ней огоньку! Разнеси в щепки!

Через минуту-две прогремели выстрелы. Баррикада окуталась дымом, в воздух взлетели доски и камни. Рота Панкратова бросилась в атаку и заняла площадь.

Начался бой за следующий квартал.

Героически сражались наши воины при взятии Берлина. Особенно отличались связисты. Сколько они совершили подвигов, обеспечивая четкое управление подразделениями!

Командные и наблюдательные пункты мы создавали в самых разнообразных местах: в домах, подвалах, среди развалин, и всякий раз при этом нужно было быстро развернуть средства связи.

- Есть ли связь с Гусельниковым, Панкратовым, Самсоновым? - часто спрашивал я у сержанта Ермакова, командира телефонного отделения.

И почти всегда он отвечал:

- Связь действует, товарищ капитан.

Смело и самоотверженно действовали также радисты Николай Карпаков и Павел Ферафонтов.

Чем дальше мы продвигались к центру Берлина, тем больше встречали укреплений противника. Здания, улицы, переулки - все, что имело тактическое значение, использовалось врагом для обороны. В верхних этажах [126] домов располагались снайперы, автоматчики, наблюдатели, пулеметчики. В полуподвальных помещениях и в первых этажах обычно находились подразделения, вооруженные ручными гранатами и фаустпатронами. На перекрестках улиц фашисты закапывали тяжелые танки. Бои шли не только на земле, но и в метро, в подземных коллекторах и водосточных каналах.

Перед фронтом нашего полка передний край вражеской обороны проходил по южному берегу Фербиндунгсканала, гавани Вестхафен и по железнодорожному полотну у станции Бойссельштрассе. Канал имел 45 метров в ширину и бетонированные берега. Мост через него был полуразрушен, и одновременно пройти по нему могли лишь два человека. За мостом тянулся противотанковый ров, местами виднелись надолбы, и все это было заминировано.

Ночью 26 апреля 150-я стрелковая дивизия получила боевую задачу - форсировать Фербиндунгс-канал и выйти к реке Шпрее в северо-восточной части парка Тиргартен.

Нашему полку предстояло овладеть станцией Бойссельштрассе и наступать в южном направлении: Виклефштрассе, Вильгельмсхафенер, парк Кляйн Тиргартен, преодолеть реку Шпрее в районе моста Мольтке-младший и дальше развивать наступление в сторону рейхстага.

В ходе продвижения на одном из этих пунктов полку вручили Красное знамя. Все солдаты и офицеры нашего батальона помнили митинг в роще под Берлином. И вот теперь Знамя Победы не где-то в штабе дивизии, а у нас в полку. Но в какой батальон передадут его, пока неизвестно. Мы знали только: если знамя ? 5 у нас, значит, наш 756-й стрелковый полк наступает впереди других. Это воодушевляло бойцов, звало их на новые подвиги.

Полковник Зинченко решил построить боевой порядок полка в два эшелона. Наш батальон, имевший наибольшую [127] партийно-комсомольскую прослойку, стал штурмовым. Поддерживал нас дивизион 328-го артиллерийского полка, а также часть дивизионной и корпусной артиллерийских групп.

Для форсирования Фербиндунгс-канала большая часть артиллерии была установлена для стрельбы прямой наводкой. Ручные и станковые пулеметы предназначались для ведения огня по зданиям, из которых мог хорошо просматриваться канал.

Командир полка руководил подразделениями со своего наблюдательного пункта, расположенного в двухстах метрах от боевых порядков первого эшелона. Связь осуществлялась по телефону, радио и через офицеров штаба.

Ночью 26 апреля саперы разминировали мост и на вражеском берегу подорвали шесть надолб. Саперы трудились под перекрестным огнем врага. Многие погибли. Рядового Станкевича на мосту ранило. Но солдат не покинул поля боя. Превозмогая боль, он продолжал разминирование. А через несколько минут пуля попала ему в грудь, и Станкевич пал смертью храбрых.

Утром началась мощная артиллерийская подготовка. От орудийной стрельбы стоял сплошной гул. Над нашими головами на вражеские позиции летели тонны раскаленного* металла, разрушая доты, дома и уничтожая живую силу. Но вот на какое-то мгновение наступила относительная тишина. И тогда роты устремились вперед.

Однако первые попытки переправиться на тот берег не принесли нам успеха. Гитлеровцы контратаковали. Пришлось залечь.

В дело снова вступила артиллерия. Минут двадцать продолжалась артподготовка. В это время солдаты под командованием капитана Городова перебрались через канал и поставили дымовую завесу. Под прикрытием завесы удалось захватить мост, а к 23 часам батальон, которым командовал капитан Боев, овладел станцией [128] Бойссельштрассе и закрепился на рубеже Зиккингенштрассе - Сименсштрассе. Было захвачено в плен свыше 100 фашистов и освобождено из лагеря 1200 военнопленных, среди них русские, французы, англичане, голландцы, американцы.

Поздним вечером правее Виклефштрассе переправился через канал и 1-й батальон 469-го стрелкового полка.

Роты заняли плацдарм в полкилометра по фронту.

Из артиллеристов первым форсировал канал расчет сержанта Новикова. Фашисты внезапно открыли по нему сильный пулеметный огонь. Все лошади были убиты, ранило ездового, но солдаты не растерялись: они на руках перекатили орудие. Вручную были переправлены по полуразрушенному мосту и остальные пушки из батареи старшего лейтенанта Фоменко.

Овладев станцией Бойссельштрассе, 756-й стрелковый полк занял исходное положение для наступления на Моабит - старинный густонаселенный и сильно укрепленный район Берлина. На этом пути нас ожидали битвы за парк Кляйн Тиргартен, тюрьму Моабит и улицу Альт Моабит. Отсюда открывался путь на северный берег реки Шпрее, прикрывавшей подступы к парку Тиргартен с главными правительственными учреждениями и рейхстагом.

Весь день 27 апреля батальон упорно продвигался вдоль Бойссельштрассе, вышел к перекрестку этой улицы со стороны Виклефштрассе, затем повернул на восток. Потом резко свернул на юг, чтобы подойти к парку Кляйн Тиргартен через улицу Турмштрассе. Артиллерия сопровождения и даже 152-миллиметровые гаубицы следовали в боевых порядках штурмовых подразделений.

К 20 часам 27 апреля наш полк перерезал Штромштрассе, улицу Альт Моабит и захватил восточную часть парка Кляйн Тиргартен. На этом рубеже по решению полковника Зинченко мы приостановили продвижение, [129] чтобы привести подразделения в порядок и подтянуть тылы.

Все сильнее сжималось кольцо вокруг фашистской группировки. К 21 апреля немецко-фашистские войска, оборонявшие Берлин, занимали территорию в 325 квадратных километров и имели общую протяженность фронта по кольцу около 100 километров, а после недельных боев их положение стало катастрофическим. Вражеская оборона представляла узкую полосу, протянувшуюся с востока на запад на 16 километров, ширина ее составляла от двух до пяти километров.

С утра 28 апреля 756-й полк возобновил наступление. Часа через три наш батальон вышел к тюрьме Моабит. Она располагалась на небольшой возвышенности и была опоясана высокой кирпичной стеной.

Выделялись огромные железные ворота. Во дворе над кирпичной стеной возвышалось до десятка массивных зданий. Сколько людей, известных всему миру, томилось в мрачных застенках этой каменной крепости! Здесь много лет в одиночной камере содержался вождь немецкого народа Эрнст Тельман, которому фашисты не дали дожить до светлого дня победы над гитлеризмом. Отсюда увезли на казнь одного из лучших сынов чешского народа Юлиуса Фучика. Тут находился в заточении и погиб выдающийся поэт татарского народа Герой Советского Союза Муса Джалиль...

Однако штурмовать тюрьму нам не пришлось. Командир полка принял другое решение. Он приказал нашему батальону наступать в направлении реки Шпрее, а ликвидировать вражеский гарнизон, оборонявшийся в тюрьме, поручил второму батальону.

Мы вновь пошли вдоль улицы Альт Моабит, и к 19 часам роты достигли Шпрее.

Берлин был в огне. Небо окрасилось в желто-бурый цвет. Над грохочущим городом, засыпанным пеплом пожаров, висело густое облако черного дыма и пыли. [130]

На какой-то миг фашисты пришли в замешательство. Они никак не ожидали, что советские солдаты так быстро появятся у Шпрее.

Рядом со мной возле подковообразного здания расположился Кузьма Гусев с радистом.

- Разверните радиостанцию, доложу командиру полка обстановку, - приказал я начальнику штаба.

Связь с полковником Зинченко установили быстро.

- Мы на набережной Шпрее.

- Не может быть! Проверьте, не канал ли какой-нибудь это? Еще раз уточните и доложите снова, - потребовал полковник.

После более тщательного изучения прибрежных улиц и реки мне пришлось снова доложить, что батальон вышел к Шпрее.

Вскоре к нам присоединились батальоны капитана Давыдова и майора Логвиненко. Слева находились боевые порядки частей 171-й стрелковой дивизии.

Сомнений не оставалось. Наши войска подошли с севера к центральной части парка Тиргартен - центральному сектору обороны Берлина. Таков был итог двенадцатисуточного наступления.

* * *

Итак, части 79-го стрелкового корпуса вышли к Шпрее.

Командир корпуса получил приказ: форсировать реку, овладеть зданием рейхстага и водрузить на нем Знамя Победы.

Наш батальон на своем боевом пути не раз преодолевал водные рубежи. Но форсирование Шпрее и для нас представляло исключительные трудности. Ее отвесные берега, одетые в отполированный гранит, возвышались над уровнем воды до трех метров.

Извилистое русло образовало здесь дугу, один [131] конец которой примыкал к рейхстагу, а через другой был перекинут мост, называемый Мольтке-младший. Остальные мосты фашисты разрушили.

Справа, на противоположном берегу, широко раскинулся парк Тиргартен, занимавший десятки гектаров. Вдоль него протянулось Шарлоттенбургерштрассе, а южнее, за Тиргартенштрассе, протекал Ландвер-канал.

Парк Тиргартен, Королевскую площадь, все улицы и площади, прилегающие к рейхстагу, гитлеровцы подготовили к длительной обороне. Всюду, где только возможно, они оборудовали траншеи, ходы сообщения и укрытия. В парке Тиргартен разместились зенитно-артиллерийские и минометные батареи, которые вели непрерывный огонь по нашим подразделениям. Противотанковые рвы, проволочные заграждения, минные поля - все это делало вражескую оборону труднопреодолимой.

В здании министерства внутренних дел - «доме Гиммлера» была создана многоярусная система ружейно-пулеметного огня. Там же засели артиллеристы и фаустпатронники. Фашистский дивизион тяжелых орудий, располагавшийся у Кенигсплац (Королевская площадь), обстреливал северный берег Шпрее и далеко тянувшуюся улицу Альт Моабит.

В районе Шпрее и рейхстага немецко-фашистское командование сосредоточило эсэсовские части. В ночь на 28 апреля они получили подкрепление: сюда на парашютах был сброшен батальон моряков, срочно доставленный из Ростока. Во дворе Имперской канцелярии Гитлер лично произвел смотр войск, предназначенных для обороны рейхсага, и приказал драться до последнего человека.

Советские войска тоже готовились к последнему сражению.

Командир корпуса усилил стрелковые полки танками и артиллерией. Боевой порядок корпуса построил в два эшелона. В первом эшелоне справа - 150-я, слева - [132] 171-я и во втором эшелоне - 207-я стрелковая дивизии.

Генерал Переверткин перенес свой наблюдательный пункт ближе к реке Шпрее. Генерал Шатилов находился на наблюдательном пункте нашего полка - в здании министерства финансов. А командиры батальонов осуществляли руководство подразделениями прямо в боевых порядках стрелковых рот.

Батальону предстояло форсировать реку, овладеть «домом Гиммлера» и в дальнейшем захватить Кенигсплац, чтобы занять исходное положение для штурма рейхстага.

28 апреля в 18 часов командир полка передал мне приказ: начать форсирование Шпрее.

В то время я находился в роте Гусельникова и, ожидая этот приказ, ломал голову над вопросом: «Как форсировать реку? Где переправиться через нее?»

От правильного решения зависела судьба батальона, его людей, которым предстояло действовать на главном направлении. Три стрелковые роты, выйдя к реке, лежали сейчас перед железобетонным мостом Мольтке-младший. Путь к нему преграждали минированные баррикады, переплетенные колючей проволокой. Дорога на тот берег была одна - через мост!

Батальон занял исходное положение правее моста, вдоль отвесного гранитного берега Шпрее. Слева располагались роты батальона К. Я. Самсонова из 171-й дивизии.

Вокруг рвались фашистские снаряды и мины. Набережную скрывал дым.

В батальон пришли представители вышестоящих штабов, политорганов, корреспонденты фронтовых и центральных газет. «Пришли» - сказано не совсем точно. Они добирались до нас под плотным огнем ползком, с большим риском для жизни. Ко мне в большую воронку от фугасного снаряда сполз адъютант командира корпуса майор Бондарь, за ним наблюдатели с рациями. [133]

- Товарищ Неустроев, - переводя дыхание, проговорил он хриплым, простуженным голосом, - генерал Переверткин устанавливает здесь свой наблюдательный пункт. Всем частям приказано быть в готовности к форсированию Шпрее.

Большей ответственности, чем та, которая выпала на мою долю тогда, я, кажется, не испытывал за всю свою жизнь. Все надежды возлагал только на мост, через который надеялся прорваться со своими ротами на тот берег. И вдруг раздался страшный грохот. Воздух потряс оглушительный взрыв, высоко взлетел огненный столб. Сверху в реку полетели камни, куски металла, обломки досок. Фашисты взорвали мост Мольтке-младший.

Но когда рассеялся дым, мы обнаружили, что средняя часть моста только провисла, искривилась и осела на полуразрушенные опоры. Гитлеровцы явно просчитались. Мало подложили взрывчатки, и им не удалось разрушить мост полностью.

Мое решение о переправе осталось прежним. «Кто пойдет первым?» После некоторого раздумья я пришел к твердому решению, что следует послать младшего сержанта Петю Пятницкого. Вместе с ним мы прошли большой путь. Я любил его за храбрость, безупречную исполнительность и богатырскую хватку в бою.

Петр был моим ординарцем. Но когда требовалось выполнить особо важную задачу в масштабе отделения или взвода, я ее смело поручал ему. А тут минут десять назад ранило командира резервного взвода сержанта Тита Порфирьевича Аникина, балагура и весельчака, любимца всего батальона. И я решил временно назначить Пятницкого командиром взвода.

Вызвав его к себе, сказал:

- Придется тебе, Петя, со взводом резерва первому преодолеть Шпрее по мосту, за тобой повзводно пойдет весь батальон. [134]

От волнения на скуластом лице младшего сержанта заходили желваки. Я понимал, что в эту минуту он не боится ни гибели, ни ранения, а озабочен только одним: сможет ли выполнить то, что ему поручено?

Пятницкий ответил:

- Задача ясна.

Продвижение к баррикаде нашего передового взвода поддержал огонь артиллерийских батарей. Стрельбу открыли не только артиллеристы, минометчики - заговорили пулеметы, автоматы, карабины.

Фашисты ответили тем же. На гранитной набережной тонко вызванивали пули. В воздухе с шипеньем пролетали снаряды. Многие из них рвались в наших боевых порядках, осыпая людей осколками. Мы несли потери.

Сплошная стена огня преградила дорогу взводу Пятницкого. Солдаты залегли у баррикады при входе на мост. Затаив дыхание, мы наблюдали за их действиями. Остановившись перед баррикадой, взвод оказался в опасном положении. Требовалось принять решительные меры. Я доложил обстановку командиру полка. И ввел в бой взвод младшего лейтенанта Николая Лебедева.

Полковник Зинченко сообщил мне, что немедленно поддержит батальон усиленным огнем артиллерии.

Артиллеристы подавили большую часть огневых средств врага в парке Тиргартен, значительно разрушили укрепленные здания немцев на набережных Кронпринценуфер и Шлиффенуфер. Противник меньше стал обстреливать наши позиции. Настал решающий момент для форсирования Шпрее.

Взводы младшего сержанта Пятницкого и Николая Лебедева бросились вперед. Следуя за разрывами наших артиллерийских снарядов, солдаты в полный рост устремились к мосту.

Для поддержки, для развития успеха устремились вперед бойцы роты старшего лейтенанта Панкратова. Тем временем Пятницкий перебрался на другой берег [135] реки. За ним Лебедев. Преодолев последнюю баррикаду, бойцы ворвались в угловое здание и завязали рукопашный бой в коридорах и многочисленных комнатах.

На тот берег перешла вторая стрелковая рота лейтенанта Михаила Федоровича Гранкина. За ней - пулеметчики, минометчики и остальные подразделения моего батальона.

В штурме этого моста также участвовали подразделения 1-го батальона 380-го стрелкового полка 171-й стрелковой дивизии старшего лейтенанта Константина Яковлевича Самсонова. И мост был взят.

Путь через реку открыт!

Шпрее с ее гранитными берегами осталась позади.

Всю ночь на 29 апреля шла ожесточенная борьба за расширение плацдарма. Немецкая артиллерия беспрерывно обстреливала мост Мольтке-младший, восстановленный нашими саперами. По нему шли танки, артиллерия, подбрасывались боеприпасы. Вражеские снаряды, ударяясь о чугунные балки, то и дело разрывались над водой.

Роты старшего лейтенанта Панкратова и лейтенанта Гранкина ворвались в здание швейцарского посольства, из окон и бойниц которого фашисты вели пулеметный и автоматный огонь. Здание настолько пострадало, что, казалось, вот-вот развалится.

Расчищая путь гранатами, пехотинцы завязали рукопашный бой в мрачных коридорах и комнатах посольства. Ориентироваться в темных лабиринтах незнакомого дома было трудно. За каждым углом, за каждым поворотом наступающих подстерегали немецкие автоматчики. Но к утру батальон полностью овладел всем помещением швейцарского посольства.

* * *

Плащ-палатка у меня была не по росту. Длинная и широкая, она болталась и мешала при перебежках. Надо [136] было сменить ее на более удобную, но я вовремя не сделал этого и был наказан. А впрочем, может быть, именно она, излишне просторная плащ-палатка, спасла мне жизнь...

На рассвете штаб батальона перемещался на новый КП. Нам нужно было пересечь открытую площадку. Петя Пятницкий, который снова стал моим ординарцем, перебежал удачно. Из-за груды битого кирпича он махнул мне рукой: давайте! Я метнулся к нему и неожиданно упал. Мне показалось, что сзади кто-то дернул меня за полы. Я сильно ударился грудью об асфальт и не мог вздохнуть. С трудом приподнялся и, напрягая силы, рванул плащ-палатку. Она сползла с моих плеч.

Только теперь обнаружил я, что зацепился плащ-палаткой за прут, торчащий в кирпичной стенке, через которую я перепрыгивал. Не могу припомнить, как я очутился за грудой кирпича рядом с Петей. Почему-то показалось, что я, беспомощный и слабый, затерялся в грохоте и пожаре этого огромного чужого города, может быть, я на какое-то мгновение потерял сознание. Широко открыв рот, дышу глубоко и часто.

Петя положил мне на лоб свою руку.

- Что с вами, товарищ комбат? Ранены?

Я посмотрел на него, и глаза его показались мне белыми. Подумал еще: «Интересно, у Пети белые глаза, а я и не знал, что у него они такие, не замечал раньше».

Петя шарил рукой по моему телу.

- Нет, Петя, не ранен я.

Глаза ординарца стали яркими-яркими. Чудо! В первый раз вижу, как у человека меняются глаза. От неожиданности даже приподнялся, сел рядом с ним, обнял его за плечи.

- А здорово получилось, товарищ комбат. Вы везучий, - оживленно заговорил он. - Как только вы успели упасть? Смотрю, перед вами так и задымилось поперек дороги - пулеметная очередь. Аж искры посыпались. Вы [137] залегли, а он, гад, так и шпарит из пулемета. А когда сделали бросок ко мне, фриц опять чесанул. И прямо по плащ-палатке...

Тут же он заговорил о плащ-палатке.

- Зачем вы бросили накидку? Я ее у командира хозвзвода силой взял. «Не дам, - говорит, - ты за неделю пятую палатку берешь для комбата». Но я все-таки взял, - с гордостью закончил Петя.

Я улыбнулся, но не сознался, что упал не по своей воле. Мою улыбку Петя не понял. Он принял ее за одобрение своего рассказа.

За развалинами кто-то громко спрашивал:

- Где капитан? Облазил все развалины...

Из-за обрушившейся стены показался связной Панкратова. Был он оборванным и угрюмым.

- Панкратов умирает, - сказал связной. - Просил разыскать вас... Попрощаться хочет.

Панкратов лежал в полуподвале. Было там сыро, дышалось тяжело, во многих местах зияли проломы.

- Нашли место раненому командиру роты! - набросился я на связного. - Несите наверх.

Панкратова вынесли во двор. Он был без сознания. Тут же его отправили в тыл.

НП батальона обосновался за грудой кирпича.

Роты готовились к новой атаке. Перед нами стоял «дом Гиммлера».

Ко мне подбежал старший лейтенант Самсонов, бывший командир нашей пулеметной роты, а теперь заместитель комбата-два. Он сообщил, что по приказу полковника Зинченко займет оборону в доме швейцарского посольства и будет огнем с места поддерживать наш батальон при наступлении на «дом Гиммлера».

В 7 часов утра дивизионная артиллерийская группа произвела огневой налет по канцелярии Гиммлера, Кроль-опере и по другим зданиям. Наиболее эффективным был огонь реактивных установок. [138]

Когда лучи восходящего солнца осветили центральные кварталы, мы прямо перед собой на противоположной стороне улицы разглядели большое шестиэтажное здание - министерство внутренних дел.

Здесь был центр коричневой паутины немецкого фашизма. Отсюда, из этого черного дома, в свое время шли во многие страны Европы секретные пакеты, шифровки и приказания гестаповцам расстреливать, вешать, сжигать и убивать миллионы людей.

Дом оборонялся батальоном эсэсовцев. С чердаков, из окон и подвалов били крупнокалиберные пулеметы. Фашисты стреляли из фаустпатронов, усиливая пожары вдоль набережной Шпрее.

Нам стало ясно, что «дом Гиммлера» взять будет нелегко. Но взять его требовалось любой ценой, так как он прикрывал выход на Королевскую площадь, на которой стоял рейхстаг.

К нам пришел командир полка. Как всегда, в первую очередь полковник Зинченко спросил о главном - о боеспособности батальона.

- Убитых и раненых много?

- Человек сорок, товарищ полковник, - доложил я. - Ранены два командира роты - капитан Гусельников и старший лейтенант Панкратов. Тяжелораненые эвакуированы, а легкораненые отказались идти в тыл, остались в строю. Вместо Гусельникова назначил лейтенанта Всеволода Никитовича Ищука, который под Кунерсдорфом заменил капитана Куксина и временно командовал ротой. Способный, смелый. Думаю, справится. За Панкратова - младший лейтенант Николай Алексеевич Антонов.

Полковник согласился с назначением Ищука и Антонова на должности командиров рот.

Он выслушал мой доклад, достал из кармана кисет/ набил трубку.

- Крепись, Степан, теперь уже недолго... [139]

Первым штурм «дома Гиммлера» начал батальон капитана Давыдова. Фашисты открыли по нему сильный ружейно-пулеметный огонь. Из окон и пробоин шестиэтажного дома хлестали свинцовые очереди. Интенсивная стрельба велась и с нашей стороны. Все вокруг заволоклось дымом и серо-бурой пылью.

Солдаты группами пересекали улицу и укрывались за углом здания. Впереди всех вел в атаку свой взвод лейтенант Кошкарбаев, молодой и горячий башкир со смуглым обветренным лицом и черными как смоль волосами. Бойцы Кошкарбаева ворвались в коридор.

К 13 часам 29 апреля стрелковые роты капитана Давыдова захватили несколько комнат первого этажа. В то же время наш батальон овладел угловой частью здания со стороны Шлиффенуфер.

Рота лейтенанта Гранкина пробралась на второй этаж, где завязался тяжелый рукопашный бой. Гранкина ранило в левую руку, но он продолжал командовать. Лейтенанта вторично ранило, на этот раз в голову, и он упал.

Командование ротой взял на себя командир отделения старший сержант Гуков. Но вскоре он был убит. Рота понесла большие потери, и мне пришлось ее, как говорится, на ходу расформировать. За счет ее пополнил роты Антонова и Ищука.

Вечером, чтобы развить успех, к нам направили батальон майора Логвиненко. Он стал наступать на юго-западную часть дома.

Жестокий, изнурительный бой за здание министерства внутренних дел продолжался с нарастающей силой. Мы несли большие потери, но неуклонно продвигались вперед, захватывая комнаты, коридоры, лестничные клетки. В здании возникли пожары - горели мебель, шкафы с бумагами, ковры. Распространялся едкий дым, от которого слезились глаза.

Лишь глубокой ночью шум и грохот на первых этажах [140] начал утихать и удаляться на верхние этажи. Напряжение боя постепенно ослабевало, сопротивление противника было сломлено. Наши подразделения овладели «домом Гиммлера».

Перед утром батальон сосредоточился в трех больших комнатах, похожих на казематы.

Дальше