Содержание
«Военная Литература»
Мемуары
...Особенно ожесточенный бой разгорелся за рейхстаг. Его здание было одним из важнейших пунктов обороны в центре Берлина; водружение над ним советского красного знамени знаменовало собой нашу историческую победу. В 13 часов 30 минут батальоны капитанов С. А. Неустроева, В. И. Давыдова, К. Я. Самсонова пошли на штурм рейхстага ...стремительной атакой советские войска ворвались в рейхстаг... К концу дня 1 мая рейхстаг был полностью взят.
Советский Союз в годы Великой Отечественной войны 1941-1945 гг.

Мечты и действительность

Мой отец, Андрей Сергеевич, до начала первой мировой войны занимался крестьянским трудом. В 1912 году его призвали на действительную службу. Прошел всю империалистическую на фронтах. Служил исправно, получил два Георгиевских креста и звание унтер-офицера.

В родные края, в Талицу, вернулся уже в 1919 году и был призван в органы ОГПУ и назначен уполномоченным по уезду. На должности этой пробыл до 1929 года. Служба оказалась беспокойной и опасной. Помню, дед часто поругивал отца: «У всех сыновья как сыновья, живут дома, занимаются крестьянством, а ты мотаешься по уезду, ловишь каких-то «контрилюцинеров». Моя мать, Лукия Евгеньевна, поддакивала свекру: «Верно говорит тятенька, брось службу, а то эти «контрилюцинеры» оторвут тебе голову».

Отец, слушая эти разговоры, посмеивался, молча натягивал сапоги, надевал шинель, проверял, заряжен ли наган, и уходил из дому. Случалось, что он возвращался из своих поездок только через несколько дней. Я гордился отцом и частенько напоминал своим товарищам, что у него есть наган и он борется с буржуями.

На всю жизнь мне запомнился 1929 год. В Талице организовали коммуну. Отца избрали председателем., В двух километрах от деревни построили бараки с длинными сквозными коридорами и маленькими комнатушками. Деревня опустела. Вся Талица уместилась в [4] трех бараках. Была общая столовая, кормили в ней бесплатно. Я и многие мои приятели умудрялись обедать, а иногда и ужинать по два раза.

Парнишки и девчонки моего возраста построили ледяную горку. Было людно и шумно. Нам, детворе, новая жизнь нравилась.

Коммунары из Талицы пригнали скот, в корзинах принесли гусей, кур. Скот и птицу разместили в огромных холодных сараях, сделанных на скорую руку из жердей и хвороста. Отец целыми днями пропадал на работе, мы его видели редко. Домой он приходил хмурым, неразговорчивым. Вечно куда-то торопился. Осунулся, оброс.

В наших местах это был первый опыт создания коммуны. Люди хотели лучшей жизни, но как ее строить - еще не знали. Шли вперед ощупью и, конечно, допускали немало промахов. Коммуна просуществовала год и распалась.

Все вернулись в деревню, а в ней дома оказались разрушенными - без дверей и окон.

Весной, как только просохли дороги, отец сказал, что из деревни нужно переезжать в город. Мать в слезы - как же уезжать с насиженного места? Куда уезжать? Она очень горевала из-за своего хозяйства. А были у нас крытый соломой домишко, пяток кур да худой поросенок. Но отец твердо решил: надо ехать. И решение свое объяснил. Идет индустриализация страны: закладываются новые заводы, электростанции, шахты. Советское государство выходит на широкую промышленную дорогу. Городу требуется рабочая сила. Отца и влекло в новую кипучую жизнь.

Заколотили досками окна и двери. Дядя Вася, родной брат отца, запряг свою серую лошаденку, погрузили пожитки на телегу и тронулись в путь.

До Березовского завода мы добрались на пятые сутки, разыскали Марину - мою старшую сестру. Но [5] жить у нее нам не пришлось, сестра сама снимала небольшую комнатушку.

Приютил нас сосед - старатель, строгий на вид. Вначале молча оглядел детвору. Мне, старшему, было восемь лет, сестрам - Кате шесть, а Парасковье четыре. Младший братишка, Володя, еще не ходил, сидел у матери на руках, крепко ухватившись обеими ручонками за шею. Увидел бородатого человека и громко заплакал.

- Ну, не реви, будем жить дружно, - пробасил старатель (фамилия его Медведев) и ушел в дом.

Мы жили у Медведева восемь лет, и, нужно сказать, он оказался человеком добрым и мягким.

Наша «малуха», так называли флигелек, в котором мы жили, состояла из одной комнаты. Была она просторной, но холодной. Отапливалась железной печкой-«буржуйкой». На «буржуйке» готовилась пища. Мне сейчас даже трудно поверить, что это было. В те далекие годы детства мать варила для нас только похлебку да картошку в мундирах. Другой еды мы не знали. Первый раз в жизни я ел рисовую кашу с подсолнечным маслом, когда стал учеником токаря. Каким же вкусным показался этот рис!

Мое детство, как и детство многих моих сверстников, было тяжелым. Семья большая, отец зарабатывал мало. Мать была портнихой, шила для семьи рубашонки и штанишки. Иногда она брала шитье у людей. Это давало дополнительные деньги к отцовской зарплате, но и их не хватало.

Летом 1932 года, после окончания второго класса, десятилетним парнишкой я все каникулы пас коров. Думал, заработаю к школе на кожаные ботинки и суконное пальто с настоящим меховым воротником. Старший пастух Егор Иванович Исаков был человеком добрым, но больным и с «дырявой памятью», как говорили о нем люди. Мучился радикулитом. Ляжет в тень под деревья, положит руки на поясницу и охает, пока [6] не уснет. Нам же, подпаскам, укажет, куда гнать стадо, где кормить и когда дать скоту отдых. Мы, довольные его доверием, старались изо всех сил. Домой приходил уставшим, но гордым - я работаю и скоро будут у меня кожаные ботинки и пальто с настоящим воротником. Все лето пас коров. Загорел, лицо почернело от солнца и ветра, но своего добился - заработал на ботинки и пальто. Мать радовалась не меньше моего и со слезами на глазах говорила: «Ну, слава богу, вот и Степанко работает, жить будет полегче».

В школу я пошел еще в Талице, а закончил семь классов в Березовске. В этом городке, а точнее, в Ленинском поселке, в 1938 году мы получили квартиру. Она была в двухэтажном бараке, но как мы радовались ей! Мать стала топить печь и все приговаривала: «Хотя бы духовка хорошо пекла да в комнате было тепло, а то уж нажились в холоде».

Духовка пекла хорошо. На столе появились румяные, пышные картофельные шаньги. У матери сияли глаза: «Слава богу, наконец-то дожили до хорошей жизни и помирать не захочется». Потом хвалила меня: «Степанко стал токарем, хорошо зарабатывает...»

По вечерам отец усаживался поудобнее за стол, надевал очки и важно читал вслух газеты. Помню, что в первую очередь его интересовали сообщения о новых заводах, рудниках, электростанциях. Уговаривал мать податься на новые стройки. «Нет уж, отец, из такой фатеры да уезжать, в жизнь .не поеду никудышеньки». Такие слова, как «Уралмаш», «Магнитка», «Ростсельмаш», «Днепрогэс», я запомнил с отроческих лет. Потом отец читал о том, что делается за рубежами нашей страны. Не раз он повторял: «Точат империалисты на нас зубы, точат... Пахнет порохом, ой как пахнет».

Вечерами взрослые, да и мы, юноши и подростки, собирались на скамейках у своих бараков, и шел разговор о Германии, о фашистах. [7]

Окончив семь классов неполной средней школы, я работал в мастерской при гараже. Ремесло токаря нравилось мне, но я знал, что оно в моей жизни не самое главное. Главное впереди - поступить в военное училище, быть командиром Красной Армии. По ночам снилась военная форма...

Юность моя совпала с той порой, когда советские летчики ставили один рекорд за другим и о них говорил весь мир. Чкалов, Байдуков и Беляков совершили беспримерный перелет через Северный полюс. Коккинаки побил все рекорды в достижении высоты. И, понятное дело, я и мои сверстники мечтали только об авиации. Заручившись рекомендацией райкома комсомола, я подал заявление в военное авиационное училище. Но тут меня постигла неудача. Комиссия отказала мне из-за возраста - не хватало почти года.

В гараже, где я работал, подростки проходили курс первичной военной подготовки. Изучали основы тактики, материальную часть стрелкового оружия - винтовки и пулеметы, различные уставы и наставления. Теперь я, как и мои товарищи, занимался в кружке Осоавиахима и сдавал нормы на значки «Ворошиловский стрелок», «ГТО» - готов к труду и обороне, «ГСО» - готов к санитарной обороне. Это был не просто спорт: нами владело всеобщее стремление быть готовыми к защите Родины.

В 1938 году в моей жизни произошло большое событие - меня приняли в ряды Ленинского комсомола, и я с гордостью носил значок комсомольца.

В апреле 1941 года меня вызвали в военкомат.

- Неустроев, теперь возраст у тебя подходящий. Но мы предложим тебе не авиационное, а пехотное училище, - сказал военком. - Думай, решай... Пехотное училище готовит общевойсковых командиров, командиров взводов - лейтенантов.

Я думал недолго. На земле ли, в воздухе - не все [8] ли равно, лишь бы быть командиром Красной Армии. И я ответил:

- Согласен, пойду в пехотное.

Училище, в которое меня направили, было старым и хорошо известным. Располагалось оно в Свердловске, а называлось Черкасским военно-пехотным. Дело в том, что его еще до войны перевели «а Урал с Украины.

Война

В воскресный день 22 июня 1941 года нашу вторую курсантскую роту подняли в обычное время, предусмотренное строгим армейским распорядком. Физзарядка, потом завтрак. Все шло своим чередом. Был ясный, солнечный день. На плацу в это утро проходили спортивные соревнования на первенство рот.

В разгар состязаний к парадному подъезду главного корпуса подъехал «газик». Из машины вышел начальник училища полковник Тютрин и быстро направился в помещение. Лицо его было озабоченно, даже сурово.

Кто-то сказал: «Сейчас полковник поднимет училище по тревоге и устроит бросок в противогазах за Гореловский кордон». Такие броски у нас проводились довольно часто. Финская война показала, что в современной войне успех боя во многом зависит от индивидуальной подготовки бойца и, конечно, физической. Что касается духовной, то она у нас была на самом высоком уровне. Мы ясно отдавали себе отчет, к чему готовимся.

Прогулка за Гореловский кордон, да еще в противогазах, [9] не радовала. Неужели в такую жару придется делать бросок?

Не прошло и пяти минут, как из главного корпуса на плац пришли начальник училища, комиссар, командиры всех четырех курсантских батальонов с комиссарами и начальниками штабов.

Построили весь личный состав. Плац замер.

Полковник молчал. Тишина была мертвой. Наконец медленно, но громким, сильным голосом начальник училища сказал:

- Товарищи курсанты, товарищи командиры и политработники! Фашистская Германия нарушила соглашение о ненападении и вторглась в пределы Советского государства. Началась война.

С началом войны жизнь в училище круто изменилась: занимались мы теперь по двенадцать часов в сутки. Норму питания нам уменьшили. Все тревожнее становилось на душе, особенно после сообщения Информбюро о том, что немцы бомбят Москву.

В Свердловск стали прибывать эшелоны эвакуированных. Они приходили днем и ночью. Все вокзалы были забиты стариками, женщинами, детьми. На них страшно было смотреть. Многие в легкой одежде, а между тем уже ударили морозы.

Родные часто приходили из Березовска ко мне в училище. Мать каждый раз тяжело вздыхала и говорила:

- Вот пойдешь на фронт, и оторвут там тебе ерманцы голову, если ты не будешь слушаться своего сержанта. Слушайся его: он же твой начальник!

Командир нашего отделения был таким же курсантом, но старше меня годами, имел уже кое-какой жизненный опыт. Ему командование училища присвоило звание младшего сержанта, и он был нашим ближайшим начальником.

У меня с командиром отделения младшим сержантом Скороходовым не ладилось. Я неплохо разбирался [10] в топографии, баллистике, и у нас во время самоподготовки нередко шли споры. Зная свою правоту в том или другом правиле, я старался не отступать.

Скороходов был человеком упрямым и, если даже явно ошибался, заканчивал разговор так:

- С кем споришь? Уважай командира.

Курсанты отделения, слушая наш спор и поддерживая меня, не скрывали своих улыбок и подшучивали над отделенным.

Скороходов решил меня утихомирить, как выражался он, через мать. Ей он наговорил, что я плохо слушаюсь своего командира, то есть его. Она при каждой встрече напоминала мне, чтобы я был с командиром поласковей. Я успокаивал ее, уверяя, что всем германец голову не оторвет, а с младшим сержантом я веду себя так, как и положено по уставу.

Последняя встреча с родителями состоялась 10 декабря. Мы договорились, что они придут через неделю, то есть 17 декабря. В училище поговаривали о досрочном выпуске курсантов, и мы готовились к отправке на фронт. Ждали выпуска к новому, 1942 году.

15 декабря училище подняли по тревоге в четыре часа утра. Курсантов при сорокаградусном морозе выстроили на плацу. Вскоре пришло все командование во главе с начальником училища. Он при свете фонарей зачитал приказ командующего войсками Уральского военного округа о выпуске. Из всех курсантов звание лейтенанта получили человек сто, в том числе и я. Остальным присваивалось звание сержанта или старшего сержанта. Все выпускники направлялись в действующую армию.

Я в составе команды из тридцати двух человек получил назначение в один из городов Челябинской области, где формировалась 53-я Уральская резервная армия. Нашей команде было приказало на утреннем поезде в этот же день отправиться в часть. [11]

Проститься с родными перед отправкой мне так и не пришлось.

Разыскали мы часть с трудом. Начальник штаба 423-го стрелкового полка капитан Рязанцев встретил нас сухо. Проверив наши направления и посмотрев на нашу форму, он недовольно сказал:

- Не могли даже обмундировать!

Мы действительно на лейтенантов не походили. Все были в потертых шинелях с курсантскими петлицами.

К вечеру нас одели в командирскую форму. Я впервые прикрепил к петлицам кубики, надел командирский ремень с портупеей через плечо.

Прибывших молодых командиров распределили по батальонам. Меня назначили командиром взвода пешей разведки полка.

В разведке

Жить в лагере нам долго не пришлось. Фронту требовались резервы. Нашу 166-ю стрелковую дивизию направили на передний край. Я представлял, что фронт - это стена вражеских войск, и ты, уверенный в своих силах и храбрости подчиненных, ведешь их в рукопашную схватку, которая в конечном счете решает успех боя. Противник бежит, ты его преследуешь. Но фронт оказался иным - разрывы вражеских снарядов и мин, вой пикирующих самолетов, грохот бомб... И еще стон, и крики раненых, и никаких вражеских колонн. Но до разрывов снарядов и мин был еще марш, длительный и утомительный.

Из лагеря ехали в эшелоне по железной дороге до станции Черный Дор Калининской области. Прибыли на Северо-Западный фронт. Со станции Черный Дор [12] совершили переход в пешем порядке и прошли более ста километров. Сосредоточились в лесу за озером Селигер. В тот же день нас бросили в бой. Мы знали, что впереди противник и нам нужно с ним сблизиться и выбить его из траншей, занять какие-то безымянные высоты.

Я из этого боя помню одно: бежал вперед почти в сплошном дыму разрывов. Резко пахло пороховой гарью. Справа и слева от меня падали люди. Остановили меня проволочное заграждение и густой пулеметный огонь. Я упал в яму под колючей проволокой. Отдышался, осмотрелся. Был уже вечер. Вокруг ни души. Фашисты беспрерывно освещали поле ракетами. Огненные комки, не успев сгореть в воздухе, с шипением падали и догорали около меня.

Потом я осторожно выбрался из ямы и пополз к небольшому холму, который был метрах в двухстах от проволочного заграждения. За ним слышалась русская речь. Я встал в полный рост и медленным шагом, понурив голову, направился к своим. Чувство было таким, что вся вина за неудачное наступление лежит на мне.

Перед рассветом капитан Рязанцев собрал одиночек и разрозненные группы солдат, отвел нас метров на пятьсот в тыл и приказал рыть окопы.

В том первом бою я мало что понял. Но зато отлично усвоил, что такое фронт. Фронт не только разрывы мин и снарядов, фронт - это не только бой, но еще и большой, тяжелый труд - окопы, траншеи...

Начальник штаба полка оказался человеком не сухим, каким он мне представлялся при первой встрече. Он был внимательным, смелым, решительным командиром. Рязанцев вместе с комиссаром полка батальонным комиссаром Фединым сумели быстро привести полуразбитый полк в боевое состояние. Батальоны заняли районы обороны. Рыли траншеи, ходы сообщения. С каждой ротой установили телефонную связь. [13]

Капитан Рязанцев дни и ночи проводил на переднем крае. Он часто говорил мне:

- Прежде чем стать хорошим разведчиком, ты должен отлично знать оборону своего полка, изучить оборону впереди стоящего противника, обладать терпением, уметь переносить все...

Я был рад и даже гордился тем, что Рязанцев, идя из штаба полка на передний край, всегда брал меня с собой. У него я научился, как нужно правильно организовать систему огня в обороне. Он меня сделал солдатом, фронтовиком, разведчиком. Всю свою жизнь я буду обязан капитану Рязанцеву за то, что он помог мне стать командиром.

Полк стоял в обороне с мая 1942 года. За это время я со своими разведчиками организовал целую серию наблюдательных пунктов на переднем крае в полосе нашего полка (он занимал по фронту около семи километров). Все наблюдательные пункты имели телефонную связь непосредственно со штабом полка. Каждое движение противника или появившаяся огневая точка врага заносились на схему, со схемы - на карту. Оборона противника проходила по высотам, все они были изрыты траншеями, ходами сообщения. Перед траншеями проволочное заграждение в четыре-пять кольев. По высотам виднелись десятки дотов, дзотов и бронеколпаков. Судя по всему, немцы здесь засели в обороне надолго и основательно...

Наш передний край проходил вдоль лощины перед высотами, только кое-где были небольшие холмы.

Весна и лето 1942 года выдались дождливыми. В траншеях воды по пояс. Солдаты касками и котелками вычерпывали воду из траншей. В блиндажах тоже была вода. Одежда на нас не просыхала. Ходили мокрые. Неделями не переобувались. Когда, бывало, выглянет солнце и перестанет дождь, а это случалось редко, от всех валил пар - одежда сохла прямо на нас. [14]

Выйти из траншеи, погреться и обсушиться на солнышке было невозможно. Оборона противника - в полукилометре, местами в километре от нас. Наши траншеи просматривались. Местность была открытая. Стоило кому-нибудь высунуться из траншеи, как фашисты открывали огонь.

27 июня капитан Рязанцев поставил перед взводом разведки боевую задачу: в районе деревни Бель-Первая захватить пленного, или, как говорят военные, «языка» взять.

Времени на подготовку не оставалось. «Язык» завтра должен быть доставлен командиру полка. Приказ на разведку мне отдавал начальник штаба, но это был приказ подполковника Копылова. Командира полка я знал плохо. Мне очень редко приходилось с ним встречаться по службе. Жизнью разведчиков, их делами о» не занимался. В то же время я думал: командир полка - большой начальник, он занят более важными делами, ему не до нас! А чем конкретно он занят - не знал. Но понимал: если приказал сам подполковник, умри, а выполни!

Перед деревней Бель-Первая, вернее, тем местом, где была деревня, оборонялся первый батальон под командованием капитана Ивана Васильевича Демидова, родом с Алтая. Природный сибиряк, прекрасный охотник и душевный человек. Он, кадровый командир, воевал на Хасане, участвовал в боях в Финскую кампанию, был ранен под Выборгом и награжден орденом Красного Знамени. В Отечественной войне участвовал с первого дня и имел боевой опыт.

Демидов в штабе полка узнал, что сегодня ночью через боевые порядки его батальона пойдут в поиск разведчики. Комбат меня заверил, что действия разведки поддержит огнем своих рот первого эшелона, а если будет необходимо, поведет резервный взвод в атаку. Заверения капитана Демидова вселяли уверенность в успехе. [15]

В поисковую группу входило пятнадцать человек, в том числе три сапера. Это были отличные воины. Люди разных национальностей, возрастов и характеров, они были объединены одним желанием - с честью выполнить задачу. Особой физической силой и смелостью обладали татарин Владимир Юсупов, белорус Михаил Кубарский, русский Григорий Алексеев, украинец Иван Иващенко.

Быстро наступил вечер. Оборону противника мы знали хорошо, особенно в районе поиска. С наступлением темноты три сапера в сопровождении двух разведчиков по-пластунски поползли по нейтральной полосе в сторону противника. Мы, основная группа разведки, двигались метрах в тридцати за ними. Я очень волновался: казалось, что вся страна следит за нашими действиями, а от выполнения задачи зависит ход чуть ли не всех боевых событий на фронте.

Саперы бесшумно проделали проходы в проволоке и минном поле. Мы продвинулись еще дальше и находились между вражескими дзотами. Фашисты вели бесприцельный пулеметный огонь. Трассирующие пули стлались низко, над самой землей. Временами в темном небе вспыхивали ракеты.

Мы спустились в немецкую траншею. По плану, намеченному еще днем на исходном рубеже, я оставил в траншее четырех разведчиков. Они должны были оборонять проход - обеспечить наш тыл. Я с остальными пошел влево. Перед дзотом мы остановились и взяли дверь на прицел.

Теперь следовало прикрыть группу и с другого фланга. Вперед, до ближайшего изгиба траншеи, ушли еще четыре разведчика. Дзот надежно блокирован. Рывком открываю дверь. Кубарский скомандовал: «Хенде хох»! (Руки вверх!)

Фашистов в блиндаже оказалось только трое. Они настолько были ошеломлены, что не смогли даже поднять [16] рук. Но уже в следующее мгновение пришли в себя и схватились за оружие. В схватке двое немцев были убиты. Одного Юсупов и Иващенко связали и заткнули ему рот кляпом.

Тотчас мы покинули дзот. Группа захвата, а за ней все остальные разведчики ползком возвращались в расположение своих войск. Радостно было на душе, «язык» взят и никаких потерь.

Но летняя ночь коротка. Светало. Не успели мы проползти и ста метров, как оборона противника ожила. Ливень пулеметного огня обрушился на нас. Я отдал Юсупову и Иващенко приказание: «Пленного как можно быстрее доставить в штаб полка».

Сам с оставшимися разведчиками занял позицию и открыл огонь. Показалась фашистская цепь. Гитлеровцы вскинули автоматы и сразу пошли в атаку. С нашей стороны по противнику ударила артиллерия. Мы тоже вели огонь, но он быстро слабел... Многие разведчики в этой неравной схватке были убиты.

Наконец гитлеровцы залегли. Считая, что времени прошло достаточно и Юсупов с Иващенко уже доставили пленного в свою траншею, я подал сигнал отхода.

Тем временем фашисты открыли артиллерийский огонь. Столбы дыма взметнулись на нашем пути. Четыреста метров осталось до траншеи! Четыреста метров - дорога небольшая, но под огнем она была очень длинной.

Когда я спрыгнул в свою траншею, выяснилось, что-из пятнадцати человек вернулось нас только трое! Ко всему прочему был тяжело ранен и пленный.

Капитан Демидов выделил из своего батальона санитаров и приказал помочь нам как можно скорее доставить «языка» на командный пункт.

И вот мы в блиндаже командира полка. Около немца - подполковник Копылов, комиссар Федин, капитан Рязанцев, я, переводчик и врач полка. Переводчик задал [17] пленному вопрос. Раненый молчал, часто дышал и, несмотря на помощь, оказанную ему врачом, вскоре умер.

Я видел строгих людей, видел людей в гневе, но в такой ярости, в какую пришел Копылов, не встречал ни одного человека. Он подступил ко мне.

- Ты кого принес? Нам нужен живой «язык», а не мертвый! Вон отсюда!

Я выбежал из блиндажа. Идти во взвод не мог - было стыдно. Не замечая болот, пошел по направлению к передовой. Лес был густой, я сбился с тропы, провалился в какую-то глубокую яму, из которой еле выбрался, и только перед рассветом нашел один из своих наблюдательных пунктов. Доложил по телефону начальнику штаба, что нахожусь на переднем крае, и только тогда немного успокоился.

На другой день меня вызвали в штаб полка. Шел с тревожными думами. На командира полка не обижался, а думал до боли в висках: «В чем моя ошибка, в чем я виноват?»

* * *

Комиссар Федин встретил по-отечески. Он был старше меня лет на двадцать, я ему годился в сыновья. В его блиндаже мы сначала поужинали, покурили, он показал фотографии своих детей и жены, расспросил меня, кем я работал до войны, где жил, часто ли получаю письма от родных. Федин даже рассказал несколько смешных анекдотов. Смеялись, и я ушел мыслями в довоенный мир, как будто бы на белом свете не было никакой войны... Потом пришел капитан Рязан-цев, и мы заговорили о деле.

Перед моим взводом была поставлена задача: в ночь-на 1 августа с приданным мне отделением саперов и двумя отделениямиавтоматчиков - всего семьдесят восемь [18] человек - произвести разведку боем, овладеть высотой 76,8, взять пленного, закрепиться и держаться до особого сигнала.

Эта высота господствовала в нашем районе. К тому же она глубоко вклинилась в оборону первого батальона капитана Демидова. Ее прозвали высотой «Зуб». Вырвать «Зуб» - такой была наша задача.

На подготовку к бою оставались целые сутки. Что ж, это хорошо, когда есть время все обдумать. Утром я вывел командиров отделений на передовую, к «Зубу».

Сначала мы собрались в блиндаже командира батальона. Блиндаж был просторным, находился около дороги, идущей из Молвотиц на Демянск. На этом месте мне довелось быть через двадцать девять лет, в феврале 1971 года. Без труда разыскал высоту, на высоте большая яма - здесь был наш блиндаж, из которого я уходил в разведку 1 августа 1942 года. Моя жена, Лидия Филипповна, работники Демянского райкома партии и райкома комсомола с интересом осмотрели местность, где двадцать девять лет тому назад два года подряд шли бои «местного значения».

...Из блиндажа мы вышли в траншею и на месте наметили план атаки. Я не сомневался, что высоту возьмем.

Наша атака для фашистов оказалась неожиданной. Велась она при поддержке артиллерии и увенчалась полным успехом. Потери понесли небольшие - двое убитых, семь раненых. Мы захватили в плен четырех фашистов во главе с обер-лейтенантом и отправили их в штаб полка.

К нам протянули телефонную связь. Рязанцев приказал немедленно окопаться на противоположных от нашей обороны скатах высоты и держаться, во что бы то ни стало держаться!

Закипела работа. Со стороны фашистов не слышалось ни одного выстрела. Вокруг стояла тишина, от [19] которой становилось даже жутковато. Быстро наступала рассвет. С высоты оборота противника просматривалась далеко. Его вторая траншея протянулась перед, нами внизу, метрах в восьмистах.

Настроение у всех было приподнятое. Солдаты шутили. День выдался солнечным. На небе ни единого облачка. И тут тишину нарушил гул самолетов. Они шли со стороны противника. Самолеты держались высоко. Сначала мы не придали им никакого значения» Самолеты пролетели линию фронта. Но скоро они развернулись и с большой высоты пошли в пике на «Зуб».

Рев моторов заглушил все голоса. Тут же на нас обрушились первые бомбы. Землю заволокло дымом, она тряслась, как в лихорадке. Казалось, что мы не на высоте, а на какой-то маленькой щепке и плывем по волнам. Окопы осыпались. А налет все продолжался. Едва одна группа штурмовиков отбомбится, как ее сменяет новая эскадрилья «юнкерсов». И так два часа... Они показались нам длиннее суток.

Не успели мы, уцелевшие после бомбежки, отряхнуть с себя землю, как на высоту двинулись десять танков. За ними шла пехота. В разгар боя связь с полком нарушилась.

Но танки до высоты не дошли. Их остановила наша артиллерия. Огонь был сильным, а главное - точным. Почти одновременно запылали три танка, остальные повернули назад. Пехота фашистов сначала залегла. Ряды ее расстроились. Но вскоре гитлеровцы стали накапливаться в лощине и готовиться к атаке.

К тому времени мы понесли уже большие потери. Но оставшиеся в живых были готовы к дальнейшим боям. И когда фашисты пошли в атаку, мы их встретили плотным огнем.

Немцы откатились, оставив десятки трупов. Передышка оказалась недолгой. В воздухе снова появились, самолеты. На высоту опять двинулись танки и пехота. [20]

За день они трижды атаковали нас и, неся потери, отступали. Вся высота чернела воронками от бомб и снарядов. Ни траншей, ни окопов на ней не оставалось. Все было разрушено.

Наступила ночь. Она прошла спокойно. Раненых мы отправили в тыл.

Перед рассветом на высоту пришел капитан Кондратьев. По должности он был начальником разведки полка - ПНШ-2. Он сообщил:

- Командир полка приказал отходить на линию своей обороны.

До войны я видел немало кинокартин и запомнил на всю жизнь правило: командир последним покидает корабль или позицию. Решил поступить так же. Всех направляю в тыл. Сам с Володей Юсуповым остаюсь на высоте с ручным пулеметом, чтобы прикрыть отход. Фашисты не замедлили открыть артиллерийский огонь. Как отошли мои бойцы, я узнал только через несколько месяцев. А тогда...

Мы с Юсуповым находились в полуразрушенном окопе. На высоте снаряды рвались редко. Идти в атаку пехота фашистов не решалась.

Пребывание на высоте стало бессмысленным. Мы спустились вниз и двинулись к своей траншее. Когда до нее оставалось три-четыре метра, между мной и Юсуповым разорвался снаряд. Мы бежали почти рядом. Взрывной волной меня бросило в одну сторону, Юсупова - в другую. Я упал на спину. Дыхание перехватило, на губах появилось что-то теплое и липкое. Я потерял сознание. Уже в медсанбате я узнал, что Володю Юсупова убило. Из семидесяти восьми человек в живых осталось двадцать четыре. [21]

Выжить!

Я пришел в сознание в медсанбате на пятые сутки. Туловище было туго стянуто бинтами. Я знал, что ранен тяжело, и, испытывая мучительные боли, думал о главном: выжить! А жить хотелось, очень хотелось. Мне исполнилось только девятнадцать лет.

Целый месяц я как нетранспортабельный пролежал в медсанбате. Потом здоровье пошло на поправку, и меня эвакуировали в тыл. На автомашинах, в железнодорожном эшелоне под частыми бомбежками нас увозили все дальше от фронта. Я попал в Кострому.

В госпитале я лежал в светлой комнате на койке с двумя белоснежными простынями. Рай!

Но вот прошло два месяца, и «рай» стал невыносим. Сводки с фронтов приходили тревожные: немцы взяли Ростов, рвутся к Волге. На каждом обходе раненые просили врача быстрее выписать их из госпиталя. Просил и я.

Однажды врач сказал мне: «Не торопись с выпиской, после тяжелого ранения комиссия даст тебе отпуск, поедешь домой». Это было неожиданным. Признаться, мне очень хотелось побывать в Березовске. Отец, мать, сестры и братишка, конечно, будут рады. В то же время я думал о фронте. Так и прожил последние дни в госпитале: мысленно находился то в родном Березовске, то в своем полку.

И вот наступило утро, в которое я должен был предстать перед комиссией. В коридорах, в вестибюле и во всех тамбурах толпился народ. На комиссию вызвали человек восемьдесят. Медсестра, которая устанавливала очередь, вышла из дверей. Все стихли.

- Неустроев, на комиссию!

...Здоровье проверяли несколько врачей, между собой [22] они о чем-то говорили вполголоса. Я подумал: «Очевидно, советуются, на сколько месяцев дать мне отпуск». Осмотр закончен. Председатель комиссии - пожилой военврач - снял очки и весело сказал:

- Хорошо поправился. Годен к строевой! Хочешь на фронт?

Я ответил:

- Конечно...

Не мог же сказать, что хочется домой.

Так закончилась долгожданная для меня комиссия.

В тот же день получил документы и уехал на Северо-Западный фронт. Дорога оказалась длинной и трудной, и я не раз вспоминал госпиталь. Много думал и о доме. Теперь мне стало грустно оттого, что я не побывал в Березовском. Как там мать, отец, сестры и братишка?

В дороге из одной раны, зажившей неделю назад, стало сочиться, и на нее пришлось наложить повязку.

Отдел кадров фронта я разыскал неподалеку от станции Гузятино Калининской области в густом болотистом лесу. Моросил мелкий осенний дождь. Бушлат, выданный в госпитале, оказался великоватым, он сильно намок, отяжелел. От усталости и слабости я еле держался на ногах. Зашел в землянку отдела кадров. На меня дохнуло запахом раскаленной докрасна железной печки и махорочным дымом.

Ну вот и конец восьмидневным скитаниям от Костромы до Гузятино. Сейчас обсушусь, отдохну в тепле, а потом можно будет идти и дальше. Стал в очередь. Возле стола, за которым сидел майор, толпилось до двух десятков командиров, пришедших, как и я, за направлением.

Очередь шла быстро, майор каждому выдавал небольшую бумажку и коротко что-то говорил. Я подошел к нему и доложил:

- Старший лейтенант Неустроев после госпиталя [23] прибыл в действующую армию для прохождения дальнейшей службы по изгнанию гитлеровских полчищ с нашей земли.

Кто-то у двери прыснул в кулак. Действительно, мой доклад прозвучал немножко высокопарно. Я смутился. Минуту майор смотрел на меня и одобрительно кивнул головой. Затем вручил направление и сказал, что отправиться нужно немедленно.

- Отдел кадров вашей армии находится в районе села Молвотицы. Найдешь?

- Есть найти!

Вот тебе и высушил бушлат, отдохнул в тепле. Я вышел из землянки. По-прежнему лил дождь, только более крупный и резкий. Не разбирая грязи и луж, я пошел к железной дороге. Добрался до полотна и по шпалам пошел к станции Бологое, которая находилась в пяти километрах от Гузятино.

На станции увидел страшную картину разрушения. На месте вокзала высились груды кирпича и куски ржавого кровельного железа. Где был перрон - большие воронки от фугасных бомб. Рельсы, вместе со шпалами сорванные с полотна, стояли дыбом. Недалеко от вокзала под откосом валялось несколько товарных вагонов.

- Эй, служивый, - окликнул меня мужской голос, - есть табачок?

Я подошел к пожилому человеку, одетому в телогрейку, перепачканную мазутом, и понял, что это рабочий станции. Поздоровался. Достал кисет с намокшим табаком и протянул ему. Закурили.

- Куда путь держишь? - простуженным голосом спросил рабочий.

- В Молвотицы.

- Э-э, мил человек, тебе придется искать попутную автомашину, так ты доберешься вернее.

Он рассказал мне, что все лето и осень немцы ежедневно бомбят Бологое. [24]

- Ровно в три часа ночи прилетают и бомбят. Люди так привыкли, что за час до бомбежки собираются и идут в укрытие, как на работу.

- Где живут мирные жители? - поинтересовался я, глядя на развалины.

- Мирные, говоришь? Нет у нас сейчас мирных. Были, да немец сделал нас немирными. Все воюем.

Он рассказал, как отправил на фронт сына, а жену с двумя младшими детьми не мог найти после ночной бомбежки. Их похоронили под собой развалины дома.

Слушая его, я чувствовал, как в груди закипает ожесточение, уже знакомое мне по тому времени, когда был на фронте.

Я расспросил дорогу до Молвотиц, пожал шершавую руку. Отсыпал из своего кисета половину табака и заспешил к перекрестку шоссейных дорог.

По дороге размышлял: «А я-то... Я собирался в отпуск. Нет, сейчас не до отпусков. Земля горит и стонет, воевать нужно».

* * *

Я попал в свою часть. После ранения в разведку не годился. Назначили командиром стрелковой роты. Штаб полка размещался на старом месте. Но Рязанцева в нем я уже не нашел. Его ранило в том же бою, что и меня. Начальником штаба полка назначили капитана Титова, рассудительного и спокойного человека. Копылова в полку тоже не было. Новый командир полка, майор Чемоданов, оказался моим знакомым. В костромском госпитале лежали с ним в одной палате.

К этой радости добавилась еще одна: в землянке резерва полка я встретил старшего лейтенанта Сашу Пономарева - школьного товарища. С ним мы с первого класса сидели за одной партой. Вместе учились в пехотном училище. После училища нас направили в [25] разные части, а тут вдруг встретились. В один день столько приятных событий!

Майор Чемоданов направил нас в первый батальон к капитану Шипулину. Меня - командиром стрелковой роты, а Пономарева - моим заместителем по строевой части.

И снова передовая. Снова траншея. Разница только в том, что весной и летом в траншеях была вода, а сейчас снег. Снег выпадал часто. На очистку траншей уходило много сил. А ведь на переднем крае нужно каждую секунду быть готовым отразить внезапное нападение врага.

Дни и ночи однообразно проходили в труде и напряжении. Фашисты особой активности не проявляли, но стоило кому-нибудь неосторожно высунуться из траншеи, как они открывали пулеметную стрельбу. Иногда вели огонь из артиллерии и минометов, били по площадям. Снег вокруг всегда оставался черным, грязным, хотя валил каждый день.

Наступила пора сильных морозов, стены блиндажей покрылись наледью. Из котелков и касок солдаты делали что-то наподобие печек. От них в блиндаже становилось дымно и чадно. Глаза краснели, слезились, а тепла настоящего все равно не было.

* * *

Саша Пономарев однажды предложил мне: давай построим баню, по-уральски - с парилкой. Его идея мне понравилась. Так и захотелось попариться. Метрах в ста от первой траншеи стали копать котлован, в работе принимал участие и я со своими заместителями.

Дней через десять «баню» построили. Конечно, настоящей бани у нас не получилось. Это был глубокий котлован, перекрытый бревнами в один накат, вроде землянки, сверху засыпан мерзлыми комками земли. [26]

Внутри печь, чан для горячей воды и полок наподобие нар для мытья.

На этом участке стояли в обороне три месяца. Бойцы и командиры не только нашей роты, а всего батальона, кто любил париться, приходили в нашу баню.

Но вскоре мы расстались со своей баней...

10 февраля нашу 166-ю стрелковую дивизию под командованием генерал-майора Щекотского сняли из-под Бели и передислоцировали в район Рамушевского перешейка.

Несколько слов о Рамушевском перешейке и Демянском котле.

Крупные сражения Великой Отечественной войны, такие, как битвы под Москвой, Сталинградом и на Курской дуге, широко известны советскому народу, они вошли в учебники. О Демянском котле написано мало, а тем не менее в течение целых семнадцати месяцев, то есть почти полтора года, южнее озера Ильмень, в лесах и болотах шли изнурительные кровопролитные-бои с фашистами.

К осени 1941 года немецко-фашистские войска заняли Старую Руссу, Демянск. В дальнейшем планировали осуществить более широкий двусторонний охват района Ленинграда силами 16-й армии, навстречу которой должны были наступать финские дивизии из Петрозаводска через реку Свирь.

В январе 1942 года Ставка Верховного Главнокомандования советских войск приказала войскам Северо-Западного фронта перейти в наступление с задачей: силами 11-й армии под командованием генерал-лейтенанта В. И. Морозова наступать из района станции Парфино и Пола на юг на соединение с войсками 34-й армии.

Войска 34-й армии, которой командовал генерал-майор Н. Э. Берзарин, развивали на демянском направлении наступление от озера Селигер. К концу января [27] они вышли в район Ваталино - Молвотицы - Новая и охватили демянскую группировку с востока и юга. 20 февраля части 1-го гвардейского стрелкового корпуса 11-й армии, наступавшие с севера на Рамушево, соединились с войсками 34-й армии в населенном пункте Залучье. Демянская группировка немцев в составе семи дивизий 16-й армии (60-70 тысяч человек) была отсечена от старорусской группировки и окружена. Так образовался Демянский котел.

После окружения вражеской группировки в районе Демянска перед Северо-Западным фронтом встала задача: как можно быстрее ликвидировать ее.

Чтобы избежать уничтожения 16-й армии, немецко-фашистское командование сосредоточило сильную группировку войск южнее Старой Руссы, которая на узком участке фронта 20 марта 1942 года контратаковала наши части в направлении села Рамушево. Ценой огромных потерь им удалось прорвать оборону и соединиться с окруженной группировкой. Так образовался Рамушевский коридор.

Немцы получили возможность по коридору усилить демянскую группировку свежими силами. Бои за Рамушево шли с небольшими перерывами в течение целого года. Рамушевский коридор немцы сильно укрепили и обороне его придавали огромное значение.

На четвертые сутки марша наша дивизия вышла в исходное положение для наступления на Рамушево.

Наш 1-й стрелковый батальон под командованием капитана Н. В. Шипулина получил задачу: с рубежа северо-западнее деревни Ляховичи наступать вдоль западного берега реки Ловать и овладеть деревней Высотово.

Вечером 14 февраля произошло знаменательное событие: мы, советские воины, надели погоны. Со своих петлиц я снял кубики и надел на плечи погоны с тремя звездочками, и как бы вместе с погонами на мои [28] плечи легла новая ответственность за судьбу своей роты и, конкретно, ответственность за овладение деревней Высотово. И вместе с этим - ответственность за судьбу Родины.

...Утро 15 февраля 1943 года. Погода стояла ясная. Мороз доходил до 30 градусов. Безветренно.

На переднем крае тишина, словно кругом все вымерло. Вдруг тишину нарушил страшной силы артиллерийский огонь. Сотни снарядов «катюш» обрушились на позиции врага. В первый момент воздух вздрогнул, по нему как бы прошел электрический ток. Затем над заснеженными белыми полями взметнулись черно-грязные фонтаны. В следующий миг все слилось во что-то непонятное. Застонало, завыло, затряслось...

Наши исходные позиции на опушке леса.

До деревни Высотово - километр. Целый километр ровной открытой местности! А по ней через пять минут мне предстоит вести роту в атаку.

В последние секунды перед атакой взгляд перебегал от опушки леса через ровную, как футбольное поле, нейтральную полосу на деревню Высотово. Правый фланг роты проходит по обрывистому берегу реки Ловать. Артиллерийский огонь с нашей и немецкой сторон достиг предела. Лед на реке от разрывов снарядов большими и мелкими кусками вместе с грязью столбами поднимался ввысь.

Подаю команду:

- Атака!

- Вперед! За Родину! За Сталина! Ура-а-а-а!

Противник оборонялся упорно. Гитлер следил за судьбой Рамушевского перешейка и полуокруженной 16-й армии.

Батальон капитана Николая Шипулина ворвался в деревню. Завязался короткий, но жестокий рукопашный бой. Домов в Высотово давно нет, они были большей частью сожжены, а остальные растащены немцами [29] на строительство блиндажей. Кое-где торчали полуразрушенные дощатые заборы и плетни из ив.

Я вел роту с левой стороны забора. Бой разделялся на много эпизодов. Так бывает и в атаке. Я с группой бойцов решил повернуть через пролом направо. В самом проломе столкнулся с высоким, одетым в белую, до колен куртку немцем, правда, она стала уже не белой, а потемневшей, с изорванными карманами. Он держал в руках автомат. Мы какое-то время стояли один против другого. Он смотрел на меня, я рассматривал его. Нажимаю на спусковой крючок... У немца выпал автомат, он обеими руками схватился за живот... Я побежал к обрыву реки, которая за деревней делает крутой поворот и как бы опоясывает Высотово, и крикнул: «За мной!»

К середине дня бой затих. Изрытые воронками улицы деревни Высотово оказались в наших руках. Чтобы пересечь Рамушевский коридор и соединиться с наступающими войсками 11-й армии, нам оставалось пройти не более двух километров. Противник, собрав последние силы, перешел в контратаку. Снова разгорелся бой. Все заволокло дымом, загремела земля.

Из роты осталось в живых семь человек. Я лег за станковый пулемет, нажал на гашетку. «Максим» посылал длинные очереди в ряды немцев, они редели, но фашисты продолжали бежать, на ходу стреляя из автоматов.

Пули щелкали по щитку пулемета. Мне стало страшно. Чем больше боялся я, тем больше стрелял, а чем больше стрелял, тем больше падало немцев перед моим пулеметом. Наконец фашисты залегли.

Вскоре на наши позиции пошли немецкие танки, они вели огонь из орудий и пулеметов. Уткнувшись головой в землю, я лежал за пулеметом, огня не вел. Вдруг по правой ноге, выше колена, почувствовал удар, как будто кто-то ударил палкой. Я даже оглянулся, но, [30] кроме дымов разрывов, ничего не увидел. Почувствовал только, что по ноге в сапог потекло что-то теплое. Ранен. Пошевелил ногой и от резкой боли застонал. Заболело все: руки, ноги, спина, голова. Перед глазами пошли серые круги. Какое-то время я ничего не видел.

Командир полка майор Чемоданов ввел в бой второй эшелон, я получил моральное право выйти из боя. За мой пулемет лег санинструктор Герасимов. Я с трудом отполз к обрыву реки Ловать.

По полю, через которое мы утром наступали, к опушке леса шли фашистские танки. Мне ничего не оставалось, как спуститься по обрыву к реке и по берегу идти в тыл.

Местами вода подходила под самый обрыв. Я по воде, отталкивая льдины, волоча перебитую ногу, двигался вперед. Сейчас, через сорок лет, пишу эти строки и с трудом верю себе, что можно было пережить такое. Я падал. Поднимался. И снова шел. Справа от себя, наверху, на поле, слышал гул моторов, пушечные выстрелы, лязг гусениц и скрежет железа.

Позже, уже в госпитале, я узнал - то наши знаменитые танки Т-34 перешли в атаку. Произошло танковое сражение. Немцы не выдержали, стали отступать.

А тогда я шел и временами мне казалось, что силы мои иссякли и больше уже не сделаю ни шагу, упаду в воду и погибну.

К вечеру метрах в ста от себя, на кромке обрыва, увидел блиндаж, около него были люди. Напрягаю последние силы, не иду, а уже ползу, карабкаюсь обмороженными пальцами, пытаюсь выбраться по откосу наверх, но снова сползаю вниз. Вижу, ко мне бежит человек в белом маскировочном халате. Всматриваюсь. Это оказалась санитарка - девушка восемнадцати-девятнадцати лет. Я ей обязан жизнью. Жаль, что не спросил ее фамилии, не знаю даже имени. Это была труженица войны. [31]

В госпитале, в городе Вышний Волочек, мне стало известно, что Рамушевский перешеек ликвидирован. Демянский котел с 16-й немецкой армией перестал существовать.

Вместе с этой приятной вестью я узнал и другую, печальную, - моему школьному другу, заместителю по строевой части старшему лейтенанту Саше Пономареву, ампутировали руку. Командиру батальона капитану Николаю Васильевичу Шипулину оторвало обе ноги. Командир полка майор Чемоданов убит. Из моей роты в строю осталось пять человек.

* * *

Вышний Волочек до 1944 года был прифронтовым городом. Во время зимнего наступления 1943 года немцы подвергли его частым бомбежкам. Нас, раненых, из госпиталя выводили в укрытия. Бомбили фашисты, как правило, ночью. Среди ночи дежурный врач поднимал по тревоге:

- Ходячие в укрытие, для лежачих подать носилки!

Тем, кто мог ходить, было легче: они быстро одевались и спускались в укрытия. Нам же, пока подадут носилки и санитары донесут до места, приходилось испытывать много мучений. Где-то неподалеку рвутся бомбы, прожекторные лучи вкривь и вкось перечеркивают небо, дрожат стены госпиталя, звенит стекло выбитых взрывной волной окон. А ты лежишь беспомощный на койке и ждешь своей очереди...

Один раз меня несли два пожилых санитара и на лестнице второго этажа перевернули носилки. Упал лицом вниз. Кто-то в темноте наступил на раненую ногу. Но по сравнению с тем, что испытывали люди на фронте, все это были мелочи.

В конце апреля в госпиталь пришел капитан. Он сказал, что является начальником отдела кадров [32] фронтовых курсов офицерского состава. Тут же стал выяснять, кто из выздоравливающих командиров рот желает поступить на трехмесячные курсы командиров стрелковых батальонов.

Я дал согласие. Проучился, однако, недолго - недели две. Подъем, физзарядка, занятия по уставам и наставлениям. Все как в мирное время, и это мне не понравилось. Люди воюют, отдают в боях свои жизни, а я учусь. И еще чему бы доброму, а то уставам, и без того мне известным. Так рассуждал я по своей молодости в то время.

Написал рапорт об отчислении на имя начальника курсов - полковника, который до войны был военным комендантом большого города. Сильно опасался, что мне откажут. О полковнике говорили как о строгом, даже суровом офицере, да еще и со своеобразными причудами. Рассказывали о таком случае. Дочь полковника в звании сержанта служила в штабе курсов и однажды минут на пять опоздала на работу. Ее вызвал начальник курсов и потребовал объяснить опоздание. Дочь ответила примерно так: «После нашего с тобой, папочка, завтрака я убирала посуду». Полковник встал из-за стола, подошел к дочери и забасил (бас у него был отменный): «Товарищ сержант, я вам не палочка, а начальник фронтовых курсов, изволь не забываться! За опоздание на работу и за «папочку» - десять суток ареста!»

После подачи рапорта у меня отпало всякое желание учиться. А тут еще среди слушателей пошел разговор, что с Северо-Западного фронта снимают много войск и отправляют на юг. Упоминали нашу 166-ю стрелковую дивизию. Юг был мечтой офицерского состава, всем хотелось попасть туда. И не потому, что там было тепло. Дело в другом. Ведь только что закончилась историческая Сталинградская битва, наши войска наступали на всем южном направлении и имели [33] успех. А здесь курсы, да еще Северо-Западного фронта.

С тревогой ждал я вызова к полковнику. Но, к моему удивлению, все оказалось намного проще: дневальный по курсам, тоже слушатель, как и я, сказал:

- Неустроев, из штаба передали, чтобы ты немедленно шел в отдел кадров за получением направления в часть. Да не забудь захватить свой вещевой мешок.

В направлении было указано, что я обязан явиться в 166-ю стрелковую дивизию. Был рад: снова еду в свою дивизию, в которой провоевал полтора года.

Вскоре прибыл на место. Исходил почти весь Рамушевский район, но своей дивизии там не нашел. Наводил справки: одни говорили, что, возможно, ее перебросили на другой участок фронта, другие утверждали, что дивизия выведена с переднего края. А куда? Толком никто объяснить не мог.

После недельных поисков решил снова ехать в отдел кадров Северо-Западного фронта. По дороге приходили неутешительные мысли: «Учебу бросил, свою дивизию не нашел и мотаюсь, как бездомный».

В отделе кадров фронта мне сказали, что 166-ю дивизию искать не нужно, ее на Северо-Западном фронте уже нет. Меня направили в 151-ю отдельную стрелковую бригаду, которой командовал полковник Яковлев. Бригада стояла в обороне под Старой Руссой, штаб был в селе Взвады на берегу озера Ильмень.

Полковник Яковлев назначил меня командиром первой стрелковой роты в батальоне майора Пинчука.

Первая стрелковая

Штаб батальона размещался в селе Отвидно. Этот населенный пункт значился только на карте. На месте, где когда-то было село, стояли одни печные [34] трубы. Комбат майор Пинчук ввел меня в обстановку. Он сообщил, что рота, которой мне предстоит командовать, стоит в трех километрах и, как только стемнеет, я поплыву туда на лодке, днем добраться невозможно. Местность затоплена водой, и пространство между первой ротой и штабом батальона противником простреливается.

- До вечера еще далеко. Пока отдохните, - сказал он в заключение.

В тылах батальона я разыскал кухню. У котла стоял длинный и тощий солдат. Я сначала подумал: рабочий по кухне, но оказалось, что это и был повар. Я улыбнулся. Повар - и такой тощий! Мы разговорились. Ему было под сорок. До войны Илья Яковлевич Съянов работал в Заозерии Кустанайской области главным бухгалтером совхоза.

Он был общительным, и с ним было приятно разговаривать. Не знал я тогда, что судьба накрепко свяжет нас и нам придется пройти с ним вместе немалый путь.

- Товарищ старший лейтенант, обед готов. Откушайте: суп мясной с клецками, - предложил Съянов.

Откровенно сказать, обед мне не понравился. Я был голоден, но ел мало. В котелке был не суп, а какая-то клейкая мутная масса...

Съянов посмотрел на меня в упор.

- Не нравится?

- Нет, - ответил я по-честному. И тогда он объяснил мне:

- Поваром я стал после ранения, в госпитале лежал четыре месяца, от меня остались кожа да кости. В батальоне и решили: «Какой из него стрелок! Пусть побудет поваром. Глядишь, поправится. А может, из-него и повар получится. Пожилой, с житейским опытом. Подумаешь, кашу варить! Всякий справится». Да, как видно, повар из меня не выйдет... Не дождусь, когда отправят в роту. [35]

- Отправят, не торопись, на передовую обязательно попадешь, - заверил я.

Вечером отплыл к новому месту службы в село Бабки, где стояла моя рота. Тулебельский залив озера Ильмень разлился на десятки километров, все вокруг затопило. В пути связной рассказывал:

- Бабки стоят на болоте. А перед ними, наверху, село. Там немцы.

Наступил вечер. Было тихо. Лодка шла быстро. Вдали в небе часто вспыхивали ракеты, освещая спокойную гладь воды, которая казалась то оранжевой, то светлой, то черной. Потом донеслась захлебывающаяся очередь. Заговорили пулеметы. Они строчили, как швейные машинки. Небо прочертили трассирующие пули.

Я наслаждался чистым весенним воздухом, но уже чувствовал, как меня охватывают заботы. Вспомнились слова комбата:

- Доверяю вам самый ответственный участок.

Доверяю... Это вызывало гордость и озабоченность.

В воздухе засвистели пули. Я насторожился, всмотрелся в полутьму. Впереди вспышки. Пули ударяются о воду, рикошетят и уносятся вдаль, оставляя за собой протяжный тонкий звон.

Гребцы весело говорили о чем-то между собой. Обстановка для них была привычной. Мне не терпелось сказать им: «Гребите быстрее!» Но я промолчал. И только подумал: «Как быстро отвыкаешь от свиста пуль... Но зато так же быстро и привыкаешь».

Впереди показалось что-то черное. Присмотрелся - верхушки кустов.

- Вот и прибыли, товарищ старший лейтенант, - громко доложил связной.

- Тише, - невольно вырвалось у меня.

Тут же я раскаялся: «Ничего себе начинаю службу на новом месте. Что ж обо мне подумают люди?» [36]

Связной сказал:

- До немца далеко - почитай, метров восемьсот, не услышит.

Бабки. Почему эту местность назвали Бабками, трудно сказать. Солдаты предполагали разное. Одни высказывались, что здесь красивые поляны и ребятишки, наверное, сбегались сюда играть в бабки. Другие утверждали, что, дескать, до войны здесь было четыре двора и жили в них бабы, а мужиков не было. Вот и прозвали Бабками.

- Не то, - вмешивается в разговор старший сержант Кучерин. - Здесь жили только старухи, в честь старух и назвали Бабками.

- Вам, конечно, лучше знать, - соглашается пожилой и морщинистый боец Артемьев, второй номер ручного пулемета, хлопая Кучерина по красной толстой шее. - Вы, ребята, не спорьте со старшим сержантом, он знает, где могут жить бабы, а где бабки.

По кустам покатился смех. На том и порешили - здесь жили старухи.

Бабки были затоплены, вода стояла по пояс. На этот счет тоже рассуждали по-разному.

- Плотину прорвало на берегу залива, вот вода и хлынула, - утверждал Кучерин.

- Вовсе и не плотину, - спорил Артемьев, - а уж такая весна добрая. Всю зиму немцы оборону держали по этим низменностям. Весна и решила их затопить. Фриц кинулся в Медведно, а эта местность стала пустовать. Наше начальство и распорядилось занять ее. Хотя и болото, а наше оно, и все. Вот как дело-то было, - довольный своей рассудительностью, закончил Артемьев.

Да, оно наше! Мы держали в Бабках круговую оборону. Воды было выше пояса, и с каждым днем она прибывала. Ночью с Большой земли мы привели бревенчатые плоты, человек на пять каждый. Их поставили [37] по кустам, кусты служили и маскировкой. Днем люди могли на плотах только лежать. Приподняться нельзя - срежет пулеметная очередь или снимет снайпер. Немцы боеприпасов не жалели.

Вот так и жил наш «плавающий гарнизон».

По ночам нам доставляли на лодках боеприпасы, сухой паек и изредка горячую пищу. Правда, она только именовалась горячей - до людей доходил уже холодный суп. В шутку мы называли суп не горячей, а «жидкой едой».

Вскоре в Бабки приплыл Съянов. Его появлению я обрадовался.

- Илья Яковлевич! Привезли жидкую еду?

- Нет. Прибыл на пополнение.

Назначил я Съяиова вторым номером ручного пулемета на фланговый плот вместо убитого Артемьева.

В июне вода спала. Мы сразу это как-то и не заметили. Привыкли к воде, думали, так и надо. Кусты распустили густую зеленую листву. Земля покрылась травой. Деревянные плоты стали не нужны, огневые точки оборудовали на земле, но копать стрелковые и пулеметные ячейки было невозможно. Копнешь землю на один штык - выступает вода.

Проверяя оборону роты, я долго задержался у расчета станкового пулемета. Командир расчета младший сержант Тит Порфирьевич Аникин с гордостью рассказал мне, как он со своим расчетом заготовил ночью на нейтральной зоне дерн и выложил из него хороший бруствер, похожий на баррикаду. Его инициатива была ценной!

За несколько дней из дерна построили в человеческий рост земляной вал метра в два толщиной.

- Товарищ командир роты, а у нас получилась настоящая крепость, обнесенная «мощным» валом, - радовались бойцы. - Сейчас можно наконец ходить за валом даже в полный рост. [38]

В конце июня немцы провели ночную разведку силою до стрелкового взвода с задачей взять у нас «языка».

Немецкая разведка явилась серьезной проверкой бдительности и боеспособности роты.

Жизнь в обороне имеет свои законы, твердо установленные боевой обстановкой: днем одна треть личного состава находится на огневых точках за пулеметами и орудиями, остальные отдыхают. Ночью наоборот - две трети личного состава и весь офицерский состав на боевом дежурстве.

Ночь на 28 июня была темная, тихая. На деревьях и кустарниках не шелохнется ни один лист. Немцы, как обычно, вели огонь из пулеметов и автоматов трассирующими пулями и освещали местность ракетами. Я обошел всю оборону, поговорил с бойцами и задержался на правом фланге у станкового пулемета.

В это время за мной прибежал связной от командира взвода противотанковых ружей старшего лейтенанта Артема Григорьевича Казакова и передал, что перед обороной их взвода что-то неладно. Поспешил к Казакову. Он лежал за ручным пулеметом. Опавшая смена из семнадцати бойцов во главе с сержантом Ишимниковым была поднята по тревоге и составила мой резерв. Командир взвода заговорил шепотом:

- Товарищ комроты, слышите?

Я напрягаю слух. Впереди, совсем близко, может быть, метрах в пятидесяти, уловил шорох. Кто-то ползет к нам. В то же время обращаю внимание на линию фашистской обороны. Обычно немцы вели пулеметный огонь, стеля очереди низко, над самой землей. Стрельба велась по нашим огневым точкам, и между очередями делались небольшие паузы. А сейчас пулеметы сыпали без перерыва, и совсем странным было то, что [39] трассирующие пули прошивали небо высоко над землей. Да, действительно, что-то неладное!

Послал двух связных с приказанием: «Огонь открывать только по моей команде!»

Приготовились к бою. В голове уйма мыслей: «Что намерены делать немцы? Сколько их? Какой будет бой?»

Требовалось немедленно принять решение: что и как делать? А какое примешь решение, когда перед тобой много неизвестного? Принять же решение со многими неизвестными не так-то просто. Сделаешь ошибку, погибнут десятки людей.

Шорох приближается. Слышу дыхание...

- Огонь! - громким голосом подаю команду.

Заговорили наши пулеметы и автоматы.

Сразу же посылаю связных к командирам взводов с приказанием: «Вести непрерывный огонь с места, только с места, и по сигналу - зеленая ракета - изо всех сил на месте кричать «ура».

Слышу крики немцев. Огонь усилили. Стволы пулеметов стали горячими. Каждую долю секунды ждали, что противник бросится в атаку. Но атака не последовала. Командую: «Гранатами - огонь!» Пулеметы, автоматы, гранаты - море раскаленного металла летело во врага.

Подаю зеленую ракету. «Ура» заглушило звуки стрельбы.

Медленно наступает рассвет. Немцев не видно. Отдаю приказ: «Прекратить огонь!»

Наступила тишина.

Впереди, в кустах, кто-то стонал. Старшему лейтенанту Казакову приказываю: с резервной группой ползком выдвинуться вперед и осмотреть местность. Не прошло двух-трех минут, как в кустах раздался выстрел из пистолета, и сразу же послышался громкий голос Казакова: «А, гад, вздумал еще стрелять!»

Казаков взял в плен раненого немецкого лейтенанта, [40] который и стрелял в него. Проческа местности оказалась отрадной: перед нашим валам нашли двадцать шесть немецких трупов и взяли в плен командира разведки.

На допросе в штабе батальона немецкий лейтенант показал, что он имел задачу со своим взводом в составе тридцати человек произвести разведку обороны и взять «языка». Однако ночью он потерял ориентировку и не смог точно определить, где проходил передний край, и тем самым подставил свою группу под наши пулеметы.

Не сказал он и не мог сказать, что сделала свое дело и бдительность наших бойцов и командиров. И, конечно же, умение советских воинов - воевать научились, это не сорок первый!

По словам командира фашистской разведки выходило, что только три его солдата унесли ноги.

По приказу майора Пинчука мы собрали немецкие трупы и захоронили их.

После боя между мною, командиром роты, и личным составом возникло особое чувство взаимного уважения. Я был горд тем, что мы не имели потерь, не было среди нас даже раненых. Это большая радость.

* * *

К 18 августа 151-я отдельная стрелковая бригада произвела перегруппировку своих сил. Вторые эшелоны бригады вышли на передовую линию и заняли исходные позиции для наступления. Нашу первую стрелковую роту усилили артиллерией, минометами и сместили километра на два влево, на берег реки Полисть, к отметке 19,0. С этого рубежа роте предстояло наступать с задачей: овладеть рощей Брус, в дальнейшем идти в обход деревни Медведно.

Августовское наступление войск Северо-Западного [41] фронта было связано с наступлением Советской Армии после Курской битвы на Центральном участке фронта. Требовалось сковать силы фашистских войск на северо-западе, чтобы они не смогли снять отсюда даже часть своих войск и перебросить их на Центральный фронт.

Три дня шли неумолкаемые бои в болотах перед городом Старая Русса. Деревня Медведно дважды переходила из рук в руки.

Наша рота 18 августа 1943 года с небольшими потерями выбила немцев из рощи Брус, но дальше продвинуться не смогла. На второй день противник предпринял контратаку, но понес большие потери, отступил, оставив на поле боя три сгоревших танка и десятки трупов.

По приказу майора Пинчука рота закрепилась в роще и перешла к обороне. 21 августа наше наступление приостановилось.

К тому времени батальон майора Пинчука уже более шести месяцев сражался на передовой и крайне нуждался в отдыхе. Решением командира бригады нас вывели во второй эшелон.

Село Чертицкое, наше новое место дислокации, когда-то славилось рыболовством, дома в нем добротные, люди жили в достатке. Рыбаки народ сильный, решительный. Сейчас от Чертицкого осталось несколько домов и церковь. Жителей не было.

Командир батальона провел с нами, командирами рот, рекогносцировку. Роты рассредоточились по окраинам села и начали рыть траншеи, строить дзоты и блиндажи. Здесь я сдружился с командиром второй роты капитаном Михаилом Ивановичем Аникиным. До войны он работал учителем в школе, вел историю. В свободное время Аникин мог часами рассказывать о школе, о детях, которых учил.

Со школы Михаил Иванович переводил разговор на бойцов и сержантов своей роты. И здесь чувствовалась [42] его забота о людях и уважение к ним. Ни об одном человеке капитан не говорил плохо. Он был не только командиром, но и отцом роты.

Капитан Аникин пользовался у подчиненных и старших командиров таким авторитетом, что этому можно было позавидовать. Мы, молодые, двадцатилетние, офицеры, привязались к командиру второй роты и старались быть похожими на него.

Михаил Иванович в Чертицком отпраздновал сорокалетие. День рождения организовал его старшина Дайнега, тоже Михаил Иванович. Их в батальоне так и звали: Михаил Иванович - старший и Михаил Иванович - младший. Старшине было лет двадцать пять.

...Солдатским трудом и потом оборону создали быстро. Уже дней через пять комбат Пинчук и его заместитель по политической части майор Субботин осмотрели ротные участки. Лучшие позиции оказались во второй роте. Нам было сказано:

- Учитесь у Аникина.

Я с командирами взводов и старшиной роты Григорием Ивановичем Олефиром обошел участок обороны Аникина, внимательно осмотрел каждую огневую точку, траншею и ход сообщений. Прав был комбат: все здесь построено со знанием дела.

Мой старшина за трое суток недалеко от Чертицкого заготовил строительные материалы. Приготовил хворост, жерди, бревна. В трех километрах от села была дубовая роща. В мае 1942 года там размещались немецкие артиллерийские огневые позиции. Роща пострадала, вековые дубы с вывороченными корнями валялись, нагроможденные один на другой. Старшина Олефир решил использовать их для дооборудования обороны.

Бревна, жерди, хворост доставили на позиции, и вновь закипела работа. Траншеи и ходы сообщения укрепили хворостом. Дзоты перекрыли дубовыми бревнами, [43] из оставшихся решили построить командирский блиндаж. Стены выложили из бревен, настлали из жердей пол. Нашлись в роте плотники, столяры и печники. Посередине блиндажа - стол, скамейки. Вдоль стен деревянные нары. Как же приятно, даже мягко было спать на таких нарах! В гарнизоне «Бабки» нары были земляные, сырые, и от них болели бока. А здесь все из дерева. Матрацы набили свежим душистым сеном. Зайдешь в такой блиндаж, и от удовольствия даже дух захватывает.

Григорий Иванович был молодцом. Строительство земляного вала в Бабках шло под его непосредственным руководством, правда, план был мой, а заготовкой и укладкой дерна комавдовал он Старшина был человеком инициативным: то организует ротную сапожную мастерскую, то наловит рыбы и накормит всю роту ухой, то вечером зайдет в солдатский окоп и устроит хоровое пение украинских песен. А петь он умел!

Я попросил Аникина не строить новый блиндаж, а жить в моем со всем офицерским составом роты и старшиной. Он согласился. Жили мы дружно. Провели немало интересных вечеров, многое узнали от Аникина из истории приильменской земли.

Во втором эшелоне стояли месяца два, это время осталось в памяти на всю жизнь. Здесь шла упорная и в то же время интересная учеба личного состава рот. Здесь я понял вкус, даже приобрел тягу к учебе. Аникин привил мне навыки методической подготовки.

В ноябре 151-ю отдельную стрелковую бригаду реорганизовали в 756-й стрелковый полк. Соседнюю 127-ю курсантскую бригаду преобразовали в 674-й, а 144-ю - в 469-й полки. Таким образом, из трех бригад создали 150-ю стрелковую дивизию, которой довелось потом штурмовать Берлин. Из-под Старой Руссы вновь сформированную дивизию перебросили в район Великих Лук. [44]

Жаль было покидать оборону второго эшелона, созданную большим солдатским трудом, и командиры в шутку говорили: «Надо бы такие хорошие траншеи и блиндажи увезти с собой». Ушли мы из села Чертицкое в конце ноября 1943 года.

* * *

На станции Пола 150-ю стрелковую дивизию погрузили в товарные вагоны и повезли на восток. Потом повернули на юг, вскоре - на запад. Ехали и гадали - куда же нас везут? Предполагали всякое, но никто ничего не знал.

Проехали станцию Торопец. Впереди лежал уже взятый войсками 3-й ударной армии город Великие Луки. Не доезжая до города, выгрузились из эшелона на маленьком полустанке. Ночью пешим порядком полковыми колоннами вместе с обозами прошли через Великие Луки. Город был сильно разрушен, особенно в районе железнодорожной станции. Вместо домов стояли одни стены.

В городе ни огонька, ни одной человеческой души. Мы шли словно по кладбищу.

Утром колонна остановилась на западной окраине города. Только здесь я заметил землянки, из которых выходили люди. Вид их вызывал тяжелое чувство: полураздетые старики, старухи и дети, отощавшие от голода и перенесенных в оккупации бед. Лица бледные, морщинистые. Я видел «старух», которым было только по пятнадцать лет, - седые, желтые, словно из воска.

С запада доносился гул артиллерийской канонады, где-то впереди шли бои...

Еще под Старой Руссой, когда из трех бригад создали дивизию, произошла перестановка командного состава. Дивизией командовал наш командир бригады полковник Яковлев, начальником политотдела назначили [45] человека тоже из нашей бригады - полковника Воронина Николая Ефимовича. Майор Пинчук Алексей Иванович ушел от нас командовать 674-м стрелковым полком. А в 756-й полк из штаба армии прислали подполковника Жидкова.

Нашим первым батальоном командовали также новые офицеры: комбатом стал майор Аристов Евстафий Михайлович, заместителем по политчасти - майор Субботин, начальником штаба - старший лейтенант Георгий Рожков.

Несколько слов о Рожкове: ему исполнилось 22 года. Он был стройным, высоким, а по характеру - веселым и деловым. Умел играть на баяне, с которым никогда не расставался, играл на гитаре и балалайке. Я никогда не думал, что можно так хорошо играть на таком простом инструменте, как балалайка. Считал, что на ней только бренчат, а наш Жора, как мы стали его называть, выводил всевозможные мелодии: то быстрые - плясовые, то тихие - грустные, а то еще какие-то протяжные, певучие. Придет, бывало, на длительном привале в роту, сначала проверит, все ли окопались на случай внезапного воздушного налета противника, посмотрит на бойцов и командиров, кого-то постыдит за неряшливость, кого-то похвалит, а потом сядет в солдатский круг и скажет:

- Сбегайте кто-нибудь к штабной повозке, принесите баян.

Сколько было у него энергии! Всюду успевал, никогда не выглядел уставшим, всегда подтянут, опрятен, весел. Этот офицер приносил с собой радость и тот душевный подъем, который так необходим в суровой фронтовой жизни. [46]

Из боя - в бой

Северо-Западный фронт вскоре расформировали и на его базе создали три Прибалтийских фронта. 2-м Прибалтийским, в который вошла наша 3-я ударная армия, командовал генерал армии (позже Маршал Советского Союза) Андрей Иванович Еременко. Начиная с декабря 1943 года и до конца марта 1944 года, то есть в течение четырех месяцев, дивизия участвовала в непрерывных боях. Четыре месяца! За это время десятки деревень и сотни безымянных высот мы то брали, то оставляли под натиском превосходящих сил противника. А потом снова переходили в атаки.

Генерал Василий Митрофанович Шатилов (после полковника Яковлева он с мая 1944 года командовал 150-й дивизией) в своей книге «Знамя над рейхстагом», написанной уже после войны, рассказал: «В декабре прошлого года (1943 г. - С. Я.) обстановка на участке фронта, занимаемом 3-й ударной, была исключительно сложной. Армия оказалась в полукольце, получившем в обиходе название Невельского мешка. Однако действовавшие против нее фашистские войска сами находились под угрозой окружения. Противник проявлял особую активность на флангах, стараясь «завязать мешок». Удары его пехоты и танков следовали один за другим. У гитлеровцев имелось больше коммуникаций, а следовательно, и лучшие возможности для снабжения боеприпасами, продовольствием и пополнения людьми. В листовках, сбрасываемых с немецких самолетов в расположение наших частей, с неуклюжим остроумием писалось: «Мы в кольце, и вы в кольце, посмотрим, что будет в конце». [47]

«В конце» неприятельское кольцо удалось разорвать. Особенно тяжелые бои пришлось вести за населенные пункты Шилиху, Поплавы и высоту с отметкой 167,4. Дивизия получила приказ овладеть высотой во что бы то ни стало. И она предпринимала одну лобовую атаку за другой. Высоту взяли. Но какой ценой!

Тут я хотел бы сделать небольшое отступление. Принято думать (некоторой категорией людей), что трудно брать только города, при этом значительные по своему стратегическому и экономическому положению. На самом деле это не так. Есть безымянные высоты, которые имеют лишь тактическое значение в масштабе полка, дивизии или армии. Но их нужно непременно взять, и они берутся с большим трудом, и здесь уже ни перед чем нельзя останавливаться, ибо это обеспечивает успех целого ряда соединений. Воины нашей дивизии еще не знали, что им предстоит штурмовать Берлин и сам рейхстаг, но они брали эту высоту с безликой отметкой 167,4 с полным солдатским самоотречением. Она досталась нам дорого. В этом и воинская дисциплина, и подвиг.

В составе 150-й дивизии осталось всего две тысячи двести человек.

В конце апреля нас перевели во второй эшелон армии. Путь лежал по Невельскому шоссе, покрытому лужами. Люди брели полуразутые: одни в валенках, другие - обернув ноги вещевыми мешками и гранатными сумками. В воздухе висела вражеская авиация. Колонна подвергалась непрерывной бомбежке днем и ночью.

...На пятые или шестые сутки пути от города Великие Луки батальон майора Аристова перед рассветом подошел к деревне Каменка. Впереди, может быть, не далее двух-трех километров, проходила передовая. Слышались захлебывающиеся звуки пулеметных очередей. За деревней, в густом хвойном лесу, поротно остановились на суточный привал. [48]

Днем комбат собрал нас, командиров рот, и повел на передний край. Мы должны были сменить какую-то часть. Командир роты, .которого я менял, встретил меня неприветливо. Я оглядел его. На вид лет тридцать, одет в маскировочный халат, перепачканный окопной глиной, оброс бородой, взгляд колючий - сердитый. Да, очевидно, ему пришлось несладко, подумал я. Как бы угадав мою мысль, он сказал:

- Что так рассматриваешь? Побудешь на моем месте, сам таким станешь.

Но позже он все-таки разговорился, и я узнал кое-какие подробности. Раньше мой «хозяин» командовал взводам ротных 50-миллиметровых минометов (сдавший участок обороны на фронте назывался «хозяином», а принимавший - «покупателем»). Его воинское звание - старшина. Командир роты неделю тому назад был убит, взводных тоже давно не стало. В роте вместе со старшиной осталось девять человек. Наступали в составе батальона на высоту 167,4 восемь суток и не могли взять. Я попросил «хозяина» показать мне ротный участок. По фронту он имел метров триста, оборудован траншеями полного профиля. Но они были пусты - некому стоять в ячейках.

- Вот она, высота проклятая! Смотри, капитан, изучай, завтра, очевидно, наступать будешь, - с ожесточенностью сказал старшина.

Я решил смягчить его, высказав предположение:

- Потери у врага, очевидно, не меньшие.

В ночь на 20 декабря заняли траншеи перед высотой. На 21-е намечалось наступление. Весь день прошел в напряженной работе. С утра вызвал комбат, у .него собрались все командиры рот. Пришли артиллерийские и танковые командиры. Рассматривали высоту, как говорится, на местности, потом согласовали вопросы взаимодействия. Уточняли, утрясали, увязывали все до мельчайшей подробности. [49]

Майор Аристов отдал приказ. Моя первая стрелковая рота с ротой танков Т-34, с батареей 76-миллиметровых пушек при поддержке батареи дивизионной артиллерии должна была наступать на правом фланге батальона с западных скатов безымянной высоты. Левее шла вторая рота капитана Аникина.

Утро 21 декабря 1943 года. Тихо. По всей линии исходных позиций полка взметнулись зеленые ракеты - сигнал артиллерийской подготовки.

Высоту закрыли дым разрывов и фонтаны земли. Противник словно ожидал этого. После первых же выстрелов фашисты открыли ответный огонь по нашим позициям. Все перемешалось. Гул. Гром. Лязг и визг.

Через 30 минут ожесточенного огня взвиваются красные ракеты - сигнал атаки. Выскакиваю из траншеи. На какой-то миг - в полный рост, даже приподнимаюсь на носках, (поднимаю вверх правую руку с пистолетом, крепко сжимаю рукоятку, делаю пол-оборота налево и подаю команду, до предела напрягая голос:

- Рота... За Родину... За мной - вперед!

Сто человек как один в одно мгновение устремились к высоте. Многие меня обгоняют, кто-то упал...

- Комму-ни-сты! - слышу голос лейтенанта Трофимова, заместителя по политической части, - за мно-ой!

- Ком-со-моль-цы... вперед! - крикнул сержант Фетисов, комсорг роты.

И вот уже скаты высоты. Карабкаемся вверх. Скаты крутые. Дыхание от быстрого бега перехватило. Колет в легких, из-под шапки по лицу ручьями бежит пот. «Ну, родные, - мысленно обращаюсь я к бойцам роты, - осталось немного. Вот траншеи врага, до них каких-то 30-40 метров! Ну...»

В это время десятка два фашистов до пояса поднялись над бруствером, и в нас густо полетели гранаты. [50]

Рота скатилась к подножию высоты. В этот день мы еще три раза поднимались в атаку. И трижды откатывались.

Наступал вечер. Стрельба слабела с обеих сторон. В сумерках высота 167,4 выглядела темной, почти черной. В лощине, в 100-150 метрах перед линией немецкой обороны, лежали в воронках по два-три бойца.

Да, высота, действительно, оказалась проклятой...

Фашисты изредка освещают местность ракетами, ведут огонь разрывными и трассирующими пулями. Переползая от воронки к воронке, я пробираюсь вдоль линии взводов. Хочу выяснить потери, поговорить со своими людьми, поставить им задачу. Возвращался с тяжелой мыслью: потери большие. Находил успокоение только в одном - настроение у людей боевое.

Мой НП располагался в большой воронке от фугасного снаряда. Воронка была настолько глубокой, что на ее дне выступала вода. Батальонные связисты восстановили телефонную связь. Зазуммерил телефонный аппарат. Беру трубку. Слышу голос комбата:

- Неустроев, оставь кого-нибудь за себя, а сам немедленно ко мне!

Оставил командовать ротой старшину Олефира.Мой связной, или, как называли «а фронте, ординарец, Гриша Осинцев был убит, и я взял с собой первого попавшегося бойца. Им оказался восемнадцатилетний паренек Вася Суханов.

Где ползком, где перебежками добрались до наблюдательного пункта батальона. Первый вопрос майора Аристова был очень прост:

- Сколько людей?

- Тридцать четыре, товарищ майор, - ответил я.

Евстафий Михайлович помолчал минуту, затем посмотрел куда-то в потолок своего блиндажа, как бы в раздумье сказал:

- Командир полка приказал из трех стрелковых [51] рот сделать одну. Капитан Михаил Иванович Аникин убит.

В блиндаже стало тихо, настолько тихо, что было слышно, как горел телефонный провод, которым освещался блиндаж.

- Прямое попадание, - выдавил комбат. - От Аникина старшина Дайнега нашел только одну планшетку...

Да, потери были значительные. Погиб и Жора Рожков.

Я вышел из блиндажа, мне страшно хотелось пить, хотелось залить огонь холодной водой, водкой, чем угодно. Воды не было, водки тем более, решил наглотаться снегу. Но и его вокруг блиндажа тоже не оказалось. Снег взрывными волнами снесло в лощину. Спустился туда. Вместо снега увидел сугробы сажи, перемешанной осколками мин и снарядов.

Вернулся в блиндаж. Слышу:

- Неустроев, передай людей командиру третьей роты капитану Королеву, а сам принимай дела начальника штаба, а то я остался один.

Майор протянул мне боевые топографические карты с нанесенной на них обстановкой. Штабная землянка находилась рядом с комбатом. Это был котлован размером не более двух метров длиной и полутора - шириной, перекрытый сверху бревнами в один накат. Справа - узкие земляные нары.

Попросил Васю Суханова истопить печку, пристроенную в конце нар. Боевые карты уложил в железную коробку из-под лент станкового пулемета и, сморенный смертельной усталостью, улегся спать. Проснулся от жары, чугунная печка накалилась докрасна. «Молодец», - подумал я о новом ординарце. Руками шарю по сапогам, кирзовые голенища были горячими. «Нет, так дело не пойдет, - говорю себе, - нары короткие, пятки достают до печки, чего доброго, сонному можно опалить [52] собственные ноги». Машинально беру коробку, которая служила подушкой, и ставлю ее к печке. «Вот сейчас можно спать, через такой барьер не прожжет».

Спал не более двух часов, вскакиваю - в землянке дым. Ощупал сапоги - все в порядке. Шинель тоже цела. Взял коробку... и тут же ее уронил, она раскалилась, и из нее валил дым. Открыл дверь, ногой вышвырнул свою «штаб-канцелярию» из землянки.

Зашел к комбату. Он не спал. Моему приходу обрадовался:

- Ну что, товарищ начальник штаба, тоже не спится?

- Товарищ майор, у меня сгорели боевые карты, в коробке были...

- Постой, постой, говори толкам! - Аристов повысил голос.

Когда я рассказал о происшедшем, он долго молчал, потом подошел ко мне, посмотрел в упор и с гневом зашипел:

- Уходи к чертовой матери, товарищ «на-чаль-ник штаба»! Марш в роту!

Выхожу из блиндажа, виноват! Но не успел за собой закрыть дверь, услышал:

- Вернись! Ладно, Степан, не сердись на меня, старика, не знаю, что мне скажет подполковник Жидков, но тебе лучше быть в роте!

Это он сказал примирительно, даже спокойно. Напомнил, что в восемь ноль-ноль артподготовка, в девять ноль-ноль - атака.

Сверили часы, обнялись и поцеловались. Евстафий Михайлович проводил меня до траншеи.

О том, как я одну ночь был на должности начальника штаба, после боев узнали в полку и в штабе дивизии. Шутили. А я отвечал: «Не каждый может быть штабистом. А я - командир роты». Не знал тогда, что вскоре стану комбатом. Капитан Королев Николай Зиновьевич [53] стал начальником штаба. Я - командиром объединенной роты.

* * *

А бой продолжался...

Всю ночь шла усиленная перестрелка. Противнике прошедшие ночи был спокойнее. Сегодня он вел огонь из всех видов оружия, непрерывно освещал местность ракетами, его самолеты дважды бомбили наши боевые порядки.

Мы предполагали: фашисты, очевидно, готовят крупную разведку или утром перейдут в наступление.

То и дело звонил телефон. Комбат требовал усилить наблюдение за поведением врага и готовиться к отражению его атак.

Ночь тянулась томительно долго, нервы были напряжены до предела. Перед рассветом ракеты противника стали реже подниматься в воздух, ослабел и пулеметный огонь.

- Устал фриц, выдохся, - кивнул Олефир головой в сторону высоты, поднял воротник полушубка, положил голову на пустой термос и закрыл глаза.

Я внимательно смотрю на него: щеки ввалились, подбородок заострился, оброс щетиной, борода словно стальная щетка. Да, ничего не скажешь... Поизмотала нас эта высота. Одним словом - «проклятая»!

Никто в роте в эту ночь не сомкнул глаз. Сейчас, когда стихла стрельба, сильно хотелось спать. Голова тяжелая, словно свинцовая, так и клонится вниз.

Я уже хотел лечь рядом со старшиной и отдохнуть хотя бы часок, но снова раздался телефонный звонок. Беру трубку и слышу гневный голос майора Аристова:

- Проспали, проворонили! Куда только смотрели?! Я же предупреждал... Противник-то ушел.

И он действительно ушел.

Обхитрил нас. [54]

Зашевелился весь полк, посыпались приказы и распоряжения. Смысл их сводился к одному: «Догнать врага! Не дать ему закрепиться!»

Рота в линии взводных колонн перевалила за высоту, вышла на обратные ее скаты. Прошли еще через какие-то высотки, и перед нами открылось ровное белое поле. Настолько белое, что уставшим глазам стало больно.

Справа и слева двигались войска. Как же их много! На конной тяге везут пушки. Ездовые понукают лошадей, размахивают кнутами, надрывно кричат:

- Но! Ну, пошел!

Снега - выше пояса. Артиллеристы, ухватившись за колеса, помогают ездовым и тоже кричат:

- Пошел!

Показались батальонные и полковые обозы.

Когда мы наступали на высоту, я думал, что атакует «проклятую» только моя рота и на нее, только на нее одну, фашисты обрушивают весь свой огонь. Может быть, никаких других подразделений уже и нет... На самом же деле жил и воевал весь 756-й стрелковый полк. А теперь идет на запад, хотя медленно, но на запад! Эти мысли принесли облегчение, и на душе было уже не так тяжело.

Противник отошел километров ,на шесть и с безымянных высот, по которым проходила у него вторая линия обороны, встретил нас довольно плотным минометным огнем.

Перед высотами протянулся глубокий овраг. Рота достигла оврага, и я отдал приказ: «Окопаться».

Местами овраг перемело снегом, кое-где виднелись обрывистые берега. Выставляю дежурных пулеметчиков и автоматчиков. Они быстро и умело, как будто всю жизнь только и рыли землю, оборудовали по кромке оврага стрелковые ячейки и пулеметные площадки, отсюда местность просматривалась далеко вперед. Отчетливо [55] виднелось проволочное заграждение противника, его дзоты.

Свободный от боевого дежурства личный состав роты вкопался в снег и получил возможность немного поспать.

Вскоре батальонные связисты установили телефонный аппарат. Докладываю комбату, что рота окопалась, наблюдатели выставлены, а остальные отдыхают.

Здесь мы стояли до 1 января 1944 года.

* * *

Небольшая передышка после недельных упорных боев была крайне необходима. Мы получили пополнение. В батальоне опять стало три стрелковых роты.

В канун Нового года командир дивизии полковник Яковлев провел с командирами стрелковых полков и батальонов, командирами приданных и поддерживающих подразделений рекогносцировку. На нее вызвали и нас - командиров рот. Здесь я впервые увидел прославленных комбатов 150-й дивизии: майоров Сергея Чернобровкина и Ивана Колтунова, капитанов Василия Давыдова и Федора Ионкина.

Штаб дивизии разработал детальный план наступления с учетом ошибок и просчетов, допущенных в боях за высоту 167,4.

И вот пришло утро 1 января 1944 года.

Содрогнулась земля. В течение часа длилась артиллерийская подготовка. Бомбардировщики под прикрытием истребителей партиями уходили в тылы вражеской обороны.

А потом вместе с танками пошли в атаку и мы. Первая траншея противника была завалена убитыми. Хорошо поработали артиллеристы!

Прошли еще метров пятьсот. Показалась вторая траншея. [56]

Противник делает попытку остановить наступающих, но безуспешно. Наши знаменитые Т-34 утюжат вражеские позиции. Штурмовая авиация на бреющем полете обрабатывает тылы немцев.

За день наступления мы продвинулись вперед километров на двадцать.

Комбат приказал:

- Цепь батальона свернуть! Перестроиться в линию колонн и ускорить движение!

Я иду в голове колонны. Напряжение спало, настроение у всех бодрое, и в рядах уже идут солдатские разговоры. Слышу веселый голос младшего сержанта Солодовникова:

- Хорошая примета, что в Новый год наступаем удачно. Значит, весь год будет везти.

- Верно говоришь, товарищ сержант, - поддерживает высокий боец из последнего пополнения. - Новогодние приметы сбываются. Вот у меня был случай, тридцать девятый встречали. Ну, как положено, за неделю стали готовиться: купили всякой всячины, жена моя, Дарья, нажарила, напарила. Ждем гостей, а тут прибегает шуряк и просит: «Помоги, Вася, бочку с квашеной капустой из чулана в сарай переставить, а то в чулане мешает». Говорю Дарье: «Сбегаю на минутку». Ну и пошел. Жена шуряка в городе училась на курсах, на праздник не приехала, он, значит, один. Выкатил бочку, надо б мне, дураку, сразу домой пойти. А он нет - не отпущает, тащит в избу. Зашли и с устатку выпили по стаканчику, потом ишшо... Ночью очутились мы с ним в гостях у Петрухи - его соседа. Там и Новый год встретили!

В рядах засмеялись. Солдат продолжал:

- Прихожу домой утром... И чо там было! Дарья, как ошалела, - набросилась на меня с ухватом и давай обхаживать. Думал, подурит день-другой и перестанет. Так нет же, целый год бесилась. Примета! Как вы, братцы, [57] не знаю, а я в приметы верю. Как вспомню тридцать девятый, по седня ребра болят.

- Это что, - подхватывает другой солдат, - вот у меня...

Я слушал своих бойцов и думал: «Какая ж ты огромная, сила в народе! Никакие невзгоды, никакие трудности не смогут его сломить. Чуть отошел человек от боя, и вот уже - побаски и смех».

Где-то далеко впереди, может быть, километрах в десяти, загрохотали пушки. Нетрудно было догадаться: это завязали бой наши танковые части, которые обогнали пехоту.

Подскакал верхом старший лейтенант Салуха - новый начальник штаба и передал приказ комбата: «Танки достигли деревни Шилиха и ведут бой. Без привалов, ускоренным маршем, выйти к северо-восточной окраине деревни и с ходу атаковать».

Я развернул карту, стал оценивать обстановку. Рота по бездорожью, по глубокому снегу, прошла уже более двадцати километров. До Шилихи еще семь километров. Сейчас семнадцать часов десять минут. Подойдем к намеченному рубежу не раньше чем через два часа. Люди и сейчас чувствуют крайнюю усталость. А что будет через два часа? «С ходу атаковать...»

Ну, ничего, поживем - увидим. А пока нужно без задержки идти навстречу бою, и я по привычке командую:

- Подтянуться! Шире шаг!

Пробую сам идти «шире», но шаг получается у меня все уже и уже.

Мы все-таки дошли до этой деревни и, развернувшись, бросились на врага. Атака, однако, оказалась неудачной...

Бои за Шилиху приняли довольно затяжной и тяжелый характер. Деревня за пять суток до десятка раз переходила из рук в руки. В январские и февральские дни, да и не только дни, но и ночи, шли непрерывные [58] бои. Местность была холмистой, изрезанной оврагами, и сковывала действия наших войск, особенно танковых частей.

У фашистов оборона имела большую глубину. Каждую высоту и холм они опоясали проволочным заграждением и превратили в опорные пункты. Но в результате упорных боев мы взяли и эту деревню.

После боев за Шилиху дивизию вывели во второй эшелон. Правда, отдыхать долго не пришлось. Получили новое пополнение и снова в бой...

Одну за другой брали безымянные высоты.

Сколько ж было их завоевано! И сколько осталось там наших людей... Но высоты нужны было брать. Без этого мы не дошли бы до Берлина.

Дальше