Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Живучесть корабля

Бомбы рвутся на полубаке

Приказание открыть огонь по берегу я получил, когда мы еще буксировали «Безупречный». Сейчас спешим наверстать упущенное время.

Наши десантники прижали немцев к Дофиновскому лиману - обширному мелководному соленому озеру. Чтобы спасти свои шкуры, фашисты наспех соорудили через лиман переправу и перебираются на другой берег. Наша задача - сорвать переправу.

«Беспощадный» приближается к берегу и открывает огонь. Местность здесь ровная, просматривается далеко. Мне с мостика видно, как снаряды нашего первого залпа поднимают четыре водяных столба в центре лимана, вблизи узкой ленты понтонного моста. С берегового корректировочного поста передают: «Бьете в цель. Прибавьте огонька!» Выпускаем еще несколько снарядов. «Снаряды ложатся хорошо, - радирует берег. - Больше один, право два. Дайте еще огня!» Следующим залпом накрываем переправу. «Хорошо! - радуется берег. - Мост разорван. Фашисты плавают в лимане! Больше огня!»

Комиссар Бут включил радиотрансляцию. Корректуру с берега теперь слышно на всех боевых постах корабля. Артиллеристы, воодушевленные удачей, прибавили темп стрельбы. На стволах орудий уже сгорела краска, они почернели.

В паузы между корректурами комиссар поясняет морякам значение происходящего:

- Переправа разрушена. Значит, немцы отрезаны, им ничего не остается, как сдаваться в плен. Они хотели побывать в Одессе. Что ж, их желание сбылось. Они [58] пройдут по Одессе, пройдут строем, но только под охраной наших бойцов. Вы представляете, какой подъем будет у жителей Одессы, когда они увидят сотни пленных гитлеровцев! Надо бы побольше поводить по Одессе этих вояк. Пусть на них смотрит народ. И пусть сами немцы увидят, в какую пропасть завел Германию Гитлер!

Увлекся Тимофей Тимофеевич, разволновался, глаза так и горят. Слышат его все: наступил перерыв в стрельбе и даже полуоглохшие от грохота комендоры ловят сейчас слова комиссара. Когда он замолкает, несется громкое матросское «ура!».

И вдруг я услышал оглушительный свист. Что такое? Гляжу вниз. На торпедном аппарате сидит верхом матрос Сутырин, заложил в рот два пальца и свистит что есть духу, а свободной рукой в сторону показывает.

Торпедист первым заметил показавшиеся из-за горизонта вражеские самолеты. Гуськом, один за другим, они словно выползают из воды. Цепочка их становится все длиннее. Мы насчитали двадцать шесть черных крестиков. «Ну держись!» - промелькнула мысль.

Берег все просит огня. Но пришлось прекратить стрельбу. В стороне от нас эсминец «Бойкий». Полным ходом иду к нему: вдвоем отбиваться легче. «Юнкерсы» уже разделились: пять повернули к «Бойкому», остальные мчатся на нас. Открываем стрельбу по самолетам и начинаем маневр отклонения. Зарываясь носом в воду, «Беспощадный» чертит крутую дугу. Первый самолет срывается в пике. Не свожу глаз с него, а затем слежу за сброшенными им бомбами. Заметив, что они падают впереди по курсу, рывком останавливаю корабль, дав машинам задний ход. Взрывы грохочут впереди, по сторонам. А тут уже другой самолет сбросил свой груз, третий, четвертый. Для меня сейчас ничего не существует, кроме устремляющихся на нас «юнкерсов», машинного телеграфа и фигуры рулевого, передвигающего по моим указаниям рычаг манипулятора. Только бы увернуться от прямого попадания! Поворачивая рукоятки машинного телеграфа, сжимаю их так, что рукам больно. А кругом свист, рев, грохот.

Бой идет недалеко от берега. На крутом обрыве столпился народ - жители курортного местечка Аркадия. Затаив дыхание люди наблюдают за неравной борьбой одного корабля против двух десятков бомбардировщиков. [59]

Порой водяные столбы и дым совсем скрывают эсминец от глаз наблюдающих... Но вот корабль снова показывается целый и невредимый, и тогда радостные крики толпы перекрывают канонаду, грохот взрывов и яростное завывание авиационных моторов.

На выручку к нам спешит советский истребитель. Всего один! Но какие чудеса он совершает на наших глазах! Храбрейший человек управляет им. Он без страха бросается в гущу вражеских машин. Злой, неудержимый, он носится среди них, и они шарахаются от него, не могут удержаться на боевом курсе. Как бы я хотел узнать имя этого крылатого богатыря, от всей души пожать ему руку!

Фашистские летчики неистовствуют. Упорство советского корабля выводит их из себя. Они начинают пикировать группами с двух, трех направлений одновременно, сбрасывают бомбы и при этом строчат из пушек и пулеметов. Пули стучат по палубе. В один из таких моментов, видя, что «юнкерс» пикирует прямо на мостик, Кабистов силой отрывает меня от телеграфа и заталкивает под выступ командно-дальномерного поста. Это спасает мне жизнь. Пулеметная очередь рассекла палубу мостика как раз там, где я только что стоял. Разлетелось в куски стекло машинного телеграфа. Не успевает Кабистов выпустить мои плечи из рук - я опять у машинного телеграфа. Рядом со мной стоит вахтенный офицер лейтенант Лушин. Четко, спокойно докладывает:

- Пролетели! Падает справа! Слева! Пикируют два самолета справа! Слева! Сзади падают бомбы...

Спокойствие Владимира Васильевича поразило меня. Откуда такая выдержка у молодого офицера? Я просто не видел тогда других. В этот момент смертельной борьбы все люди экипажа проявляли невиданное бесстрашие.

Рулевой матрос Рыков под пулями и осколками точно и уверенно выполняет мои команды. Зенитчики продолжают стрелять. Матросы аварийных групп гасят пожары и устраняют повреждения, не дожидаясь команд. В горячке боя некогда, да и некому, подсказывать, каждый сам выполняет то, что ему положено.

Корабль, уклоняясь от бомб, выписывает восьмерки И зигзаги. На палубе ад. От близких разрывов масса [60] воды обрушивается на людей, осколки барабанят по надстройкам, пробивают стальные листы дымовой трубы, сдирают брезентовые обвесы, где они еще сохранились.

Прорвавшись сквозь наш заградительный огонь, один из самолетов проносится совсем низко, едва не задевая мачты. Все увидели, как от него отделяются две бомбы. От них уже не увернуться. Корабль вздрагивает всем корпусом. Я не слышу взрыва. Жаркая упругая волна пахнула в лицо, подхватила, отбросила в угол. Чувствую, на меня кто-то падает сверху. А дальше - темнота. Не знаю, сколько времени пролежал я без сознания. Очнулся, смотрю: на мне лежит сигнальщик Сергеев. Взрывной волной его сбросило с сигнального мостика. Трогаю его. Матрос встряхивает головой, тут же вскакивает на ноги и убегает на сигнальный мостик. Поднимаются с палубы Бут и Кабистов, берут меня под руки. Но я встаю сам и сейчас же - к машинному телеграфу. Корабль движется задним ходом. Перевожу телеграф на «полный вперед». Гляжу на нос корабля. Но на полубаке дым, ничего не видно. Окидываю взглядом тахометры. Обе машины дают по 180 оборотов в минуту. Это терпимо. Движение корабля вперед привело к тому, что буруном залило полубак, пожар прекратился.

Наступила тишина. Самолеты улетели. Стопорю машины. Корабль тихо покачивается на поднятой им же волне. Прошу комиссара и Кабистова обойти корабль, узнать, как обстоят дела, если есть раненые - оказать помощь. Оглядываю верхнюю палубу с мостика. Кругом вода, грязь, грудами валяются стреляные гильзы. Матросы в порванной обгоревшей одежде обливают из шлангов раскалившиеся стволы орудий, поглядывают на небо: не летят ли снова «юнкерсы»?

Что это? Смеется кто-то? И сразу следует взрыв веселого хохота. Это неугомонный Сихнешвили рассказывает что-то матросам. Возможно, вспоминает свои недавние переживания. И вот уже позабыты все страхи. Хохочут матросы, шутят. Ну и народ!

Надо все-таки уточнить положение. Пытаюсь вызвать инженер-механика, но телефон не работает. Козинец сам появляется на мостике. Его не узнать. С ног до головы в мазуте, мокрый, фуражка прожжена в нескольких местах. [61]

Докладывает, что одна бомба попала в полуклюз, вторая взорвалась возле самого форштевня. Прочность носовой части корабля нарушена. Повреждены почти все помещения, расположенные в носу: первый, второй и третий кубрики, кают-компания, офицерские каюты. Но все необходимые аварийные работы произведены, переборки подкреплены, корабль может идти малым ходом. Механизмы работают нормально. Пожары везде ликвидированы. Личный состав продолжает вести борьбу с водой, поступающей из ослабевших швов. Убитых и раненых в пятой боевой части нет.

- Спасибо, Яков Степанович, - благодарю я инженера. - Вы очень многое успели сделать. Ваши люди действовали выше всяких похвал. Сейчас задача - во что бы то ни стало удержать корабль на плаву!

- Есть, удержать корабль на плаву! - громко отвечает офицер, приложив руку к своей рваной фуражке.

Отпустив его, хочу подойти к телеграфу и вдруг чувствую невыносимую боль в правой ноге. Не могу шевельнуть ею. Пришлось обхватить ее руками и таким образом подвинуть. Ощупал. Раны вроде нет. Глазами поискал разножку, чтобы сесть, но ее не оказалось поблизости. Внимательно следивший за мной старшина Куксов обес-покоенно спросил:

- Что с вами, товарищ командир? Вы ранены?

- Нет. Просто ушиб ногу.

Но Куксов уже нажал кнопку. На мостик вбегает санитар с бинтами, шиной.

- Кого перевязать?

- Вон Куксова, - шучу, - он вас вызвал. А мне дайте разножку. Посижу немного - и все пройдет.

Сигнальщик читает семафор с «Бойкого». Годлевский запрашивает, нужна ли помощь.

Оцениваю обстановку. Машины работают. Пожары ликвидированы. Стоит ли отвлекать от дела последний корабль, который поддерживает десантников? Отвечаю Годлевскому:

- Благодарю за услугу. Дойду до Одессы своим ходом.

На мостик возвращаются комиссар и Кабистов. Сообщают, что люди стоят на боевых постах. Убитых нет. Ранен наводчик матрос Колесниченко. Его посылали в [62] лазарет, он отказался и до конца боя оставался на посту.

Малым ходом направляемся к Одессе. Случайно заглядываю в рубку. Рулевой Рыков держит в руках котелок магнитного компаса и по нему ведет корабль по курсу.

- Что случилось?

Матрос поясняет, что взрывом котелок компаса сбросило с ноктоуза. Лежал на палубе. К счастью, не разбился.

- А гирокомпас?

- Не работает.

Веселые дела!

Обогнули Воронцовский маяк. Юркий буксир развел боны - заграждение, прикрывающее вход в порт. Навстречу «Беспощадному» идут еще буксиры. Они заходят и справа, и слева, пересекают нам курс. Усиленные мегафонами голоса капитанов с тревогой запрашивают, в чем мы нуждаемся, куда нас вести.

- Алексей Николаевич, - говорю своему помощнику, - передайте, чтобы не мешали входить. Швартоваться будем своим ходом к причалу номер двадцать два.

Буксиры почтительно расступаются и пристраиваются к нам в кильватер. Так они проводили нас до причала. Швартовкой руководил Кабистов. Несмотря на повреждения корабля, он провел ее блестяще.

На стенке причала уже толпа. Весть о бое, который выдержал наш корабль, разнеслась по городу, и жители пришли взглянуть на отважных матросов.

Резко гудя сиреной, через толпу пробирается санитарная машина. Превозмогая боль в ноге, спускаюсь на верхнюю палубу, где на носилках лежит Колесниченко. Склоняюсь над ним:

- Как себя чувствуете?

- Хорошо, товарищ командир. А вот как вы? Вы ведь тоже ранены?

- Да что вы! Ничуть я не ранен. Это я решил испробовать, что крепче: пеллорус гирокомпаса или моя нога. Понимаете, тумба оказалась все же крепче ноги.

Раненый улыбается.

Раздвигая сгрудившихся у носилок матросов, подходит командир орудия старшина 2-й статьи Агапов. С любовью вглядывается в бледное лицо раненого. [63]

- Он у нас настоящий герой, - говорит старшина. - Его ранило в самом начале боя. Спрашиваю: «Можешь наводить?» - «Могу», - отвечает. Так и не выпустил из рук штурвала до конца вражеского налета. Даже не застонал ни разу. А потом взглянули: вся палуба возле пушки в крови. Только тогда я спохватился. «Немедленно, говорю, иди в лазарет». А он уже и подняться не может. Понимаете, товарищ командир, какая сила в этом человеке! Он бы так и умер, а с поста не сошел. До последнего вздоха стрелял бы.

Я пригнулся к лицу раненого:

- Спасибо вам, Николай Петрович. От всего экипажа спасибо. Ваш подвиг будет образцом для каждого из нас, на нем мы будем воспитывать нашу молодежь. Желаем вам быстрее поправиться и вернуться в нашу семью.

Целую его в воспаленные губы, вглядываюсь в похудевшее, измученное лицо. Ничего особенного: курносый паренек, низкий, узкоплечий. Но могу смело сказать: красивее и сильнее этого юноши я еще не видел.

- Немедленно отправить в госпиталь, - приказываю лекпому.

- Товарищ командир, разрешите остаться на корабле, - взмолился матрос. - Я здесь лучше поправлюсь.

- Нельзя. В госпиталь, и быстрее в госпиталь. Там вас быстро вылечат. Вам нужно переливание крови, на корабле это сделать невозможно. Поправляйтесь - и мы снова встретимся.

Матросы подняли носилки, несут их к трапу. Колесниченко просит остановиться. С большим усилием повертывается на бок, дотягивается до леерной стойки и прижимается к ней губами. По впалой щеке катится слеза. Матросы, сняв фуражки, смотрят, как их товарищ прощается с родным кораблем.

Колесниченко хочет что-то сказать, но голова бессильно падает на подушку. Он без сознания. Носилки поспешно грузят в машину...

Я еще не пришел в себя от этих проходов, когда меня тронул за рукав комиссар.

- Григорий Пудович, народ тебя хочет видеть.

- Какой народ?

- Разве не видишь, сколько людей на стенке? [64]

Схожу с трапа. Меня обступают старики, женщины, подростки, засыпают вопросами: много ли моряков пострадало? Не нуждаемся ли мы в чем? Ко мне протискивается старый рабочий.

- Мы видели, как вы сражались с вражескими самолетами. Я сам воевал когда-то, еще в империалистическую. Страшно бывало. Но такого, как сегодня, я еще не видывал. Мы на берегу и то замирали от ужаса. А вы выдержали. Мы гордимся вами, сыны наши, - старик повернулся к толпе и добавил сурово и громко: - Не видать фашистам Одессы!

Благодарю старого рабочего за теплые слова и обращаюсь к собравшимся:

- Да, сегодня нам выпало нелегкое испытание. Но у нас изумительные люди. Взгляните на них, - показываю рукой на матросов, собравшихся на палубе эсминца. - Вы привыкли видеть моряков в белых форменках, в белых фуражках, с жизнерадостной улыбкой на лицах. Сейчас они грязные, в порванной и прожженной одежде. Но они прекрасны своим мужеством и отвагой. Именно такими людьми сильны наши корабли, флот, армия. Это ваши сыновья. Это вы их такими вырастили. И за это вам большое спасибо! Вы, весь народ наш может смело положиться на таких людей. Они все выдержат! Они победят!

Через некоторое время я приказал построить личный состав по большому сбору. Да, вид у людей неважный. Помощник докладывает, что большая часть обмундирования попорчена. Когда в помещениях корабля обнаружилась течь, моряки заделывали пробоины всем, что попадалось под руку, пуская в ход и свою одежду. Жалко, конечно, обмундирование. Но моряки спасли корабль. Это куда важнее...

Оставаться нельзя

Бытует на флоте термин «живучесть корабля». Это широкое понятие. Оно означает способность корабля противостоять боевым и всем прочим повреждениям, в любых условиях оставаться на плаву и поддерживать свою боеспособность. О высокой живучести корабля заботятся его конструкторы, инженеры-кораблестроители, постоянно заботится о ней и экипаж. С первых же дней своей [65] службы каждый моряк овладевает так называемыми правилами и приемами борьбы за живучесть корабля, учится заделывать пробоины, тушить пожары, устранять повреждения техники и оружия. Этот вид учебы является неотъемлемой частью боевой подготовки. Вопросам борьбы за живучесть корабля на нашем флоте всегда придавалось первостепенное значение, и это принесло большую пользу в годы войны. Случалось, диву только даешься: корабль в бою получит десятки пробоин, тысячи тонн воды ворвутся в его истерзанный корпус, а моряки все-таки приведут корабль в базу, залатают, подремонтируют - и снова стальной ветеран бороздит море, наводя ужас на врага.

Теперь такое испытание выпало на долю нашего «Беспощадного». Когда мы в Одессе осмотрели его получше, то удивились, как только нам удалось довести эсминец до спасительной стенки гавани. Взрывами почти начисто оторвало носовую часть корпуса вплоть до первой пушки. Сейчас этот кусок полубака чудом висит на листах обшивки. Сильно деформирован корпус в районе румпельного отделения в корме, второй машины и первого котельного отделения. В этих местах разошлись швы. Течь удалось приостановить, но достаточно небольшого толчка, чтобы в помещения снова хлынула вода. Чтобы выровнять корабль, пришлось откачать за борт триста тонн мазута.

Теперь у нас топлива еле хватит до Севастополя, если вообще мы сможем дойти до него. Главная энергетическая установка цела, но при дырявом корпусе и это не радует. Затоплены носовые погреба боезапаса, центральный артиллерийский пост. У нас осталось очень мало снарядов, да и пушки могут стрелять только аварийным способом. К тому же каждый выстрел грозит расхождением швов корпуса.

Вышел из строя гирокомпас. На магнитный компас тоже надеяться нельзя: после того как его котелок был сброшен на палубу, рискованно полагаться на точность этого нежного прибора.

Собираю офицеров. Совещаемся, что делать. Оставаться в Одессе нельзя. Отремонтировать корабль здесь не сможем: завод разрушен. Каждый час пребывания в порту, который беспрерывно бомбит вражеская авиация, грозит кораблю гибелью. Решили своими силами сделать [66] все, что возможно, для подготовки к переходу в Севастополь. Кабистов уже предпринял кое-что. С полубака сняли шпиль, якоря с цепями и другие тяжести перенесли на шкафут, к торпедным аппаратам.

Матросы под руководством Хасика продолжают бороться с поступлением воды. Старшины Грыцук и Омельченко, матросы Абрамис, Козлов и Емельянченко в полузатопленных отсеках конопатят швы. Непрестанно работают помпы, выкачивая воду из помещений.

Бормотин докладывает, что осушено помещение гирокомпаса. Штурманские электрики пытаются запустить гирокомпас. В крайнем случае воспользуемся шлюпочными компасами, они оказались исправными.

Решение принято одно: спасти корабль любой ценой.

Отправляюсь к командиру Одесской базы контр-адмиралу Кулешову. Хочу просить его, чтобы дал автогенный аппарат отрезать еле держащийся, мешающий движению корабля кусок полубака. Контр-адмирал перебивает меня на середине первой же фразы:

- Никаких автогенов. Сегодня же вы обязаны уйти из Одессы. Видите, налеты участились. Вас могут в любой момент утопить. А рисковать эсминцем мы не можем. Уходите немедленно. Это распоряжение командующего оборонительным районом. - Кулешов протягивает мне руку: - Желаю вам счастливого перехода. Буксир из Севастополя за вами уже послан. Должен быть здесь в пятнадцать часов.

По тротуару, изрытому воронками, то и дело обходя груды битого закопченного кирпича, возвращаюсь в гавань. По пути решил заглянуть в госпиталь, навестить Колесниченко. В приемном покое пожилая няня, услышав фамилию матроса, смахнула слезу.

- Умер он, батюшка, сегодня ночью умер. Кровью истек. Врачи все удивлялись, как только живым его довезли.

Начальник хирургического отделения не меньше меня был удручен случившимся.

- Уже ничем нельзя было помочь...

- Когда мы сможем похоронить его?

- Не раньше чем через два дня, когда будут известны результаты вскрытия.

- Жаль. Мы сегодня уходим. [67]

- Не беспокойтесь. Доверьте нам. Похороним со всеми почестями.

На корабле Кабистов доложил, что буксир «СП-14» уже прибыл. Чтобы не терять времени, мой помощник сам отдал команду готовить корабль к походу. Матросы закрепляют за торпедные аппараты якорную цепь, она заменит нам брагу, к которой присоединяется буксирный трос.

- Воздух! - слышится возглас.

Над портом на большой высоте летят вражеские бомбардировщики. Падая, завывают бомбы. Грохочут взрывы. Бомбы рвутся на середине гавани, на берегу. Осколки долетают до нас. Матросы, занятые своим делом, ничего не замечают. Спокойно работают на палубе. Команда буксира тоже не обращает внимания на бомбежку. Видно, обстрелянный народ. Приглашаю к себе капитана буксира, договариваемся о действиях в море. Тянуть «Беспощадный» он будет кормой вперед. Выход, назначен в шестнадцать ноль-ноль, чтобы ночью пройти узкий фарватер среди минных полей. Предупреждаю, что поврежденный эсминец будет плохо слушаться руля. Буксировать нужно сугубо осторожно.

Самолеты, отбомбившись, улетели. Пользуемся случаем, чтобы незамеченными выйти из гавани. Миновали боны у Воронцовского маяка. В вантах засвистел ветерок. Он крепчает. В море крупная зыбь. Нас начинает покачивать. Взгляды всех, кто находится на мостике, устремлены на полубак. Выдержит ли?

- Штурман, - говорю Бормотину, - проверьте, с какой скоростью мы идем.

Сам изучаю облака: усилится ветер или нет? Подует по-настоящему - беда нам.

Прохаживаюсь по мостику. Трогаю рукоятки машинного телеграфа, которые стоят на «стоп», поглядываю на неподвижные стрелки тахометров, замершие на нуле: машины наши не работают. Тоска!

Бормотин определил, что идем со скоростью 4,2 узла. Не идем, а ползем. Велю сигнальщикам передать на буксир, чтобы прибавил ход. Приходит ответ: «Больше хода дать не могу».

Начинает темнеть, а мы все еще недалеко от Одессы. Эх и длинным покажется нам знакомый путь до Севастополя! [68]

Когда топором рубят сталь

Рассвет застал нас у Тендровского маяка. Погода ухудшилась. По морю уже гуляли приличные волны. Пока шли навстречу ветру, все было хорошо. Но вот повернули к ветру лагом - и началось!

Крен достигает тридцати градусов. Корабль стонет, скрипит, как несмазанная телега. Взгляды всех прикованы к полубаку. Оторванная его часть, висящая на живой нитке, не хочет качаться вместе с кораблем. Эсминец ложится на правый борт, а полубак стоит на месте, словно раздумывает, в какую сторону ему податься. Когда корабль уже выпрямится, оживший полубак вдруг спохватывается и быстро-быстро валится набок. При этом разорванные стальные листы скрежещут и лязгают так, что у нас озноб пробегает по телу. И без того кровью сердце обливается, когда слышишь этот стон истерзанного корабля, а тут еще крик с сигнального мостика:

- Справа по курсу три самолета!

«Юнкерсы» летят на «Беспощадный». Приказываю буксиру отойти в сторону: незачем и его под удар подставлять. Буксир выполняет приказание. Туго натянутый трос срывается с его кормы и с шумом падает в воду. «Беспощадный» без хода раскачивается на волне. Самолеты устремляются в пике. С визгом падают бомбы. Прозрачные, как из стекла, столбы вырастают над волнами. Тяжело, отрывисто вздыхает море. Все бомбы падают перед носом корабля. Кабистов вытирает с лица пот и брызги, смеется:

- Опять их одурачил «Беспощадный». Они брали поправку на наш ход, а мы стоим. Не было бы счастья, да несчастье помогло!

Сбросили «юнкерсы» бомбы перед нашим носом, угостили шумовым эффектом и скрылись. Буксир, дымя и пыхтя, снова тянет нас на поводу.

Прошли минное поле. Вползаем в Каркинитский залив. Здесь на просторе и вовсе разыгрался ветер. Теперь он достигает шести баллов. Оторванный полубак с громом болтается из стороны в сторону. Кабистов спустился на палубу, перегнулся через леер. Временами он весь скрывается в брызгах. Его доклады с каждой минутой тревожнее. Оторванный, висящий на листах обшивки [69] полубак, раскачиваясь, все дальше разрывает борт. Раньше повреждения доходили до пятнадцатого шпангоута. Теперь они распространились уже дальше пятидесятого. Еще немного - и вода хлынет в первое котельное отделение. Уже сейчас матросы выбиваются из сил, борясь с течью во всех носовых помещениях. А прорвет переборки котельных отделений - конец. Тогда уже не удержать корабль на плаву. Погибнет наш «Беспощадный».

Надо принимать решение. Это решение должен принять я, командир. Больше некому. Правильно решу - спасу корабль. Ошибусь - погублю все. Но что же решать? В такие минуты убеждаешься, какая страшная ответственность вмещается в короткое привычное слово «командир».

Вместе с Козинцом осматриваем помещения корабля. Инженер-механик мрачен и подавлен. Хуже всего сознавать свое бессилие. На виду у матросов он еще держит себя в руках. Бодрым голосом отдает распоряжения, покрикивает на замешкавшихся или упавших духом. Но когда остаемся одни, Козинец не скрывает отчаяния. Я понимаю его. Этот человек влюблен в корабль, и никто больше его не сделал в эти дни, чтобы спасти эсминец. Тем горше ему сознавать, что все его усилия напрасны.

Сообщаю радиограммой о положении корабля командующему флотом. Понимаю, что помочь он ничем не сможет: слишком далеко мы от Севастополя.

Козинец стоит рядом со мной и рассуждает вслух:

- Сейчас бы к берегу приткнуться, на песочек. Ну, немного потрепало бы волной и только... Но некуда нам приткнуться. Здесь, у Скадовска, немцы. А до Крыма не дотянем. Нет, не дотянем. Потонет наш «Беспощадный»...

- Рано ты его в поминанье записываешь, Яков Степанович, - обрываю я причитания механика. - Сам вижу, что трудно. Но погибнуть и дурак сумеет. А мы права на это не имеем. Слышишь, права не имеем погибать х корабль губить! Бороться надо. И думать. Пока время есть.

- У меня и так голова скоро лопнет от дум, да ничего не придумаю.

- А ведь на тебя вся надежда. Ты же механик, инженер. [70] Созови-ка своих офицеров. Сообща умом пораскинем.

Офицеры пятой боевой части собрались на мостике.

- Ну вот, товарищи, - обращаюсь к ним, - настала критическая минута, когда мы должны сказать: в силах мы довести «Беспощадный» до Севастополя или, как крысы, побежим с него на буксир? Повреждения для нас ясны. Прошу конкретно предлагать, что нам делать.

Предложений много. Но при детальном рассмотрении они отвергаются одно за другим.

А внизу, на палубе, тоже идет совещание. Матросы, не вошедшие в аварийные команды, собрались, о чем-то спорят. Среди них выделяется рослый старшина 2-й статьи Сихнешвили. Он все время поглядывает на мостик, словно безмолвно спрашивает: «Разрешите доложить?»

- Вы хотите что-нибудь сказать, Владимир Георгиевич?

- Так точно!

- Идите сюда, - приглашаю его на мостик. Старшина излагает свою мысль:

- Товарищ командир, если на пути трещины сделать зарубку, она изменит свое направление. Сейчас у нас обшивка рвется по заклепкам, горизонтально. А вот сделаем вертикальную насечку, трещина пойдет вниз.

- Но насечка должна быть солидная. А чем мы ее сделаем?

- Топором. Кто-нибудь спустится на беседке и станет рубить топором.

- Мысль хорошая, - сказал я, - но пойдите додумайте ее. Опасно человека спускать за борт в такую волну.

Сихнешвили ушел. Механики наши не придали значения его предложению. Фантазия! Где это видано, чтобы стальную громаду топором рубить? Такое и Жюлю Верну не снилось. К мнению механиков присоединился и командир старшины Сихнешвили корабельный артиллерист Ярмак.

- В такую погоду спускать на беседке и рубить борт топором - нелепость, - сказал он. - Просто будем гробить людей. Они будут падать в воду, что груши с ветки. [71]

Неожиданно предложение Сихнешвили поддержал Кабистов.

- Правильная идея, - заявил он. - Тем более правильная, что другого выхода у нас нет.

- Обязательно нужно прислушаться к мнению матросов, - вставил свое веское слово и комиссар Бут. - Ведь если разобраться, это мысль не только Сихнешвили. Вся команда думает, как спасти корабль. Сихнешвили только черту подвел под эти рассуждения. Он же перед тем, как сюда прийти, почти со всеми матросами поговорил. Настоящий агитатор. Не только говорить с моряками, но и слушать умеет. Головастый парень!

- Пойду к матросам, потолкую, - сказал Кабистов. - Надо и топором попробовать.. Поручите мне заняться.

- Приступайте, - сказал я. - Отрубить бак нам нужно во что бы то ни стало. Только в этом спасение. Подберите самых ловких матросов, пусть по очереди спускаются на беседке.

Когда Сихнешвили сообщил матросам своего отделения, что их предложение одобрено командиром, они готовы были «ура!» кричать. И конечно, комендоры никому не захотели уступать чести осуществить эту смелую идею. Под руководством Кабистова они сами снарядили беседку - канат с перекладиной, на которую может усесться человек. Первым спустился на этом шатком сооружении старшина Сихнешвили. На длинном шкерте - тонкой веревке - к его поясу привязан топор, чтобы не утонул, если вырвется из рук.

С высоты палубы мы наблюдаем за смельчаком. Страшно смотреть. Корабль раскачивается, волны налетают на старшину, того и гляди, бросят его на стальную стену борта. Старшина ногами и одной рукой старается смягчить удар, а в правой сжимает топор. Выбрав момент, с размаху бьет стальной лист. Звука удара не слышно за грохотом и лязгом трущихся друг о друга рваных краев обшивки. Снова налетает волна, и старшина с ловкостью акробата увертывается от удара о борт. И опять бьет и бьет топором. Несмотря на все старания, у него ничего не получается: никак не удается попасть топором в нужное место. Измучился, набил шишек на голове, ободрал колени, но ничего не [72] сделал. Мокрого, в синяках и ссадинах, его подняли на палубу. Наготове уже другой доброволец - матрос Никифоров. Извлекаем урок из неудачи. Приказываю буксиру немного развернуть корабль, чтобы волна не так сильно била в скулу эсминца. Никифорову удается нанести несколько метких ударов. Раздается легкий треск.

- Пошла! - кричат матросы.

Трещина, тянувшаяся параллельно палубе, под крутым углом свернула вниз.

Полубак начал отрываться. Вертикальная трещина доползла до ватерлинии.

Никифоров все болтался над волнами, наблюдая, как ведет себя полубак. Волны расшатывали изувеченный нос корабля. Трещина расширялась.

Произошло чудо. Топор, обыкновенный топор, которым рубят только дерево, рассек сталь борта и заменил нам автогенный аппарат.

На время полубак перестал опускаться. Что дальше будет? Сейчас его удерживает киль - толстый стальной брус, самая нижняя деталь конструкции корабля. Вдруг киль не поломается под тяжестью отрывающейся глыбы? Тогда он начнет отрываться от стальной части корпуса, вспарывая по всей своей длине днище эсминца. Это худшее, чего можно ожидать. Мало того, что в гигантскую рану хлынет вода. Дело и в другом. Киль можно назвать становым хребтом корабля, к нему крепятся шпангоуты - ребра корабельного корпуса. Оторвется этот хребет - и рассыплется весь стальной скелет «Беспощадного». Тогда уж гибель корабля будет неотвратимой.

Моряки молчат, вслушиваясь в удары волн и в равномерный скрежет трущихся друг о друга глыб металла. Но вот мы чувствуем рывок, вслед за ним слышится звук, очень похожий на треск разрываемой материи, только усиленный во много раз. Палуба подпрыгивает под ногами. Я смотрю на нос корабля. Шатающегося куска полубака больше не видно. Море в том месте, где он упал, клокочет от пузырей воздуха.

- Штурман, - приказываю я Бормотину, - отметьте на карте эту точку. Настанет время - и мы еще поднимем с морского дна полубак «Беспощадного». [73]

Вызываю Сихнешвили и Никифорова, благодарю их. Умные головы! Ни алгебры, ни геометрии они пока не знают, не изучали сопромат, а придумали такое, до чего инженеры не могли додуматься. Вот она - матросская смекалка, которой искони славится наш флот! С таким народом мы любую задачу решим!

На море настоящий шторм. Корабль валит с борта на борт. Но теперь мы твердо уверены: дойдем! Из внутренних помещений докладывают, что вода не поступает. Значит, все в порядке.

Вообще-то шторм доставляет нам немало хлопот. То и дело рвется буксирный трос. Сращиваем его, снова заводим. Волны гуляют по палубе, сбивают людей с ног. Но матросы, мокрые, продрогшие, работают весело. К шторму им не привыкать. А то, что небо хмурое, нам только на руку: можно не опасаться воздушных налетов.

Время подошло к обеду. Сегодня мы без горячей пищи. Камбуз разрушен. Варить негде. Матросы получают хлеб, консервы и чай. В кубриках тесно. Ведь мы лишились трех носовых кубриков, которые теперь покоятся на дне Каркинитского залива. Матросы не сетуют на тесноту. Жильцов погибших кубриков встречают со всем гостеприимством, на которое способна широкая морская душа.

За столами моряки сидят в мокрой грязной одежде. Переодеться не во что. В последние часы остатки обмундирования пустили на заделку пробоин и конопачение разошедшихся швов. Матрос Чередниченко всю свою одежду потратил на это, осталось у него только старое порванное рабочее платье, которое сейчас на нем. А баян уберег, и сейчас моряки благодарны ему, наперебой просят сыграть что-нибудь. И, наскоро покончив со скудным обедом, Чередниченко уступает их просьбам...

Офицеры сошлись пообедать в единственной уцелевшей каюте. Сохранилась она относительно. Дверь покорежило - ни открыть, ни закрыть. Пришлось ее снять и унести на верхнюю палубу. Диван порван и вымазан мазутом. Над головой свисают обрывки проводов. Вогнулись внутрь переборки - стены каюты, - с них осыпается потрескавшаяся краска. Все еще пахнет гарью, на палубе плещет вода, перекатываясь с борта на борт [74] в такт качке. И все же здесь терпимо. В других каютах выбиты иллюминаторы, гуляет пронизывающий ветер, вода стоит по колено.

Кое-как расселись мы вокруг покоробленного стола. По рукам пошли банки. Консервы из них достаем кто ложкой, кто ножом, кто чудом уцелевшей вилкой.

На радостях, что нос корабля благополучно оторвался, я приказал выдать команде по чарке вина. Поднимаем тост за «Беспощадный», за быстрейшее окончание его ремонта, за будущие походы.

Завязывается оживленный разговор. Офицеры вспоминают недавние переживания, шутят, смеются. Лейтенант Лушин, сидя на комингсе - пороге каюты (места за столом не досталось), рассказывает о том, как Селецкий остался без брюк. Инженер-лейтенант руководил аварийной партией. В отсеке было по пояс воды. Офицер разделся и работал в одних трусах. А тут новая течь образовалась. Главный старшина Вакуленко стал искать, чем заткнуть пробоину. Видит, брюки лежат, схватил и сунул их в дыру. Инженер-лейтенант, закончив работу, стал искать свои брюки, а их нет. Вакуленко так и обомлел. «Это ваши брюки были? А я ими пробоину заткнул». Так и щеголял бы Селецкий в трусах, ладно матросы где-то раздобыли ему парусиновые рабочие брюки.

Селецкий смеется вместе со всеми. Сам в свою очередь рассказывает какую-то смешную историю. Их в эти дни хоть отбавляй. Это хорошо, что весело людям, что и тени уныния не заметить на корабле, который только что был на грани гибели. Общее настроение передается и мне. Посылаю вестового за баяном. Довольный матрос принес инструмент. Я растянул мехи, взял несколько аккордов и рванул плясовую. В тесной каюте, конечно, не. до пляски. Но лица людей расцвели улыбками.

- Ну а что споем мы? - спрашиваю друзей, на миг прервав игру.

- Про Ермака, - предлагает Лушин. - Обстановка подходящая: и буря ревет, и дождь шумит, и мы отдыхаем после боя. Совсем как в песне.

И полилась песня о русском богатыре, любившем родину больше жизни. Дружный хор заглушает звуки баяна, сколько я ни нажимаю на мехи. В коридоре собираются [75] матросы, тоже подтягивают. Люди забыли про шторм, про качку, про беду,

Допели песню. Воцаряется тишина, нарушаемая лишь свистом ветра да ударами волн о борт корабля.

В дверях каюты показывается рассыльный, сообщает, что подошел эсминец «Сообразительный», просит разрешения взять нас на буксир.

- По местам! - обращаюсь я к товарищам. - И помните: морская культура на флоте требуется всегда, если даже ваш корабль и остался без носа.

На мостике меня встречает Кабистов. Он уже приказал буксиру отдать конец.

- Хорошо, - одобряю я, - давайте и дальше действуйте самостоятельно. Играйте «Аврал».

Кабистов улыбается. Я совсем позабыл, что у нас не работают авральные звонки. «Аврал» приходится играть горном.

Товарищи с «Сообразительного» со страхом и уважением посматривают на наш корабль. Мы, глядя со стороны, тоже, наверное, удивлялись бы, как такой обрубок держится на воде.

И возможно, потому наши матросы работают на палубе подчеркнуто спокойно и деловито, стремясь всем видом, всей организованностью своей показать: жив «Беспощадный»!

Ветер начал стихать. Из просвета в облаках вынырнули два наших истребителя. Пронеслись над нами, приветливо покачивая крыльями.

Вскоре на буксире «Сообразительного» «Беспощадный» вошел в севастопольскую бухту.

«Пластическая операция»

В ожидании дальнейших распоряжений «Беспощадный» встал на бочке в Южной бухте. Утром к нам прибыл начальник штаба эскадры Андреев. Капитан 1 ранга поздравил с успешным переходом и попросил рассказать о всем случившемся.

Мы сидели в моей каюте, пострадавшей чуть меньше других. Андреев достал из кармана трубку, набил ее, протянул кисет. «Золотое руно» - давно уже не доводилось пробовать этого чудесного табака. [76]

- Не завидуй, - улыбнулся Владимир Александрович. - Последки докуриваю. Не скоро мы теперь получим такое лакомство.

По своему обыкновению, Андреев вынул записную книжку и карандаш. Он всегда так разговаривает - с карандашом в руке, чтобы не упустить какой-нибудь интересной мысли. Я доложил о выполнении задания, о бое с вражескими самолетами, о повреждении корабля, гибели матроса Колесниченко. Рассказ о том, как мы полубак отрубили топором, Владимир Александрович выслушал с живейшим интересом.

- Ну и дела, - засмеялся он. - Попробуй сказать об этом где-нибудь - не поверят. Фантазером назовут.

Я выразил уверенность, что если завод нам поможет, то ремонт займет не более месяца. Андреев покачал головой:

- На завод не надейтесь. Он эвакуирован на Кавказское побережье. Здесь осталось лишь несколько специалистов и самое скромное оборудование.

- Мы знаем об этом, - сказал я. - Ремонтировать будем своими силами. Пусть только заводские подучат немного наших матросов, дадут инструмент и материалы. А мы уже и ремонтные бригады создали.

- Идем, покажи мне повреждения, - Андреев поднялся с дивана.

Мы с ним облазили весь корабль. Владимир Александрович осмотрел рванины, пробоины, гофры в обшивке корпуса, руками попробовал надежность крепления подпор.

- За живучесть корабля боролись хорошо, - похвалил он. - А работы вам предстоит страшно много. Здесь, в Севастополе, вы, конечно, не сможете все исправить. Приклепайте хотя бы новый нос, чтобы дойти до Кавказа.

Андреев пообещал сегодня же договориться с заводом, чтобы дали нам инструкторов из опытных рабочих.

- Поставьте их во главе бригад. Я знаю здешних мастеров: они за два дня матросов всему обучат. Уже у трапа Андреев предложил мне:

- Идем со мной. Навестим Владимирского. [77]

- Он жив?! - радостно воскликнул я.

- Жив. Только тоже в порядочном ремонте нуждается. В госпитале лежит. Мы все за него переживали. Знаете ведь его: о себе нисколько не думает. Когда «Фрунзе» потопили, наш адмирал, будучи сам ранен, руководил спасением экипажа...

Катер повез нас к пристани на Павловском мысу. Андреев предупредил меня:

- О повреждении корабля Владимирскому не говори. Ему нельзя волноваться. Он интересовался «Беспощадным», я сказал, что все в порядке, скоро должен прийти.

Катер мягко толкнулся о причал. Мы сошли на берег. Утро было ясным, солнечным. В городе стояла тишина. Ее нарушали лишь гудки буксиров, сновавших в бухте.

В госпитале дорогу нам преградила медсестра, заявив, что начальник отделения запретил кого бы то ни было пускать к Владимирскому.

- Сестрица, - взмолился Андреев, - я вот привел командира корабля, он привез хорошие вести с фронта. Это будет благотворнее всех ваших лекарств.

Сестра вздохнула, оглянулась по сторонам и шепнула:

- Ладно, ступайте. Только недолго.

Входим в палату. Владимирский стоит у окна. Заслышав шаги, оборачивается к нам. Он в больничной пижаме, бледный, осунувшийся. Один глаз скрыт повязкой. Узнал нас, приветливо улыбнулся:

- Здравствуйте, здравствуйте! Садитесь. Мы справляемся о самочувствии. Владимирский машет рукой.

- Какое там самочувствие! Видите, держат под строгим арестом. Ты лучше расскажи, - обращается он ко мне, - как тебе удалось дойти без носа. Убитых и раненых много?

Мы с Андреевым переглянулись. Адмирал уже все знает. Вот и скрой от него что-нибудь!

Рассказываю ему все как было.

- Погоди, а почему ты молчишь о своей контузии? И это ему известно!

[78]

- Да пустяк, - говорю. - Просто попробовал, что крепче: моя нога или корабль.

- Ну и что же?

- Корабль оказался крепче. Вот и остался синяк у меня на бедре.

В разгар беседы в палату вошла дежурный врач - миловидная, но очень строгая женщина в белом халате. Она тигрицей накинулась на нас:

- Кто вас сюда пустил? Сейчас же уходите. Дайте отдохнуть раненому.

- Товарищ врач, - начал ее уговаривать Андреев, - разрешите нам хотя бы минутку поговорить. Войдите в наше положение: встретились начальник и подчиненный, которые не надеялись увидеться больше. И вдруг видят друг друга живыми. Правда, немного поцарапаны оба, да это все пройдет с вашей помощью. Ведь вы тут чудеса делаете. Можно сказать, мертвых к жизни возвращаете. Что бы мы без вас, врачей, делали? Смело можно сказать, на вас весь флот держится. Ваши умелые, заботливые руки моряки после всю жизнь помнят.

Владимир Александрович еще несколько минут воспевал медицину. Его слова подействовали бы на кого угодно.

Врач понемногу сменила гнев на милость.

- Сколько времени вам еще надо? - спросила она, отвернув рукав и взглянув на свои часики.

- Тридцать минут. Уверяю вас, эта встреча на пользу будет больному.

- Хорошо. Оставайтесь. Но не больше чем на тридцать минут. И еще условие: дополнительного времени просить не будете.

- Вот видите. Я же знал, что у вас доброе сердце. Врач покосилась на Андреева карими глазами, улыбнулась и вышла.

- Ну и мастак ты говорить, Владимир Александрович, - рассмеялся адмирал. - Не зря стихи сочиняешь.

Капитан 1 ранга подошел к двери, закрыл ее плотнее и извлек из кармана бутылку.

- А теперь выпьем за встречу. Я вам тут, Лев Анатольевич, вашего любимого рислинга раздобыл. Чудодейственная влага, от всех хворостей исцеляет. [79]

Владимирский стал искать стаканы. Их оказалось всего два. Я заметил на окне кружку, сполоснул ее водой из графина, поставил на стол.

- Отлично! - сказал Андреев, открывая бутылку. Мы выпили за победу и за быстрейшее выздоровление адмирала.

- Как думаете ремонтировать «Беспощадный?» - спросил Владимирский.

Я познакомил его с нашими предварительными наметками.

- Посмотрите как следует на заводе. Там должны быть заготовки для корпусов эсминцев. Может, наберете себе на новый нос. - Владимирский вздохнул. - Задача нелегкая перед вами. Хирурги, когда к телу пришивают недостающие части, называют операцию пластической. Вот и вы должны «Беспощадному» пришить новый нос, который, сами знаете, весит многие десятки тонн.

Мы распрощались. Чувствовалось, что адмирал очень доволен встречей с нами.

10 октября 1941 года «Беспощадный» поставили в док. Матросы превратились в кораблестроителей. Владимирский оказался прав. На территории завода мы нашли необходимые заготовки: детали набора, скроенные листы обшивки корпуса. Оставалось их только склепать. Это «только» означало: подогнать многотонные детали друг к другу, высверлить в них десятки тысяч отверстий и поставить столько же заклепок.

На наше счастье, на заводе сохранились "пневматические дрели и молотки. Треск этих молотков, громкий и резкий, как пулеметные очереди, теперь начинался с самого утра и затихал поздним вечером. Но работы приходилось часто прерывать. На Севастополь налетали вражеские самолеты. Сирены воздушной тревоги заставляли моряков и рабочих оставлять свои места и прятаться в убежищах. Пока они там сидели, горны остывали, заклепки приходилось разогревать снова. И случалось, люди только успеют это сделать, как новая тревога заставляет опять все бросить.

Инженер-механик Козинец обратился ко мне с просьбой - разрешить бригадам клепальщиков во время тревог не покидать рабочих мест. И работу их организовать [80] в три смены, круглосуточно. А чтобы ночью светом горнов не демаскировать корабль, моряки построят шатер из брезента, прикроют им весь полубак.

Я пошел с этим предложением к командующему флотом. Тот разрешил.

Матросы обрадовались. Теперь никакие налеты не могли их прогнать в убежище. Работы не прекращались ни днем ни ночью.

Вначале дело подвигалось медленно. Мастерство не дается сразу. А клепка - искусство тонкое. Пустит матрос пневматический молоток, тот трясется у него в руках и бьет куда угодно, но не по заклепке. Пока приноровится матрос - заклепка уже остыла, срубай ее, выбивай и ставь новую. Нагревать заклепки тоже надо умеючи. Перегреешь ее - она теряет прочность, шов придется переделывать. Не догреешь - не сможешь расклепать. Неудачи злили матросов, но и учили. Каждому волей-неволей приходилось извлекать уроки из своих же ошибок: кому интересно по нескольку раз переделывать одну и ту же работу?

Бригадиры - опытные мастера с завода - были придирчивее нашего Козинца. За качеством следили строго. И первое время матросы за весь день ставили всего по нескольку десятков заклепок. Лишь после того как моряки набили руку, встал вопрос не только о качестве, но и о количестве. Бригадиры повысили норму до трехсот заклепок в смену. Отдельные матросы стали давать пятьсот. Эта норма пришлась команде более по душе и была принята как обязательная.

Налеты вражеской авиации участились. Иногда бомбы падали неподалеку от дока. Я, комиссар и Кабистов во время тревог всегда старались быть на корабле. Наготове дежурили аварийные партии. Большого практического значения это не имело. Попади бомба в док - никакие аварийные партии не спасут. Значение этого дежурства было главным образом моральное. Когда клепальщики видели, что аварийные партии на местах, начальство - рядом, им работалось спокойнее. При первых же звуках сирены я спускался в док. Матросы уговаривали идти в убежище, убеждали, что здесь мне делать нечего, незачем рисковать напрасно. Я отшучивался, что у меня есть заговор от бомб. Ну а уж если что и случится, так вместе все веселее. [81]

Бут и Кабистов были здесь же, иногда сами брались за молоток или клещами вынимали раскаленные заклепки из горна.

Бомбами сильно разрушило завод, но ни одна из них не попала в док. За двадцать дней мы залатали все дыры в корпусе корабля ниже ватерлинии. В надводной части мелкие пробоины еще оставались. Их пока заткнули деревянными пробками: заделать эти отверстия можно будет и на плаву. Заканчивалось сооружение нового полубака. Внутри носовой части прочно приладили стрингеры, шпангоуты, бимсы, пиллерсы и прочие детали корабельного набора. Что нужно - приварили или заклепали. Встали на место листы обшивки. Матросы тщательно зачеканили швы, чтобы обеспечить герметичность. Оставалось приклепать настил верхней палубы. Однако работы пришлось приостановить. Оставаться в доке больше было нельзя. В последние дни немецкие летчики упорно старались попасть в него. Осложнилась и обстановка в городе. Фашистские войска были уже в Крыму и двигались к Севастополю. Командующий флотом приказал немедленно вести корабль к Кавказскому побережью.

Вот почему 30 октября мы заполнили док водой. Буксиров не было. Матросы почти вручную вывели эсминец за ботопорт - входные ворота дока. Только мы оказались в бухте, раздались гудки, объявлявшие воздушную тревогу. Машины были прогреты, я приказал дать ход. Корабль держался на воде хорошо. Направились к Минной пристани, чтобы пополнить запасы и ночью выйти в море.

Но вечером мы получили приказание начальника штаба флота контр-адмирала И. Д. Елисеева: переход отложить; завтра, 31 октября, поставить на место снятые на время ремонта орудия, принять на борт 400 эвакуируемых рабочих и лишь после этого следовать по назначению.

Я разрешил команде отдохнуть. Стемнело, но матросы не спешили в кубрики. Собрались на полубаке, только что сооруженном своими руками. Ничего, что палуба была неровной, ноги то и дело натыкались на чепы и гайки, которыми стягивались еще не приклепанные листы настила. Главное, полубак есть, корабль [81] снова живет. Вон даже из дока перешли без помощи буксиров.

Моряки сидят в темноте, беседуют. Потом запели песню о «Беспощадном». На песню, как на огонек, потянулись люди. Это были рабочие Морского завода, до того укрывавшиеся в убежище возле Минной пристани. Сразу запомнив припев, они стали вторить хору моряков. Людей на стенке становилось все больше. Показались девушки, женщины с детьми. Им тоже надоело сидеть в штольнях при тусклом свете запыленных лампочек.

Допели моряки песню. Кто-то из рабочих крикнул со стенки:

- Давай баяниста на пристань! Потанцевать хочется.

Ко мне приблизился Бут:

- Уж скоро месяц матросы не отдыхали. То воевали, то работали сутками. Пусть повеселятся.

- Ладно, - согласился я. - Пусть сойдут на стенку.

Довольные матросы не нуждались в уговорах. Все свободные от вахты мигом очутились на пристани.

Матрос Чередниченко сел на пал - тумбу, за которую крепятся швартовые тросы с кораблей, и широко растянул мехи своего много повидавшего баяна.

- Краковяк! - требовательно прозвучал звонкий женский голос. - Краковяк давай, да с огоньком!

По кругу парами поплыли танцоры. Даже те, кто сроду не танцевал, пустились в пляс. Благо, темно, никто не увидит, что танцор ты не первоклассный. Желающих повеселиться было хоть отбавляй. Один танец сменялся другим.

Веселье на Минной стенке продолжалось бы долго. Его нарушил сигнал тревоги. Матросы кинулись на корабль. Их гости - в убежище, в штольни.

Утром стало известно, что ночью группа немецких танков прорвалась почти к самому братскому кладбищу на склоне Малахова кургана и обстреляла город. Танки удалось быстро прогнать. Но факт остался фактом: фронт вплотную придвинулся к Севастополю. [83]

Опять все сначала...

Группа моряков во главе со старшим лейтенантом Алешиным утром отправилась в Сухарную балку за боеприпасами. К «Беспощадному» подошел кран с нашими пушками. Начали их устанавливать. Работа шла споро. Неутомимо трудились моряки, стараясь быстрее докончить то, что не успели сделать в доке.

Представитель Морского завода принес список рабочих и их семей, которых мы должны веять на борт. Вместо четырехсот их оказалось четыреста пятьдесят. Возражать я не стал. Лишних пятьдесят пассажиров для нас не проблема. Предупреждаю только, чтобы все строго придерживались порядка, зря не бродили по палубам, не мешали экипажу в случае боевой тревоги. В списке много женщин и детей. Распорядился выделить для них лучший кубрик. Матросам все равно в нем делать будет нечего: на переходе им придется постоянно находиться на боевых постах. Козинец принял полный запас питьевой воды. Берем достаточное количество продуктов. Завод в помощь корабельным кокам прислал своего повара.

Огромный морской кран опустил на полубак миноносца носовую пушку. Матросы начали закреплять ее, но тут над бухтой появились вражеские самолеты, Буксир спешно оттащил от корабля махину крана.

Бомбы упали в стороне. Не успели мы объявить отбой, как последовал новый налет. С борта «Беспощадного» видно, как клубы пламени и дыма взвились над Морским заводом, госпиталем, вокзалом. Потом опять налетели бомбардировщики. Теперь они метили по кораблям. Над бухтой неимоверный грохот. Яростно стреляют зенитки кораблей, рвутся бомбы. Облака дыма заслонили солнце. Над головой истошно завывают фашистские самолеты, отбиваясь и увертываясь от стремительных краснозвездных ястребков.

Разделившись на группы, «юнкерсы» пикируют на крейсеры «Червона Украина» и «Красный Кавказ». Только эти корабли да наш «Беспощадный» остались в севастопольских бухтах.

Со стороны железнодорожного вокзала показалась еще одна группа самолетов. Эти летят на нас. На эсминце действуют только зенитные автоматы и одно [84] орудие. Стреляем из них. Захлебываясь, частят пулеметы. Пикировщики круто ныряют с высоты. Первый, второй, третий. Их бомбы падают так близко, что взметенная ими вода обрушивается на палубу. Четвертый самолет сбросил бомбы. И - все замерло. Слышен только зловещий, душераздирающий вой. Мы уже научились по звуку определять направление полета бомбы. Сейчас все поняли: она летит точно, сейчас обязательно, неизбежно попадет. Прекратили стрельбу артиллеристы. Замолчали пулеметы. В этой жуткой тишине я услышал короткий металлический удар, а мгновением позже корабль подкинуло вверх. Стена темной пыли выросла над пристанью. Рухнув в клокочущую, коричневую от ила воду, эсминец стал крениться на правый борт. Спешно заводим пластырь. Он не держит: его проталкивает внутрь пробоины. Заводим второй, больший. Корабль погружается. Сильно накренившись, он уже опустился до среза полубака. Вызванные мною буксиры швартуются у борта, чтобы хоть немного поддержать тонущий эсминец. Их насосы откачивают воду, но она не убывает. Свои насосы мы пустить не можем: повреждена паровая магистраль.

Ведь надо же так! Двухсоткилограммовая бомба угодила в палубу, пробила ее, затем второе дно и килевую дорожку, зарылась в грунт под кораблем и только тогда взорвалась. Взрывная волна причинила дальнейшие разрушения.

Поставить эсминец на ровный киль так и не удается. В затопленных помещениях уровень воды не убывает. Снова Козинец и его подчиненные бьются с пластырем. Вот, кажется, он сел на пробоину как следует. Вода в отсеках пошла на убыль.

Узнаю, что крейсеры получили приказ покинуть Севастополь. Спешно докладываю командующему флотом, что эсминец, несмотря на повреждения, может совершить переход. Вице-адмирал Октябрьский приказывает «Красному Кавказу» взять нас на буксир. Командир крейсера капитан 2 ранга А. М. Гущин подождал на рейде, пока буксиры не подвели к нему «Беспощадный». Мы уже завели было на крейсер буксирный конец, когда эсминец вновь стал тонуть. Два буксирных парохода поспешно подхватили его на свои швартовы и подвели к стенке Инженерной пристани. [85]

Да, о выходе в море нельзя было и думать. Крейсер на рейде долго отбивался от вражеских самолетов, потом исчез за горизонтом. Из боевых кораблей в Севастополе остался лишь наш «Беспощадный».

Спускаем водолазов, чтобы уточнить размер повреждений. В днище несколько пробоин. Выведено из строя третье котельное отделение, повреждены магистрали свежего и отработанного пара, еле держатся переборки второго котельного и первого турбинного отделений, в кормовой части ослабли швы, вода просачивается в погреб и кормовой кубрик.

Следовало бы немедленно встать в док. Но все доки разрушены...

Из Сухарной балки прибыл буксир с баржей, нагруженной боеприпасами. Старший лейтенант Алешин с гордостью рапортует, что задание выполнено. Он и сопровождавшие его матросы черные, как негры, обгорелая одежда висит на них лохмотьями. На голове матроса Абрамиса белеет свежий бинт.

Оказывается, во время погрузки вблизи баржи с боезапасом разорвалась бомба. Начался пожар. Шумно пылали пеналы с порохом. Наши матросы кинулись спасать баржу, рискуя вместе с ней взлететь на воздух. Алешин подогнал буксир. Пожарными брандспойтами удалось залить огонь. В общем, все обошлось. Вот только Абрамис легко ранен. Зато «Беспощадный» полностью обеспечен боезапасом.

- Разрешите приступить к погрузке?

Алешин еще не знает, что «Беспощадный» еле держится на воде и сейчас нам не до погрузки боезапаса. Я благодарю старшего лейтенанта и матросов за службу, но погрузочные работы приказываю пока отставить.

Только теперь офицер и его отважная команда замечают, в каком состоянии эсминец. Громко вздыхает Абрамис:

- Опять все сначала...

Да, мы снова должны ремонтировать корабль. Но как? Ни доков, ни завода больше нет.

Уже перед самыми сумерками «юнкерсы» еще раз навестили Севастополь. Небольшая их группа атаковала «Беспощадный». Бомбы нас не задели.

Оставаться у Инженерной пристани теперь - гибель. [86]

Заметив корабль, фашистские летчики завтра снова пожалуют сюда.

Ночью буксиры перетаскивают нас к Северному доку. Здесь тоже немцы не оставляют в покое. Весь день «юнкерсы» налетают по одному, по два. Чтобы не рисковать напрасно людьми, я во время налетов всех отправляю в штольни. На корабле оставляю только аварийные партии.

Во время очередной тревоги произошел забавный случай. Кабистов со свободными матросами побежал в штольни. Вдруг он услышал за спиной характерный свист падающей бомбы. «Ложись!» - скомандовал капитан-лейтенант. Все кинулись на землю. Пролежали несколько минут. Взрыва нет, Кабистов поднялся с земли, удивленно огляделся. Где же бомба?

К офицеру подошел смущенный старшина 2-й статьи Рыбаков.

- Простите, это я...

- Что вы? - не понял Кабистов.

- Это я свистел. Капитан-лейтенант не поверил.

- А ну-ка, еще...

Старшина вытянул губы и издал звук, удивительно схожий со свистом бомбы.

Кабистов сердито взглянул на старшину, отряхнул пыль с кителя, окинул взглядом матросов: не смеются ли? Те, конечно, и вида не подали, чувствовали, чем грозит смех в такой момент. Офицер вдруг улыбнулся.

- Знаете что, ну ее к чертям, эту штольню! Там потолок на мозги давит. Пошли на корабль!

Матросы восприняли это с удовольствием. Бегать по тревоге в укрытие им изрядно надоело.

Вечером товарищи приставали к Рыбакову:

- Миша, сколько суток ареста ты получил от помощника командира за эту имитацию?

Тот, потирая небритую щеку, хитровато щурил глаза:

- Пока ничего. Однако достанется, наверно...

Нет, Кабистов все обернул в шутку. И сам после не раз со смехом вспоминал, как старшина своим свистом заставил его в землю зарыться.

Когда стемнело, мы опять сменили место стоянки. Перебрались в Килен-бухту, узкую, тесную, куда в мирное время я никогда не осмелился бы повести корабль: [87] чуть ошибешься - и сядешь на мель. Но буксиры втянули нас туда. Один из буксиров уже вторые сутки качает воду из нашего котельного отделения. Пока справляется. Во всяком случае, корабль больше не погружается.

Всю ночь маскировали корабль. Весь его прикрыли маскировочными сетями. На рассвете моряки взобрались на гору, посмотрели издали. Хорошо: корабль неразличимо слился с берегом. Вместе с кораблем замаскировали и буксир, который продолжает выкачивать воду.

А дальше что делать?

Над этим сейчас думает весь экипаж. Я совещаюсь с офицерами. Бут беседует с матросами и старшинами. Люди готовы сделать что угодно, чтобы спасти корабль.

Кое-что предпринимаем. Плотнее наложили пластырь, заткнули некоторые дыры, проконопатили швы. Вода в помещениях стала убывать. Но это еще не выход. В открытом море тряхнет волной - и все наспех наложенные заплаты отлетят. Тогда и буксиры не помогут.

Может, махнуть на все рукой, попросить у командующего флотом разрешения оставить корабль, сформировать из экипажа подразделение морской пехоты и отправиться воевать на сухопутный фронт?

Листовая пробка

Чтобы не демаскировать корабль, команда сошла с него. Моряки разместились в опустевших портовых мастерских. Камбуз мы тоже оборудовали на берегу: врыли в землю два котла, здесь же установили кухонный и обеденные столы. Во время вражеских налетов моряки прячутся в штольни и ущелья прибрежных гор.

На корабле остаются только дежурные. На высотах, окружающих Килен-бухту, расположились посты наблюдения. Как только появляются самолеты противника, сигнальщики с высоты машут флажками. По этому знаку все уходят в укрытия, а дежурная служба на корабле готовится к решительным действиям, если бомбы угодят в эсминец.

Сообща думаем, как быть дальше. Еще раз спускаем водолазов. Козицец не удовлетворился их докладами, [88] сам залез в скафандр, своими руками ощупал подводную часть корабля. Теперь мы знаем расположение каждой пробоины, каждой дырки в днище. Но от этого нам не легче.

Пришли рабочие с Морского завода - те самые, которых мы должны были эвакуировать. Горят желанием помочь нам. Однако и они бессильны. Завод и доки в развалинах. Да если бы и удалось пустить какое-либо оборудование, мы не сможем им воспользоваться: фашистская авиация без конца бомбит территорию завода, вести туда корабль - значит ставить его под неизбежный удар.

Над городом не стихают воздушные бои. Наши истребители самоотверженно сражаются в небе. Их мало, им не удается прикрыть Севастополь от вражеских налетов с воздуха. С утра до ночи над головой воют авиационные моторы, бьют зенитки, тяжело ухают взрывы, с комариным писком падают осколки зенитных снарядов.

В перерыве между воздушными тревогами мы с Бутом прошлись по мастерским. Вид их ужасен. Перекрытия и стены развалились от взрывов, щебнем засыпало станки. Под ногами валяются обломки механизмов, какие-то детали, подчас натыкаешься и на совершенно исправный инструмент. Невольно нагибаемся, подбираем эти ценнейшие вещи и складываем у станков. Страшно наблюдать бессмысленную гибель огромных богатств.

В полуразрушенном складе мы увидели горы листовой пробки. Взял я в руки объемистый и необычайно легкий кусок. Это же золото! Пробку мы закупаем за границей, платим за нее баснословные деньги. И это сокровище обречено на уничтожение!

- Тимофей Тимофеевич, неужели мы бросим ее? Удивленно взглянул на меня комиссар:

- Смешной ты. Мы корабль не можем спасти, а ты о какой-то пробке заботишься. Ну какой нам от нее толк!

- Кораблестроители нас расцеловали бы за нее. Ты смотри, какая легкая. Первый сорт!

Бут тоже поднял с пола кусок пробки, попробовал ее на вес. Задумался. И вдруг рывком повернулся ко мне, словно его чем-то кольнули в бок.

- Слушай... - начал он, и глаза его заблестели. Я знал, о чем он хочет сказать. Эта мысль возникла [89] и у меня, когда комиссар подбрасывал на руке объемистый пористый брусок.

Да, да, в этой пробке, в ее необыкновенной легкости, мы увидели возможность спасения «Беспощадного». Мы загрузим ею затопленные отсеки корабля. Пробка своей массой вытеснит из них воду, придаст кораблю плавучесть - и тогда нам сам черт не страшен!

За спиной послышались осторожные шаги. Я оглянулся. Матросы-артиллеристы испуганно поглядывают на нас. И верно, можно подумать что угодно, видя, как командир и комиссар затуманенными глазами уставились на кучу пробки и не могут оторваться от нее. Может, последняя бомбежка шарики в головах начальства перепутала? Всякое ведь бывает... Я улыбнулся:

- Сзывайте всех на корабль. И поскорее!

Матросы собрались в посту энергетики. Набились как сельди в бочке. Протискиваемся туда и мы с комиссаром.

- Может, посвободнее поищем помещение? Уж очень тесно.

- Тут удобнее, товарищ командир, - отвечает за всех старшина Мисько. - Когда тесно, голова лучше работает. Теснота давит на мозги и выжимает из них мысли.

Матросы раздвинулись, уступая нам места поудобнее. Я оглядел моряков.

- Ну, что-нибудь надумали?

Первым попросил слово главный старшина Землянухин:

- Товарищ командир, мы, машинисты, вот тут поговорили, и такая думка у нас зародилась. На складе много листовой пробки. Вот бы ее в отсеки насовать. Мелкие куски можно нанизать на проволоку и в таком виде загрузить под паелы (палубный настил) между магистралями. А листовую будем прямо накладывать в трюмы, а чтобы она не всплывала, закроем ее досками и укрепим подпорами.

Бут косится на меня, я - на него. Нет, не получилось из нас первооткрывателей!

- Черти! - вырывается у меня.- Что же вы раньше молчали? Мы с комиссаром собирались ошеломить своей [90] гениальной находкой, а вы, оказывается, давно до нее дошли - и молчок!

- А мы тоже только-только додумались.

- Что ж, - говорю, - если столько голов сразу к одному и тому же решению пришли, значит, правильное решение. Теперь остается только детали разработать.

- У меня есть предложение организационного порядка, - поднимается старшина Вакуленко. - Нужно создать бригады уже сейчас. Одни будут готовить пробку на складе - сортировать, вязать ее, другие - носить на корабль (надо подумать как и на чем), третьи - укладывать и крепить в отсеках. Видимо, работать придется ночью, - значит, заранее надо расчистить дорогу к складу. Это тоже работа немалая, и к ней мы должны приступить уже сейчас, пока светло.

На том и порешили. Козинец взялся за организацию бригад. Вскоре матросы, растянувшись цепочкой, начали расчищать дорогу от склада к сходням корабля, руками отбрасывая в сторону обломки кирпича и камня. Сихнешвили и Никифоров - «признанные мастера топорного дела», как их окрестили после истории с полубаком, сколачивали носилки. Десятки матросов трудились на складе.

К счастью, вражеские самолеты больше не показывались и работать можно было без помех.

С наступлением сумерек вереницы моряков с носилками потянулись со склада на корабль.

Укладкой пробки в трюмах занимались Землянухин и Вакуленко. Им помогали краснофлотцы Епифанов, Шарапов, Красавцев, Кузьмин и Худобин. Так как работать приходилось в воде, они надели резиновые костюмы. Кроме того, в каждом отсеке были снаряжены легкие водолазы. Землянухин проинструктировал их в сухом помещении. Ящерицей извиваясь среди магистралей, он показывал им, как плотнее укладывать пробку, чтобы ни малейшего просвета не оставалось. Сейчас водолазы добросовестно выполняли его указания.

Работали в полутьме, при свете аварийных фонарей.

Отсек за отсеком заполнялись пробкой. Когда ее накапливалось достаточно, сверху клали заранее подготовленные деревянные шиты, которые затем намертво поджимали [91] подпорами. Там, где это было можно, пробка накрывалась даже железными листами, которые укреплялись с помощью электросварки.

К утру склад был очищен. Вся пробка - более 15 железнодорожных вагонов - оказалась в трюмах «Беспощадного».

Мы с Козинцом проверили работу матросов. Все сделано прочно, надежно. Приказываю буксиру прекратить выкачивать воду. С тревогой ждем: не будет ли погружаться корабль? Нет, держится. Из отсеков поступают доклады о том, что уровень воды не повышается. Проходит час, другой. Крен устранен, корабль стоит на ровном киле. Все в порядке!

Неподалеку от нас, в штольне пристрелочной станции, разместился штаб тыла флота. Начальник тыла контр-адмирал Заяц - мой давний знакомый. Иду к нему поделиться удачей. Завидя меня, контр-адмирал поднял очки на лоб, спросил заботливо:

- Ну как, твой «Беспощадный» еще не утонул?

- Теперь не утонет. Мы его начинили пробкой, как плавательный пояс. Даже если весь корпус у него будет как решето, все равно он удержится на воде.

- Какой еще пробкой? - нахмурил густые брови контр-адмирал. - Что ты меня сказками забавляешь! Не время шутить.

- Да не шучу я. Пришел к вам, как к своему старому командиру и учителю, за советом. Вот хочу к командующему флотом на поклон пойти: пусть даст буксир. Тронемся на юг.

Мой собеседник даже из-за стола поднялся от возмущения.

- Погляжу я на вас, молодых командиров, и оторопь берет. Как вы легко все вопросы решаете! Видите ли, он решил на пробке море переплыть! Пойми, голова, ты и мили не проплывешь. Останется твоя пробка на поверхности, а ты вместе со своим эсминцем на дно отправишься.

Все мои разъяснения ни к чему не привели. Заяц приблизился ко мне вплотную и громовым голосом заявил:

- Не разрешаю! Слышишь, не разрешаю! Если всё-таки хочешь испробовать свой эксперимент, так веди корабль как баржу. Сними с него пушки, сними команду, они и здесь пригодятся, а коробку свою можешь топить [92] в море - все равно от этой дырявой посудины проку сейчас мало.

Я взял лист бумаги и с карандашом в руке стал доказывать, что пробка нас выручит. Заяц скептически смотрел на мои рисунки и твердил свое:

- Топором ко дну пойдешь. Попомни мои слова. Повторяю, можешь отправляться, тебя не переспоришь. Но меня в эту авантюру не впутывай.

В конце концов контр-адмирал махнул рукой:

- Поступай как знаешь. Пожалуйста, иди к командующему флотом, он тебя тоже отчитает.

Но Филипп Сергеевич Октябрьский выслушал меня с глубоким интересом. Заставил подробно рассказать, как закреплена пробка, много ли ее вошло в тот или иной отсек. Задал массу вопросов: что будем делать, если шторм застигнет, если вражеская авиация нападет, если бомба попадет в корабль.

Я старался отвечать как можно обстоятельнее.

- Что же, - сказал командующий флотом, - давайте рискнем. Сегодня вечером прибывает эсминец «Шаумян». Он возьмет вас на буксир. Приготовьте все к тому времени. На всякий случай людей пересади на «Шаумян», на «Беспощадном» оставь только аварийную команду. Если погода ухудшится, укрывайтесь в базах. Зря на рожон не лезь. А насчет пробки - здорово придумано.

Чья это идея? - спросил присутствовавший при разговоре член Военного совета флота контр-адмирал Н. М. Кулаков.

- Коллективная.

Я рассказал, как весь экипаж думал над спасением корабля, как одновременно у многих зародилась мысль использовать запасы пробки, как дружно работал экипаж, управившись за одну ночь со столь сложным делом.

- Молодцы, - сказал Николай Михайлович. - Вообще здорово на «Беспощадном» получается: полубак отрубили топором, сейчас, спасая корабль, доставят нашим заводам чуть ли не целый состав дефицитной пробки. И все матросская смекалка. Умеете вы с Бутом на людей опираться. Это хорошо. И впредь так поступайте.

От командующего флотом я ушел окрыленным. Кажется, и город стал веселее. Это ничего, что разрушены многие его кварталы, что опустели прекрасные бухты и [93] там, где стояли совсем недавно корабли, лишь качаются на зыби одинокие, засиженные чайками причальные бочки. Севастополь живет, сражается. И мне вдруг жалко стало расставаться с ним, хотя в последнее время я только и думал о том, как бы поскорее вывести из него корабль.

На склоне Килен-бухты встретил рабочих Морского завода. Они всю ночь помогали матросам, работали добровольно, их никто не принуждал. Тороплюсь обрадовать их: труд окупился с лихвой, ночью «Беспощадный» выйдет в море.

Усталые лица рабочих посветлели.

- Собирайтесь, мы возьмем вас с собой.

- Желаем вам счастливого, пути, - сказал пожилой мастер. - А мы остаемся здесь, в Севастополе. Мы здесь нужнее. Дела нам хватит. Будем работать для флота и фронта, а если понадобится, возьмемся за винтовки. С Севастополем мы не расстанемся. Нет!

Сердечно благодарю рабочих за помощь. Они смущенно улыбаются. Тот же пожилой мастер говорит за всех:

- Делали что положено. Ведь одному делу служим.

Долго смотрю им вслед. Простые люди. Сугубо мирный, гражданский народ. Но мы видели, с каким спокойствием они работали под бомбами. Они сейчас без оружия. Но это солдаты, бойцы неисчислимой армии, имя которой - народ. Только сумасшедшему может взбрести в голову, что можно победить такой народ.

Переход

Распределяем людей: кто остается на «Беспощадном», кто пойдет на «Шаумяне». В число последних никто попасть не хочет. Приходится использовать силу приказа. Объявляю, что на «Беспощадном» пойду я, комиссар, мой помощник, командиры боевых частей, старшины команд и самые расторопные и смелые матросы, которые могут смотреть смерти в глаза. Командиры групп перейдут на «Шаумян», с ними - все остальные матросы и старшины.

Нечего и говорить, что каждый, кто переселяется на буксирующий эсминец, считает себя обиженным. Комиссар и я вынуждены беседовать почти с каждым, доказывать, убеждать. [94]

Тем временем на корабле заканчиваются последние приготовления к походу. Водолазы еще раз проверяют подводную часть корпуса. Погрузили дополнительный запас аварийного леса. Матросы притащили из мастерских газосварочный аппарат с баллонами ацетилена и кислорода: в таком походе все может пригодиться.

Лейтенант Лушин построил на берегу тех, кто уходит на «Шаумян». Матросы стоят хмурые, недовольные. Видно, и наши беседы не помогли. Но митинговать нет времени. Приказываю грузиться на буксир. Мы решили, что наши моряки встретят «Шаумян» в Северной бухте, помогут его экипажу подготовиться к буксировке.

Ночью буксиры вывели нас из Килен-бухты. Вскоре пришел «Шаумян», конвоировавший в Севастополь три транспорта. Заводим на него буксирный конец - нашу якорную цепь.

С Константиновского равелина сигнальный прожектор шлет пожелание командующего флотом: «Счастливого плавания и успешного перехода».

До свидания, Севастополь! Когда мы снова увидим тебя? Доведется ли еще бросить якорь в твоих бухтах?

Между обоими кораблями установлена телефонная связь, я могу непосредственно разговаривать с командиром «Шаумяна» капитан-лейтенантом Валюхом. Он мне рассказывает, что переход в Севастополь был труден, не сколько раз нападали фашистские самолеты. Надо, пока темно, подальше отойти от Севастополя: здесь особенно неистовствует авиация противника. Я соглашаюсь с ним, говорю, что скорость буксировки можно повысить до десяти узлов.

- Если налетят вражеские самолеты, отдавайте буксир и уклоняйтесь. Незачем рисковать обоими кораблями.

- Это вы бросьте, - отрезает Валюх, - на растерзание фашистам мы вас не оставим. Будем маневрировать не отдавая буксирного конца.

Наши моряки сначала скучали на «Шаумяне». Но хозяева оказали им радушное гостеприимство. Понемногу гости и хозяева крепко подружились.

Люди на «Беспощадном» распределены по двум сменам. Вахтенными офицерами поочередно заступают Кабистов и Ярмак. Козинец и машинисты зорко следят за состоянием корабля. Часа через три после выхода из Севастополя [95] они тревожно доносят, что в носовую часть корабля поступает вода.

Прошу «Шаумян» убавить ход. На нашем корабле объявлена боевая тревога. Аварийная команда бежит в носовые кубрики. Действительно, там плещется вода. Она поднялась выше настила, которым покрыта пробка. Козинец со своими матросами несколько минут искали пробоину. Тревога оказалась ложной. Вода, как выяснилось, попала сюда сверху, когда окатывали из брандспойтов верхнюю палубу. Просто поздно заметили ее скопление, так как до этого все внимание уделялось помещениям, где имелись повреждения ниже ватерлинии.

Рассвет нас застал в районе Судака. Пролетел над нами вражеский самолет-разведчик. От греха подальше, решили отстояться до темноты в Феодосии, на рейде которой было несколько наших кораблей.

Вечером погода ухудшилась. Нас предупредили, что в Керченском проливе шторм достигает 8 - 9 баллов.

Советуюсь с Валюхом, что делать дальше.

- «Беспощадный» выдержит? - спрашивает он.

- Думаю, выдержит.

- Тогда пойдем.

В ветер Керченский пролив - опасная зона. Здесь много минных полей. Волной нередко срывает мины, и они плавают по поверхности. В наше распоряжение выделяется два больших «охотника». Перед ними ставится задача проверить трассу перехода, а затем сопровождать нас до Новороссийска.

Когда вышли из Феодосийского залива, налетел ветер. Он свистит, ревет, хлещет в лицо холодной водяной пылью. Ну как, наша пробка не рассыплется от качки? Козинец докладывает, что пока держится. Кабистов пропадает на полубаке: смотрит, как ведет себя буксирный конец. Ведь если он порвется, на такой волне завести его будет нелегко. Это хорошо, что у нас буксирным концом служит якорная цепь. Она сильно провисает от своей тяжести и тем смягчает рывки.

Качка принимает угрожающий характер. Корабль трещит, скрипит. Волны перекатываются через палубу. В правом борту, в том месте, где была большая вмятина, которую мы так и не успели выправить, открывается течь. Машинисты пытаются приварить здесь стальной лист. [96]

С невероятным трудом это удается. Минуту спустя ударом волны заплату срывает. Дальнейшие старания ничего не дают. Заплата не держится. Хорошо еще, что пробоина выше ватерлинии. Вода вливается, только когда налетает волна. До следующей волны насосы успевают откачать. Открывается течь и в других отсеках. Матросы ставят подушки, закрепляют их подпорами, конопатят щели, но вода все же просачивается. Больше всего нас пугает течь во втором турбинном отделении. Если его зальет, корабль может потерять остойчивость. Морякам аварийной партии долго не удается обнаружить место повреждения. Потом увидели, что вода поступает через бортовую цистерну. Немедленно осушили ее. Течь прекратилась.

Эта ночь, которой, казалось, и конца не будет, вымотала всех нас. Но с первыми лучами солнца мы увидели горы Новороссийска, и сразу стало легче. Ветер стал слабеть. А через несколько часов море вокруг лежало тихое и ласковое, просто не верилось, что это оно так трепало нас ночью.

Остальной путь мы прошли спокойно, если не считать, что на сухумском рейде попали под ожесточенную бомбежку. Ни «Беспощадный», ни «Шаумян» от нее не пострадали.

Через неделю после выхода из Севастополя мы добрались до Поти.

«Беспощадный» встал у стенки завода.

Представители завода, узнав, что в своих отсеках эсминец доставил пятнадцать вагонов листовой пробки, действительно готовы были расцеловать нас. И хотя в числе этих представителей были и девушки, практичный Козинец заявил:

- Можете нас не целовать, только корабль быстрее отремонтируйте.

Рабочие уже начали было извлекать пробку из отсеков, но их остановил командующий эскадрой. Контр-адмирал Владимирский, еще не совсем оправившийся после ранения, прихрамывая, обошел помещения корабля, осмотрел отсеки, забитые пробкой, и приказал:

- Оставить, как есть. Пусть другие посмотрят и поучатся.

Экипаж ровными шеренгами стоял на верхней палубе. Контр-адмирал пытливо вглядывался в лица людей. С трудом [97] он узнавал их. Измученные, похудевшие с воспаленными от бессонницы глазами. Порванная, прожженная, грязная, одежда. Но гордость и радость светятся во взглядах. И, словно читая мысли моряков, командующий громко произнес, обращаясь к замершему строю:

- Правильно, товарищи. Вам есть чем гордиться. Вы храбро воевали и преодолели тысячи трудностей, чтобы спасти родной корабль. Благодарю вас за боевые успехи, за инициативу и находчивость!

- Служим Советскому Союзу! - отозвался дружный хор голосов.

На несколько дней «Беспощадный» превратился в своеобразный музей. Прибывали экскурсанты со всех кораблей эскадры. Каждому хотелось взглянуть на повреждения корабля, узнать, как при таких повреждениях он не только удержался на плаву, но и прошел сотни миль, борясь со штормами, отбиваясь от вражеских самолетов. Офицеры и старшины водили гостей по кораблю, читали им целые лекции по борьбе за живучесть.

В конце концов пробку из трюмов выгрузили. Мы приступили к ремонту. Моряки торопили рабочих и сами согласны были трудиться без отдыха, лишь бы быстрее возвратить корабль в строй, скорее пойти на новые боевые дела. [98]

Дальше