Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Глава 7.


Тот самый плацдарм

В районе города Ботошаны наш полк дислоцировался в лесу западнее селения Сендрений. Воины занимались боевой подготовкой на специально оборудованном учебном поле.

Лето четвертого года войны обещало быть очень жарким и сухим. На прифронтовых дорогах, изъезженных колесами автомашин и военных повозок, перепаханных гусеницами танков и бронетранспортеров, пыль, порою подымаясь столбом, застилала серой пеленой небо, и тогда на нем тускло, как в тумане, проглядывало солнце. На заросших сорняками, редко засеянных полях порывистый ветер выхлестывал еще не созревшие колосья. Неприглядный вид имели знаменитые молдавские сады и виноградники, запорошенные густой пылью, будто пеплом после большого пожара. Фруктовые деревья, похожие на убеленных сединой старцев, понуро согнувшись, выстроились неровными рядками за покосившимися заборами и полуразвалившимися изгородями.

Хорошо помню, как к нам в полк прибыл командир дивизии гвардии генерал-майор И. И. Анциферов. Он провел со 2-м стрелковым батальоном показное тактическое учение с боевой стрельбой на тему: «Наступление усиленного стрелкового батальона первого эшелона на долговременную сильно укрепленную оборонительную полосу противника». Пришлось мне изрядно поволноваться, но все прошло благополучно. Гвардейцы но подкачали и не подвели своего командира. После окончания учения генерал объявил личному составу батальона благодарность за добросовестное отношение к учебе.

А через неделю мне позвонили из штаба дивизии и предупредили, что в полк приедет командир 32-го гвардейского стрелкового корпуса Герой Советского Союза гвардии генерал-лейтенант Александр Ильич Родимцев. С этим прославленным военачальником, который еще в 1937 году получил Золотую Звезду и орден Ленина за [165] храбрость и мужество, проявленные им в Испании, где он был советником-добровольцем, мне раньше встречаться не доводилось. Но я, как и многие другие, хорошо знал, какую выдающуюся роль сыграла в Сталинградской битве знаменитая 13-я гвардейская стрелковая дивизия, которой тогда командовал генерал Родимцев. Легендарный комдив был всегда для нас примером воинской доблести и отменного командирского мастерства. В моем воображении он представлялся мне человеком могучего телосложения, властным, строгим, требовательным. А встретил я возле КП нашего полка человека среднего роста с простым и очень добродушным лицом. Он выслушал мой доклад, потом тепло, по-отечески поздоровался со мною и другими офицерами полка. Тридцать четыре года спустя я прочитал мемуары нашего командарма генерала армии А. С. Жадова и удивился, какую точную характеристику дал он генералу Родимцеву: «По характеру Александр Ильич был несколько мягковат, осторожен, никогда не принимал поспешных решений, а объявлял их только после всестороннего анализа обстановки и обсуждения ее до мельчайших деталей со своим... начальником штаба... с начальниками родов войск и служб. Принятое же решение выполнял всегда настойчиво»{11}. Генерала Родимцева так высоко ценил и уважал не только командующий 5-й гвардейской армией. Александр Ильич пользовался большим авторитетом и любовью и в корпусе, и в дивизиях, и в полках.

* * *

2 июня из штаба дивизии было получено боевое распоряжение о выдвижении полка к линии фронта. Во всех подразделениях в 15.00 были прекращены занятия по боевой подготовке. Ровно через два часа полк выстроился в походную колонну и двинулся по направлению Думброва Рота, Ходоры, Фокурели. Здесь, близ города Лунгу, нам предстояло занять оборону во втором эшелоне дивизии. Вместе с командирами батальонов, рот, батарей и офицерами штаба я выехал на рекогносцировку местности. Зная, что полковой участок обороны был в зоне досягаемости артиллерийского и минометного огня противника, принял меры предосторожности. Но, к сожалению, их оказалось недостаточно: осколком мины был ранен в ногу командир 8-й стрелковой роты гвардии лейтенант [166] Подкопаев. КП полка я решил разместить в роще, в полукилометре южнее селения Фокурели.

7 июня инженерные работы по усовершенствованию занимаемых позиций были прекращены в связи с тем, что полк занял новый участок обороны уже в первом эшелоне, сменив подразделения 512-го отдельного пулеметного батальона. 2-й и 3-й батальоны, составлявшие первый эшелон, расположились в готовых траншеях и окопах севернее Ербичений, Берметчий. Было организовало наблюдение за противником и изучение его огневой системы.

Немцы то и дело вели ружейно-пулеметный огонь по нашему переднему краю, изредка предпринимали артиллерийский и минометный обстрел позиций второго эшелона и огневых позиций ПАГ. На северной окраине селения Ербичений, в роще, которая своей конфигурацией напоминала сапог и потому так и была названа бойцами, наши наблюдатели обнаружили вражеский танк. Было также замечено большое движение автомашин противника на шоссейной дороге в районе Подул, Иолаей по направлению Яссы и обратно. Отдельные машины часто заходили по дороге в Ербичений и возвращались назад. Характер грузов из-за густой пыли установить не удалось. Участились случаи перехода на нашу сторону румынских солдат.

Не помню, кто первым сообщил мне о том, что союз-пики высадились 6 июня в Северной Франции. Но, честно говоря, особого восторга это известие у меня не вызвало. И не только у меня. Ведь разговоры о втором фронте велись почти с самого начала войны, еще в тяжелом 1941 году. И вот только спустя почти три года войска США и Англии появились в Европе.

В беседе с солдатами, сержантами, офицерами по этому поводу можно было услышать такие слова:

- Наконец-то раскачались союзнички...

- Боятся лишней крови пролить...

- Теперь мы сами справимся с фашистами и без них...

- Пирог победный хотят вместе с нами есть, а где ж они раньше были?

Конечно же, правы были бойцы и командиры, высказывая такое мнение. И мне припомнились эти слова, когда и начале мая 1945 года мы встретились с американскими воинами в Дрездене.

Но об этом - позже. [167]

Бодрый настрой воинов в условиях фронтовой жизни всегда играл очень важную роль. Поэтому командиры, политработники пользовались любой возможностью для укрепления морального духа солдат, сержантов, офицеров. 9 июня было получено приказание из штаба дивизии о выделении от каждого батальона по одному луч-тему командиру роты, от артиллерии - лучшего командира батареи, от каждой роты по три лучших бойца из сержантского и рядового состава на торжество по поводу вручения гвардейского Знамени нашему 32-му стрелковому корпусу. Командиры и политработники провели в связи с этим во всех подразделениях полка беседы о традициях советской гвардии.

К радости однополчан, в тот же день была дана команда внештатным полковым фотографам снимать лучших бойцов в каждой роте, взводе, отделении. Разрешено было делать и групповые снимки на память. Готовые фотографии затем выдавались на руки, и воины отправляли их домой вместе с письмами своим родным и близким.

* * *

После многодневного наблюдения за передним краем обороны противника, изучения его огневой системы я решил выслать разведчиков для захвата контрольного пленного. 16 июня во 2-м стрелковом батальоне была выделена разведывательная группа в составе 20 человек под командованием гвардии старшего лейтенанта Комарова. Намечен был и район поиска - северо-западный склон высоты 139,0, к северо-востоку от Ербичений.

Когда сгустились сумерки, разведчики группы захвата выдвинулись на исходное положение. Группа поддержки, имеющая в своем распоряжении четыре станковых пулемета, заняла огневые позиции. В состав группы захвата, которую возглавил гвардии старшина Верейкин, входили гвардии старший сержант Ахматеев, гвардии сержант Веревкин, гвардии рядовые Брюховецкий, Петрунин, Шевченко, Комаев, Кулик, Лукашенко. С наступлением полной темноты разведчики, соблюдая осторожность, поползли вперед к траншеям противника. Одновременно начался артиллерийский обстрел вражеских позиций, сопровождаемый огнем станковых пулеметов поддерживающей группы. Гитлеровцы вынуждены были укрыться в траншеях, чем и воспользовались бойцы группы захвата. Они забросали гранатами траншеи [168] и ворвались в них. Завязался рукопашный бой. В короткой схватке было уничтожено 10 вражеских солдат, некоторые успели удрать, пятеро подняли вверх руки. В этом бою погиб старший сержант Ахматеев, были ранены рядовые Петрунин, Кулик, Брюховецкий. Захватив пленных, унося убитого товарища и помогая передвигаться раненым, группа разведчиков вернулась обратно. Только теперь противник открыл по нашим разведчикам пулеметный огонь. Но бойцы были уже рядом со своими траншеями. Когда разведчики добрались к своим, они узнали, что в завязавшейся перестрелке был ранен также и гвардии старший лейтенант Комаров, руководивший огнем поддерживающей группы. В этой группе особо отличился расчет гвардии сержанта Тогуланова.

Вместо одного контрольного пленного в штаб полка было доставлено пять, один из которых оказался обер-лейтенантом. Всех их незамедлительно отправили в штаб дивизии.

Через неделю в расположение противника была отправлена еще одна разведгруппа под командованием гвардии лейтенанта Власова. В состав группы были включены гвардии старшины Глебов, Морозов, гвардии сержант Чугунов, рядовые Черба, Хайруллин, Лобов, Тарахин, Клименко, Малошевич, Шабанов, Тонасейчук, Жлобин, Светлицкий - всего 14 гвардейцев. Они захватили трех «языков» - капрала, ефрейтора и солдата. Достался им и один трофейный станковый пулемет.

* * *

В конце июня 1944 года Ставкой Верховного Главнокомандования 5-я гвардейская армия была передана из состава 2-го Украинского фронта в 1-й Украинский фронт. Это стало известно, когда было получено боевое распоряжение штаба дивизии о подготовке к передаче занимаемого полком участка обороны.

26 июня в 3.00 полк был построен в походную колонну. За несколько дней мы совершили нелегкий марш и прибыли на новое место дислокации в районе селения Мустяцы.

В эти дни воины с радостью узнали, что успешно началась стратегическая наступательная операция нескольких фронтов по освобождению Белоруссии. 26 июня Москва салютовала советским войскам, освободившим Витебск, 29 июня прозвучал салют в честь освобождения [169] Бобруйска. По этому поводу в подразделениях были проведены политинформации.

3 июля мне был вручен пакет из штаба дивизии с боевым предписанием готовиться к перемещению на место новой дислокации, куда все подразделения полка на этот раз будут доставлены по железной дороге. За короткий срок на железнодорожную станцию Фалешты были подвезены доски для оборудования 20 вагонов, полностью заготовили фураж, дрова для походных кухонь и многое другое. Без устали трудились наши штабисты, составляя необходимую документацию по организации погрузки и следования эшелонов.

На другой день стало известно об освобождении столицы Белоруссии - Минска, в котором три года хозяйничали оккупанты. Приказ Верховного Главнокомандующего, посвященный этому знаменательному событию, принятый по радио, вызвал у всех огромный энтузиазм. На митингах, прошедших в подразделениях, говорилось о том, что Красная Армия наступает почти на всех фронтах, что гитлеровские захватчики не выдерживают ее могучих ударов.

- И нам бы скорее в бой! - восклицали бойцы. - Дадим жару Гитлеру!

4 июля полк совершил марщ от Мустяцы до станции Фалешты. Отсюда подразделения двумя эшелонами следовали по железной дороге через узловые станции Бельцы, Рыбница, Вапнярка, Жмеринка, Проскуров до Волочиска. Отсюда 12 июля, после короткого отдыха, мы вышли двумя колоннами в направлении города Ска-лат, расположенного юго-западнее Тернополя, и поздно вечером колонны соединились на скрещении шоссейных дорог в одном километре северо-восточнее этого города. Дальше полк направился по маршруту: Скалат, Кишво, Познанка-Гнила, Юзефувка до Михалувки. Это небольшое местечко было почти со всех сторон окружено лесом. Полк расположился лагерем на его северо-западной опушке, и уже 14 июля во всех подразделениях начались занятия по боевой подготовке.

Через два дня был назначен смотр боевой готовности полка, который проводил при участии штабных офицеров командир дивизии генерал-майор И. И. Анциферов. После ужина здесь же, на лесной опушке, перед воинами выступил дивизионный ансамбль художественной самодеятельности. С хорошим настроением бойцы расходились после концерта. Не знаю почему, но в тот [170] вечер я особенно остро испытал чувство глубочайшего уважения ко всем этим столько уже повидавшим и пережившим людям, моим однополчанам, моим боевым товарищам.

19 июля в расположении лагеря нашего полка состоялось общее построение дивизии по поводу вручения ей ордена Суворова II степени. Напомню, что этим орденом дивизия была награждена в январе 1944 года за участие в Кировоградской операции. К нам снова прибыл командир 32-го гвардейского корпуса гвардии генерал-лейтенант А. И. Родимцев. Од обратился к воинам с короткой поздравительной речью и по поручению Президиума Верховного Совета СССР прикрепил орден Суворова к Боевому гвардейскому Знамени дивизии.

В своей ответной речи гвардии генерал-майор И. И. Анциферов сказал:

- Осененные суворовской звездой, мы клянемся бить врага с новой силой, клянемся уничтожить его в его собственной берлоге!

Затем мимо импровизированной трибуны торжественным маршем прошли повзводно наиболее отличившиеся в минувших боях гвардейцы. Среди них были и лучшие воины нашего полка.

Именно в это время, во второй половине июля 1944 года, войска 1-го Украинского фронта, второй эшелон которого составляла 5-я гвардейская армия, из района Тернополя перешли в решительное наступление и, разгромив крупную группировку противника в районе Броды, в конце июля освободили город Львов. Развивая наступление, они форсировали реку Сан, и боевые действия начали разворачиваться уже на территории Польши.

Мы уже знали, что 21 июля в Хелме был образован Польский Комитет национального освобождения (ПКНО) - временный исполнительный орган власти в стране. Создание его выражало победу народно-демократической революции в Польше. В газетах был опубликован и Манифест ПКНО, содержавший программу коренных политических и социально-экономических преобразований в освобождаемой от фашистского гнета державе. А в конце июля замполит полка был вызван на совещание в политотдел дивизии в связи с выходом советских войск на территорию Польши. Там Иван Ефимович Полторак был ознакомлен с обращением Военного совета 1-го Украинского фронта к польскому народу. Текст этого обращения он привез с собой, и мы с замполитом, секретарем [171] партбюро, полковым агитатором и комсоргом наметили темы для бесед в подразделениях об освободительной миссии Красной Армии, об интернациональном долге советского воина, о давней дружбе русского и польского народов, о совместном участии их в общей борьбе с немецко-фашистскими захватчиками.

Наша 5-я гвардейская в это время находилась на марше, и ее полки, в том числе и наш, начали продвижение в направлении Баранув, Падев, Мелец. В этом районе вплоть до самой Вислы - песчаная почва. Много лесных угодий, а в них видимо-невидимо спелой черники. Чтобы увидеть макушки высоченных сосен, надо было запрокинуть голову, придерживая пилотку. Темные деревянные сельские домики чаще всего прижимались к лесу. Вблизи от них - узенькие полоски нивы, на каждой из которых уже убранная рожь стояла в невысоких копнах. Вдоль каждого поля извивались неглубокие канавки для стока воды. В тесных сельских двориках царили опрятность и хозяйский порядок. Поляки, в белых рубашках и черных жилетах, снимали широкополые шляпы, приветливо улыбались.

- Добжи дзень, панове-товажищи! Дзенькуеме бардзо, же пшишли.

Жители выносили ведра с прохладной колодезной водой, угощали наших воинов яблоками, грушами... Форсированным маршем подразделения полка проходили одно селение за другим. Все ближе и ближе гудел фронт. До передовой, а в этом были уверены фронтовики, действительно было рукой подать. Нелегкий, десятидневный, отнявший немало сил поход завершился. Ранним утром 4 августа мы прибыли в район Кнапы и заняли оборону на участке Тынце, Русинув.

* * *

К этому времени здесь сложилась весьма напряженная обстановка. В конце июля 1944 года в ходе Львовско-Сандомирской операции передовые части 1-го Украинского фронта вышли к Висле и с ходу форсировали ее, захватив небольшой плацдарм по левому берегу в районе Сандомира. К исходу 1 августа плацдарм был расширен до 30 километров по фронту и 20 в глубину. Противник не хотел с этим мириться и 2 августа атаковал наши войска и с севера и с юга, вдоль правого берега Вислы в направлении на Баранув, где была наша главная переправа через реку. Он хотел любой ценой отрезать [172] нас от главных сил и уничтожить наши войска, находящиеся на плацдарме. В течение трех суток шли напряженные бои.

Для отражения ударов врага 4 августа и была введена в сражение наша 5-я гвардейская армия. Так мы снова очутились в пекле боев. В тот же день, после полудня, еще не успев как следует окопаться, батальоны первого эшелона смело атаковали противника и отбросили его за линию железной дороги. Враг занял позиции на рубеже Падев, Питбалы и сильным ружейно-пулеметным и минометным огнем при поддержке 6 танков и 4 бронетранспортеров задержал дальнейшее продвижение наших бойцов. Пришлось окопаться на занимаемом рубеже. Немцы при поддержке танков ожесточенно контратаковали, и после одной из контратак стрелковая рота гвардии старшего лейтенанта Баранова из 3-го батальона оказалась на какое-то время отрезанной от своих. Узнав об этом, я приказал командиру противотанковой батареи гвардии капитану Радченко срочно прийти на помощь своим боевым товарищам. С ходу развернув пушки, артиллеристы начали прямой наводкой бить по танкам врага.

Объятые пламенем, стали как вкопанные две машины. Несколько других отхлынули назад. Гвардии старший лейтенант Баранов поднял в атаку своих бойцов, сумевших продержаться до подхода противотанкистов, и после ожесточенного боя к утру 5 августа железнодорожная станция Падев была освобождена от противника. Командир роты гвардии старший лейтенант Баранов, в канун боя принятый кандидатом в члены ВКП(б), был награжден орденом Отечественной войны II степени.

Полк занял новый рубеж у пересечения грунтовой и железной дорог около станции. Высланная вперед разведка доложила, что в ближайших на пути наступления населенных пунктах Кенблув, Тарнувек противника нет. Все наши подразделения двинулись дальше в западном направлении, приближаясь к Висле, и после полудня подошли к правому берегу реки. Ширина ее достигала здесь 250 и глубина более 3 метров.

В 17.00 полк начал форсирование в следующем порядке: первым шел 3-й батальон, рота ПТР и батарея 45-мм пушек, вторым - 2-й батальон и батарея 76-мм орудий, третьим - 1-й батальон. Остальные подразделения переправлялись на левый берег Вислы вслед за ними. [173]

Наблюдая со своего временного КП за ходом форсирования, я с удовлетворением отмечал, с каким старанием, настойчивостью воины преодолевали встреченную водную преграду, проявляя при этом находчивость и смекалку. Для переправы использовалось все, что попадало под руки и было способно держаться на воде: рыбачьи лодки, старые баржи, пустые бочки, бревна, доски, жерди изгородей и прочее. Много бойцов бросалось вплавь на набитых соломой плащ-палатках. Примерно через два часа под руководством начальника инженерной службы полка гвардии капитана М. Хачатурова нашими саперами был сооружен паром из двух обнаруженных на песчаном берегу барж, которые бросили немцы, не успев ими воспользоваться. Несмотря на сильное течение, саперы взвода лейтенанта Комина умело и сноровисто вели паром не по тросу, а на веслах. Взвод офицера Ушакова одновременно организовал лодочную переправу. Гвардии старший сержант Турыгин ухитрялся размещать в лодке по 20 человек, да еще с четырьмя минометами. Паром, работая беспрерывно, сделал за сутки 16 рейсов туда и обратно. Лодка обернулась 29 раз.

* * *

На рассвете 7 августа полк занял оборону на левом берегу Вислы, на участке Залесье, Зборск. Здесь же были сосредоточены 22-я мотобригада, 108-й минометный полк, 95 танков. Противник, по данным нашей разведки, имел сильное предмостное укрепление северо-западнее находившегося в его руках моста через Вислу.

Гитлеровцы, догадываясь, видимо, что наши войска накапливаются перед их позициями, спешно начали перебрасывать подкрепления: в течение ночи туда проследовали около 50 танков и до полка вражеской пехоты.

В течение всего следующего дня враг методически вел артиллерийский обстрел боевых порядков полка.

Бомбила нас и фашистская авиация. Но несмотря на это, к исходу дня все подразделения закопались в землю. Окопы полного профиля заняли стрелки, пулеметчики. Были оборудованы позиции для минометчиков и артиллеристов. В районе КП полка сосредоточились роты связи, автоматчиков, противотанковых ружей.

По всему было видно, что долго на этом месте задерживаться не придется, но и двигаться дальше пока мы не могли, и вот почему: паромная переправа через Вислу была так загружена, что на правом берегу все еще [174] оставалось до 15 тонн полковых боеприпасов, вещевые и продовольственно-фуражные склады, около 50 повозок тыловых подразделений, 5 грузовых автомашин. Полковому инженеру гвардии капитану Хачатурову я приказал в кратчайшие сроки организовать переброску грузов, автомашин и повозок на левый берег, выделил ему в помощь помощника начальника штаба полка по тылу гвардии капитана Городько с саперным взводом и группу мастеров боепитания, которыми командовал гвардии лейтенант Баженов. Саперы соорудили крупногабаритную складную лодку и к концу дня переправили на левый берег все боеприпасы, запасное оружие и продовольствие. Чуть позже были переброшены туда и остальные грузы.

8 августа вечером стало известно, что гитлеровцы накапливают силы, готовясь к наступлению на Пацанув. Об этом сказал солдат-перебежчик, поляк по национальности, доставленный в штаб полка. Я, естественно, доложил об этом комдиву. Сведения эти были перепроверены штабом дивизии и подтвердились. 9 августа я получил приказ сформировать две самостоятельные группы. Они должны были двигаться по маршрутам Пацанув, Олеспица, Буды и Залесье, Зборск, Гаце Слупецке.

10 августа первая группа, в которую вошли 1-й и 2-й стрелковые батальоны и артиллерия полка, вышла на рубеж Стельце, Кемпе. КП полка был оборудован в Будах, Там же обосновались спецподразделения. Вторая группа - 3-й стрелковый батальон с приданными и поддерживающими огневыми средствами - заняла оборону на рубеже Гарповце в излучине реки Вислы с задачей не допустить переправы оставшихся на правобережье крупных сил противника на левый берег.

* * *

Мы понимали, конечно, что противник не оставит нас в покое и попытается сбросить советские войска с Сандомирского плацдарма, откуда прямой путь к Одеру, к Берлину.

Так оно и случилось. 11 августа враг нанес удар на стыке 112-й и 95-й гвардейских стрелковых дивизий, угрожая выйти в тыл 32-го гвардейского стрелкового корпуса. Чтобы предотвратить такую угрозу, командующий 5-й гвардейской армией генерал А. С. Жадов, который в это время находился в штабе 32-го корпуса, дал приказ его командиру генералу А. И. Родимцеву срочно ввести [175] в бой нашу 97-ю гвардейскую дивизию и во взаимодействии с 52-й танковой бригадой ударить по флангу наступавшей группировки немецко-фашистских войск. Командир корпуса незамедлительно приказал генералу И. И. Анциферову атаковать противника, наступавшего в направлении Курзовенка, Шидлув.

Я получил приказ: полку (без 3-го батальона, находившегося в излучине Вислы) сняться с занимаемых позиций и форсированным маршем двигаться от Брод до Конемлот. Для более обстоятельного выяснения боевой обстановки была направлена разведка. В лесу у селения Гжибув полковые разведчики неожиданно столкнулись с немецкой разведкой. Схватка была короткой и не в пользу немцев. Вражеские лазутчики вынуждены были отступить, но не все. Наши бойцы захватили в плен обер-лейтенанта и солдата 79-го пехотного полка. Сведения, полученные от этих пленных, кое-что прояснили.

Днем 12 августа командир дивизии приказал полку перейти в наступление при поддержке танков и 3-го дивизиона 232-го гвардейского артиллерийского полка. Атака оказалась для гитлеровцев неожиданной, и их оборона была прорвана. К 16.00 полк достиг рубежей на подступах к селениям Зараз и Поник. Потом однако наступление замедлилось: вражеские танки, рассредоточенные в засаде (шесть - северо-западнее Оглендув, четыре - на северо-западной окраине Немсцице и восемь - на восточной опушке леса Мокре), открыли сильный огонь. К тому же весь день несколько десятков «фоккеров» методически бомбили и, снижаясь до бреющего полета, обстреливали из пушек и пулеметов боевые порядки полка и ближайшие тылы.

В боях 12 августа прекрасно действовала батарея 120-мм минометов гвардии капитана М. Я. Личмана, минометная рота, которой командовал гвардии старший лейтенант А. С. Арцаб, и 2-й батальон гвардии майора А. К. Стеблевского. Я поддерживал постоянную связь с 3-м стрелковым батальоном, который по-прежнему занимал оборону в излучине Вислы, в районе Тарновце. К вечеру, воспользовавшись временным затишьем, я снова позвонил туда. Командир батальона гвардии майор В. И. Чайка доложил мне, что противник особой активности не проявляет, но явно стремится выявить наши силы и обнаружить расположение наших огневых позиций. С этой целью гитлеровцы три раза в сумерках направляли от правого берега плоты с макетами пушек и [176] даже чучелами, напоминающими немецких солдат. Но уловка врага была разгадана, батальон огня не открывал.

Я третьи сутки почти не спал и, попрощавшись с комбатом-3, решил часок соснуть. Ординарец постелил на лавку в блиндаже мою шинель, положив в изголовье свою, свернутую в скатку. И едва я коснулся головой этой импровизированной подушки, как окунулся в сон. Сколько минут мне удалось поспать, не знаю. Проснулся оттого, что кто-то сильно тряс меня за плечи. Открыл глаза - начальник штаба гвардии майор Такмовцев. - Юрий Андреевич, - виновато сказал он, - комдив на проводе. Вас требует.

Я взял трубку, доложил и услышал знакомый басовитый голос генерала Анциферова:

- Спал, что ли? Голос у тебя какой-то сонный.

- Было дело, товарищ генерал. Прикорнул самую малость.

- Сейчас к тебе подкрепление подойдет. Капитан Авилкин со своими молодцами. По численности их почти столько же, сколько в батальоне Чайки. Так что, считай, полк твой в полном составе.

- Вот за это спасибо, товарищ генерал. А что-то я ничего не слышал о капитане Авилкине.

- Ну вот и познакомишься с ним. Офицер он боевой. «Шурой» командует недавно.

Тут мне мое стало ясно. Я, конечно, знал, что «шурой» фронтовики сокращенно называли штрафную роту. Знал я и то, что определенные судом военного трибунала в штрафники солдаты, разжалованные сержанты и офицеры к большинстве своем сражаются отчаянно, стараясь кровью искупить свою вину.

Через полчаса на КП полка появился запыленный с ног до головы офицер и доложил мне, что штрафная рота в количестве 147 человек прибыла в мое распоряжение.

Полку нашему была поставлена задача выбить гитлеровцев из селения Оглендув, оседлать участок шоссейной дороги Шидлув - Курзовенка и к исходу 13 августа выйти на подступы к Понику.

Я еще днем принял решение внезапно, без артподготовки атаковать немцев перед рассветом силами 1-го и 2-го батальонов, охватив селение с флангов, где оборона у противника была слабее. Сообщил о замысле предстоящего боя капитану Авилкину.

- Товарищ гвардии подполковник, - сказал он, - [177] прошу доверить моей роте штурм Оглендува с фронта. А когда фрицы втянутся в бой, батальоны ударят с флангов.

- Что ж, неплохая идея, - согласился я. Вызвал на КП комбата-1 гвардии майора Черного и комбата-2 гвардии майора Стеблевского, и мы обговорили все вопросы взаимодействия при наступлении на Оглендув.

Около трех часов рота Авилкина скрытно сосредоточилась в небольшом овраге у околицы. Затем без единого выстрела, молча штрафники рванулись в атаку. Завязалась рукопашная схватка. Гитлеровцы, видимо, не ожидали такого дерзкого нападения и отступили в глубь селения. А немецкие танкисты даже не успели завести моторы танков, стоявших на дороге. Они были захвачены бойцами роты и оказались вполне исправными.

Когда над Оглендувом взвились две зеленые ракеты, пущенные Авилкиным, в дело вступили 1-й и 2-й батальоны. И к рассвету Оглендув был в наших руках.

Я приехал туда минут через двадцать после окончания боя. Капитан Авилкин доложил, что рота потеряла 20 человек убитыми и 30 ранеными, но захватила четыре немецких танка, в том числе «королевские тигры». Я до этого видел не раз простых «тигров», а вот «королевских» не доводилось. Осмотрел их и пришел к выводу, что машина мощная, но казалась она неповоротливой. Замечу кстати, что эти танки, как тогда сказали мне в штабе дивизии, были первыми из захваченных на 1-м Украинском фронте. Через несколько дней десять исправных «королевских тигров» были отправлены в Москву на выставку трофейного оружия, открывшуюся в Центральном парке культуры и отдыха имени М. Горького. Среди этой десятки трофейных боевых машин были и «королевские тигры», захваченные ротой капитана Авилкииа. И чтобы закончить с этим боевым эпизодом, скажу, что это подразделение вскоре влилось в нашу полковую семью, и бывшие штрафники, как искупившие кровью свою вину перед Родиной, стали полноправными воинами.

* * *

Жарким выдался день 13 августа. Термометр на солнце показывал чуть ли не 40 градусов. Горячий был этот денек и по накалу боев. Гитлеровское командование не хотело смириться с потерей Оглендува и предпринимало [178] одну атаку за другой. только до полудня пришлось отразить пять ударов пехоты при поддержке десяти танков. Два из них были подбиты орудийными расчетами гвардии сержанта Дурихина и гвардии старшего сержанта Левина, а третий танк вывели из строя петеэровцы.

Позже замполит батальона старший лейтенант Павлов рассказал мне и майору Полтораку, что накануне вечером, когда пришла почта, наш знатный пулеметчик Александр Жежеря получил письмо. Оно было от брата Василия из далекого Сталинграда.

- Ну что пишет брат? - спросил Павлов сержанта.

- Пишет, что недавно побывал в родном селе, что мать стала совсем седой, оплакивая младших братьев Николая и Яшу, что обо мне тревожится... Просила Василия написать мне, чтобы берег себя.

- Я видел, - продолжал рассказывать Павлов, - как Жежеря достал из полевой сумки листок бумаги и, смачивая слюной кончик химического карандаша, стал писать ответное письмо брату.

Уже после войны юные следопыты села Ворошиловка сняли копию с этого последнего фронтового письма Александра, которое в числе других бережно хранила его мать Прасковья Ильинична. В нем есть такие строки: «...Мы вступили в тяжелые бои. Я и мои друзья-гвардейцы бьемся не на жизнь, а на смерть. Если погибну, вспомни обо мне и моей семье, особенно Лиду и Валика, прошу, лаской одаривай. Обнимаю. Твой брат Александр. 13 августа 1944 года».

13 августа Александр Жежеря вновь отличился. И в тот же день погиб. Как под вечер доложил нам с замполитом парторг батальона гвардии старший лейтенант М. Н. Варака, дело, по его словам, обстояло так.

В середине дня батальон начал наступать в сторону леса. Пехотинцы поднялись в атаку. Жежеря со своим расчетом «максима» выдвинулся вперед, занял удобную позицию и, открыв прицельный огонь, что называется, косил немцев. Наконец те дрогнули и стали бегом отходить.

- Смотри, драпают! - закричали бойцы расчета.

- Драпают, да не все, - спокойно сказал Александр и показал на десятки сраженных им гитлеровских солдат.

В это время немецкий танк, стоявший в засаде в лесу, открыл по пулемету сержанта огонь. После разрыва второго снаряда, посланного из танковой пушки, парторг увидел, как пулемет отбросило взрывом, а Жежеря грузно [179] свалился на стороиу, схватился за правый бок. К ному бросились пулеметчики Федоров, Лунев и Сивак. Расстегнули гимнастерку, подняли руками отяжелевшую голову. Раненый дышал тяжело и прерывисто, земля под ним пропитывалась кровью. Бойцы быстро разорвали индивидуальные пакеты и начали перевязывать грудь сержанта. Подбежал Варака.

- Потерпи, Саша, - говорит. - Потерпи...

- Все... - тихо произнес Жежеря и, задыхаясь, горячо прошептал: - Бейте гада... фашиста за нашу поруганную землю, как бил его... я.

Это были последние слова Александра.

Варака тут же вынул из планшетки бланк листовки-молнии и написал на нем: «Гвардейцы, друзья! Погиб герой-пулеметчик, коммунист Александр Жежеря. Погиб наш Саша. Вперед на врага! Отомстим за Жежерю!» И пустил листовку по окопам. И первым прощальным салютом погибшему герою были пять залпов наших гвардейских минометов, обрушившихся на головы фашистов. Это началась артподготовка перед новой атакой. Впереди было селение Конемлоты. После короткого, но жестокого боя оно было освобождено от гитлеровцев.

В этом польском селении, за оградой костела и состоялись похороны героя-пулеметчика Александра Жежери, нашего славного боевого товарища. На крышке гроба, обтянутого кумачом, каска воина, осенние цветы - астры. Состоялся траурный митинг. К месту захоронения гроб несли на руках офицеры полка. Троекратный салют - залп автоматов и винтовок - был последней воинской почестью доблестному сыну нашей Отчизны.

На обелиске на русском и польском языках позже была выбита надпись «Герой Советского Союза гвардии сержант Жежеря Александр Ефимович погиб смертью храбрых за освобождение Польши от немецких оккупантов 13 августа 1944 года». До сих пор не успевают увядать цветы на могиле героя.

Его станковый пулемет «максим» ? 0184 выпуска 1943 года, поступивший в полк в последние дни Сталинградский битвы, заново окрасили, на щитке была сделана надпись о том, что он принадлежал Герою Советского Союза А. Е. Жежере. В конце 1944 года я получил приказ отправить этот пулемет в Москву. С тех пор он стал экспонатом Центрального музея Вооруженных Сил СССР.

Звание Героя Советского Союза А. Е. Жежере было присвоено через месяц после его гибели. Потом он был [180] навечно занесен в списки 289-го гвардейского стрелкового полка.

* * *

Объективно оценивая сложившуюся к середине августа боевую обстановку, я доложил командованию дивизии о том, что обороняемый полком участок достиг шести километров по фронту, поэтому целесообразно вернуть с излучины Вислы 3-й стрелковый батальон. Комдив согласился с этим, и к вечеру 14 августа гвардии майор Чайка доложил мне о прибытии батальона.

Перед рассветом 15 августа, как показала высланная мною разведка, противник отошел со своих позиций, и его уже не было ни в Курзовенке, ни в Яблонице. Однако он временами вел ружейно-пулеметный огонь из района дороги Шидлув - Корытница.

19 августа во всех подразделениях полка воины с гордостью читали приказ Верховного Главнокомандующего от 18 августа 1944 года. Слова приказа имели прямое отношение и к нам, участникам боев на Сандомирском плацдарме: «... Войска 1-го Украинского фронта, форсировав реку Вислу в районе Сандомира, в результате упорных боев продвинулись вперед до 50 км, расширили захваченный плацдарм на западном берегу Вислы до 120 км по фронту и сегодня, 18 августа, штурмом овладели городом Сандомиром - важным опорным пунктом обороны немцев на леном берегу Вислы». В приказе было отмечено, что н боях при форсировании Вислы и за овладение Сандомирским плацдармом отличились войска генералов Жадова, Родимцева, Анциферова и многих других. «В ознаменование одержанной победы, - говорилось далее в приказе, - соединения и части, наиболее отличившиеся в боях при форсировании Вислы и за овладение Сандомирским плацдармом, представить к присвоению наименований Сандомирских, Висленских и к награждению орденами». Был представлен к наименованию Висленского и наш полк.

С большим воодушевлением была воспринята в этот же день и другая радостная весть: войска 3-го Белорусского фронта вышли на границу с Германией.

- Дошли братья-славяне до немецкой земли! - с гордостью говорили воины. - Теперь держись, Гитлер!

В течение второй половицы августа существенных перемен во фронтовой жизни полка не произошло, если не считать небольшого перемещения подразделений по приказанию [181] штаба дивизии на новые оборонительные рубежи-в район Ярославице. С наступлением темноты 21 августа мы приступили к смене частей, расположенных на рубеже Дзеславице, Чижув, Печоноги. Рано утром 22 августа был полностью закончен прием нового участка обороны, на котором полк сменил 292-й гвардейский полк нашей дивизии. Новый оборонительный рубеж вытянулся по фронту до 3 километров. Противник, потерпев неудачу на плацдарме, тоже вынужден был перейти к обороне, но, говоря образно, он, зализывая свои раны, все время свирепо огрызался периодическими артиллерийскими обстрелами переднего края нашей обороны. С наступлением темноты чуть ли не каждые четверть часа повисали вражеские осветительные ракеты в небе. Сильный ружейно-пулеметный и минометный огонь противника не давал возможности успешно проводить ночные поиски, в которых принимали участие наши дивизионные разведчики.

* * *

25 августа я получил боевое распоряжение штаба дивизии о переходе в 11.00 и наступление с задачей закрепиться на рубеже Ястшенебец, высота 218,3.

Рассчитывая, что противник после достаточно мощной артподготовки не окажет серьезного сопротивления, я построил боевой порядок полка в один эшелон. И был наказан за излишнюю самонадеянность. Многие огневые точки гитлеровцев оказались неподавленными, и подразделения полка были встречены сильным ружейно-пулеметным и минометным огнем. К исходу дня мы смогли одолеть лишь половину пути, который был определен боевым приказом.

На следующий день я сузил участок прорыва, вывел во второй эшелон 1-й стрелковый батальон, понесший потери больше других, а 2-му и 3-му батальонам придал почти всю полковую артиллерию. Наступавший на правом фланге 2-й батальон атаковал врага смело и решительно и вскоре достиг дороги вблизи селения Ноле. Этому способствовало то, что три станковых пулемета противника, мешавшие продвижению наших стрелков, были уничтожены огнем 76-мм пушек из полковой батареи.

3-й батальон, действовавший на левом фланге, которому была поставлена задача выбить гтлеровцев с высоты 218,3, продвигался медленнее и достиг лишь изгиба дороги Стары-Чижув: огонь противника с этой высоты [182] был сильнее, чем на участке 2-го стрелкового батальона. К тому же случилось непредвиденное: правофланговые подразделения соседа слева - 294-го гвардейского стрелкового полка - почему-то отошли к югу. Воспользовавшись этим, гитлеровцы перешли в контратаку и навалились на 3-й батальон с фланга. Об этом мне доложил на КП майор Чайка и попросил подмоги. У меля возникли два варианта решения: или ввести в бой второй эшелон, или мой резерв - роту автоматчиков и роту ПТР. Посоветовавшись с начальником штаба, я избрал второй вариант. Почему? Потому что 1-й батальон, судя ио всему, придется использовать для усиления 3-го батальона при штурме высоты 218,3. Так оно и получилось. Автоматчики и петеэровцы помогли левофланговой 9-й роте отразить контратаку немцев, а 7-я и 8-я роты вместо с 1-м батальоном пошли на высоту и выбили оттуда противника.

В тот же день всему полку стало известно о подвиге парторга 3-го батальона гвардии старшего лейтенанта Арсентия Коробко. Он неоднократно поднимал бойцов в атаку, пока разорвавшийся вблизи снаряд не засыпал его землей и сильно контузил. А враг нагло и упорно наседал. Парторг с трудом поднялся, отряхнул с себя землю и хотел подать команду, но не смог произнести ни слова: потерял дар речи. Тогда на клочке бумаги, вырванном из блокнота, он написал: «Братья-гвардейцы! Ни шагу назад! Приготовьте гранаты, проверьте винтовки, пулеметы. За нами Отчизна! Гвардия не отступает. Не бойтесь танков. Я с вами здесь. Парторг Коробко». Записка, как боевая команда, передавалась из рук в руки. Гвардейцы дружным огнем отбили вражескую контратаку.

27 августа, стремясь сбросить нас с высоты 218,3, противник после продолжительной артиллерийской подготовки предпринял атаку из района Новы, Фаленцин. Основной удар враг направил против нашего левого фланга, где находились позиции роты автоматчиков гвардии старшего лейтенанта К. Д. Корячко. Враг бросил в бой на этом участке 6 танков и до батальона пехоты. Немцы шли в наступление пьяные, во весь рост, но психическая атака не получилась. Командир роты отрядил группу автоматчиков в составе гвардии рядовых Щукина, Литвинского, Коваля, Мигуна, Тканова, Дарьева, Колесниченко и Язова для удара во фланг наступавшей пехоте, а сам с остальными бойцами мужественно принял [183] удар. Автоматчики стояли насмерть. Два танка были подбиты из противотанковых ружей и два - артиллеристами.

Считаю своим долгом особо отметить заслуги в этих боях наших связистов. Без четко налаженной, бесперебойной связи было бы просто невозможно быстро маневрировать техникой, своевременно использовать артиллерию, осуществлять взаимодействие между подразделениями. Бесстрашие и самоотверженность проявили бойцы роты связи гвардии младший сержант Волков, гвардии рядовые Гальченко, Ковтун, Шаповской. В боях за высоту 218,3 они устранили под огнем врага свыше 50 повреждений телефонной связи. Все эти связисты были награждены орденом Славы III степени.

Выше всяких похвал действовали полковые артиллеристы. Расчет 45-мм противотанковой пушки гвардии младшего сержанта Пожара исключительно метким огнем поддерживал наступление нашей пехоты. Во время контратаки противника командир орудия был ранец в грудь, но не покинул поля боя. За этот подвиг отважный артиллерист был награжден орденом Отечественной войны II степени. Такой же награды удостоились командир 45-мм орудия гвардии сержант Юрченко и командир отделения роты ПТР гвардии сержант Ищенко.

Командир минометного взвода гвардии лейтенант Дубинин умело руководил огнем своих расчетов. В решающих боях за высоту он выдвинул взвод на 300 метров вперед, уничтожил 2 вражеских пулемета, обеспечив этим продвижение вперед пехоты и взятие селения Дзеславице. Там же отличился командир минометного взвода гвардии лейтенант Изметьев, который тактически грамотно руководил своим подразделением, уничтожив минометным огнем два наблюдательных пункта противника, три пулеметные точки. Офицеры Дубинин и Изметьев были награждены орденом Красной Звезды. Этим же орденом были отмечены арттехник гвардии лейтенант Баженов и командир взвода транспортной роты гвардии лейтенант Дычек. Понимая исключительную важность бесперебойного обеспечения полка всеми видами боеприпасов, они умело организовали круглосуточную доставку в боевые порядки подразделений патронов, мин, снарядов.

Орденом Красной Звезды были награждены также офицеры Румянцев, Пасынков, Сазонов. Кислов, Егоров, Зарубин, Сундук, гвардии старшина Придел, гвардии старший сержант Козырев, гвардии младшие сержанты [184] Вовненко, Олефиронко, гвардии рядовые Выжул, Кривда и другие. Орден Славы III степени заслужили стрелки из 3-го батальона гвардии рядовые Полянский и Чернышев, которые, презирая смерть, первыми ворвались в траншеи противника, сразили огнем пятерых вражеских солдат, а одного взяли в плен. Эта солдатская награда была вручена также гвардии старшим сержантам Медведеву, Нетребе, гвардии сержантам Галкину, Федорову, Ковалю, гвардии младшим сержантам Колесникову, Казанкину, гвардии рядовым Мольберту, Олейнику, Склярову, Кравцу, Ромасеву и другим.

* * *

В конце августа отмечалось трехлетие со дня формирования 97-й гвардейской дивизии. В частях и подразделениях проводились митинги, на которых выступали герои давних и недавних боев. В нашем полку состоялось собрание ветеранов. Оно проходило в большом бывшем помещичьем доме. На стенах самой просторной комнаты - акварельные портреты наших героев, среди которых и портрет А. Жежери. Тут же схема боевого пути части, старательно выполненная нашими фронтовыми художниками-оформителями. Я поздравил воинов с юбилеем дивизии и предоставил слово начальнику штаба гвардии майору Такмовцеву, который объявил приказы по дивизии и полку.

О боевом пути дивизии рассказал парторг полка гвардии майор Г. И. Борозенец. Слушал я Григория Илларионовича, и в памяти всплывали бои под Ростовом-на-Дону и под Харьковом, под Сталинградом и на Курской дуге, на Днепре и на Правобережной Украине... За наглухо занавешенными окнами стояла теплая летняя ночь. И только приглушенный гул артиллерийской канонады, доносившийся до нас, напоминал о грозной повседневности - о войне... В связи с юбилеем дивизии решено было написать приветствие трудящимся Ставропольского края. В этом письме, которое в скором времени было отправлено труженикам Ставрополья, гвардейцы рассказали о своих успехах в боевых делах и о подвигах наиболее отличившихся бойцов и командиров, выражали свою непоколебимую уверенность в полном разгроме немецко-фашистских захватчиков.

Осень 1944 года наступила для нас как-то незаметно. Может быть, потому, что листья деревьев, иссушенные летним зноем, пожелтели намного раньше обычного. [185]

А может быть, и потому, что природа для всех нас, с головой ушедших в насыщенную нервным и физическим напряжением фронтовую жизнь, отошла на второй план. И все же мы реально почувствовали приближение осенней непогоды, когда жаждущую влаги землю стали поливать холодные дожди. В начале сентября прогремели сильные грозы, ощутимо похолодало, пыльные дороги расквасились.

Фронтовая жизнь наша в сентябре началась тем же, чем закончилась в конце августа. Полк занимал прежний рубеж обороны во втором эшелоне. Противник, как говорилось в официальных сводках, активности не проявлял. Велась ужо изрядно надоевшая всем ружейно-пулеметная и минометная перестрелка. Как всегда, в состоянии полной боевой готовности были наши разведчики. В очередной ночной поиск я приказал направиться группе захвата во главе с бывалым разведчиком гвардии сержантом Рыльцевым и двум группам прикрытия под командованием гвардии старшего сержанта Нестеренко и гвардии сержанта Антоненко. И тоже, как всегда, подготовка к поиску началась с изучения выбранного для разведки участка вражеских позиций. По вспышкам выстрелов старшие групп точно определили, что за передним краем у четырех отдельно стоящих крестьянских домов находилась вражеская пулеметная точка.

- Вот у того пулемета, пожалуй, и возьмем контрольного пленного, - спокойно сказал гвардии сержант Рыльцев, передавая бинокль гвардии старшему сержанту Нестеренко.

- Да, - согласился тот, всматриваясь в даль. - Здесь можно хорошо ориентироваться.

Когда сгустились сумерки, разведчики попарно стали продвигаться за своими командирами. Каждый из них имел по 4 гранаты, автомат и армейский нож. Когда до вражеских окопов оставалось уже совсем недалеко, местность озарилась светом вспыхнувшей ракеты. Распластавшись на земле, разведчики на минуту застыли на месте. Нестеренко заметил, что место пуска ракеты значительно дальше немецких окопов. «Неужели фрицы ушли на ночь?» -: подумал он и стал прислушиваться. Ни единого звука по доносилось до него. Старший сержант бесшумно подполз вплотную к окопам. Возле них лежали котелки, ранцы, но немцев не было. По условному сигналу разведчики поползли дальше за передний край к четырем домам. Предположение Нестеренко оправдалось. Когда [186] наши бойцы были уже в 50 метрах от крайнего дома, снова совсем рядом взвилась ракета. При ее свете разведчики ясно увидели стоящий у забора пулемет, а подальше от него один за другим четыре блиндажа.

- Вперед! - негромко, но отчетливо, как только погасла ракета, подал команду командир группы захвата сержант Рыльцев, и тотчас же в расположение немцев полетели гранаты, со всех сторон застрочили автоматы наших бойцов. Гитлеровцы ответили беспорядочной стрельбой. Рыльцев был ранен. Командир группы прикрытия гвардии старший сержант Нестеренко бросился в немецкий окоп, за ним - молодой разведчик Самсонов и другие. Завязалась рукопашная схватка. Гвардии рядовой Тарасенко заметил, как из окопа выскочил немец и побежал к селу. Граната, брошенная ему вслед, разорвалась у ног убегавшего. Другой немец выскочил из соседнего окопа. Тарасенко бросился на него и, выбив из рук винтовку, повалил на землю. Несколько минут длилась упорная борьба. Наконец Тарасенко осилил немца.

- Ко мне, я держу фрица! - крикнул он.

Моментально из темноты появились разведчики Божко и Зубенко. Они помогли Тарасенко связать фашистского вояку. В это время остальные разведчики покончили с немцами, засевшими в блиндажах. Так же внезапно, как началась, стрельба смолкла, и воины, захватив с собой «языка», скрылись в темноте. Через час пленный давал показания в штабе полка. А разведчики, за исключением Рыльцева, которого пришлось отправить в медсанбат, раскинувшись на душистом сене, спали богатырским сном.

О перипетиях этого удачного ночного поиска я узнал от командира разведроты, который подробно доложил мне о действиях разведчиков.

* * *

Война нас многому научила. И в частности, тому непреложному правилу, что в обороне при первой возможности надо совершенствовать инженерное оборудование позиций. Так было и на этот раз. Но как только бойцы начинали орудовать лопатами и над окопами поднималась пыль, тут же противник открывал артиллерийский и минометный огонь. Несколько человек было ранено. Тогда я приказал проводить инженерные работы только ночью. И чтоб ускорить дело, привлек к ним воинов подразделений, входивших в управление полка, и тыловых [187] подразделений. Об интенсивности этих работ можно судить по таким цифрам, взятым мной из боевого донесения в штаб дивизии, отправленного 1 сентября в 10.00. Только за одну ночь было отрыто 300 погонных метров траншей полного профиля, 620 погонных метров траншей глубиной 0,5 м, 8 огневых позиций для станковых пулеметов, оборудовано 2 пулеметных дзота.

Примерно до 12.00 бойцы спали, а потом занимались боевой подготовкой. Тема занятий: «Наступление усиленной стрелковой роты и атака переднего края обороны противника днем и ночью»; «Бой в глубине обороны противника и ближний бой в окопах и траншеях»; «Блокирование небольших опорных пунктов»; «Закрепление достигнутых рубежей и отражение контратак противника»; «Наступление в лесу».

По поступавшим в то время многочисленным данным гитлеровские войска стали накапливать на прифронтовых и армейских складах боеприпасы, снаряженные боевыми отравляющими веществами. Не исключено было, что фашистские правители, предчувствуя неизбежный крах в развязанной ими войне, решатся на использование химического оружия против советских войск, стоявших на пороге гитлеровского рейха.

В связи с этим начальник химслужбы полка гвардии капитан Н. И. Канин организовал и проводил занятия с офицерским и сержантским составом полка по противохимической защите. Были приняты дополнительные меры по оснащению всего личного состава полка противогазами и имевшимися в тот период другими средствами химической защиты.

Я побывал на сборах командиров полков, которые проводил командир корпуса. Кроме командира корпуса и начальника политотдела перед нами выступили начальник оперативного отдела подполковник И. Ф. Скоробис, разведывательного - майор П. С. Василенко, начальник связи подполковник К. В. Подчекаев.

При штабе дивизии состоялись сборы командиров батальонов. А я провел сборы с командирами рот, батарей и взводов.

Проводилась разъяснительная работа среди местного населения и подготовка его к эвакуации из прифронтовой полосы.

Под вечер в доме одного польского крестьянина собрались его односельчане. Выло тесно (пришло больше 30 человек), но вскоре все устроились и с напряженным вниманием [188] слушали пришедшего к ним русского, советского офицера. Агитатор нашего полка гвардии капитан Семиглазов с помощью переводчика рассказал собравшимся о целях вступления Красной Армии в Польшу, об образовании Польского Комитета национального освобождения и об отношении Советского Союза к Польше. Крестьянин Мартин Стройный прочел вслух на родном языке Манифест ПКНО и соглашение между Советским правительством и этим Комитетом. После чтения таких важных документов присутствующие одобрительно закивали, стали оживленно переговариваться.

- Русские протянули нам руку помощи, - сказал Мартин Стройный, - и мы благодарны Красной Армии за освобождение нас от фашистов и заботу о будущем нашего народа. Мы все хотим видеть Польшу свободной, независимой, демократической республикой.

На вопросы польских граждан обстоятельно отвечал капитан Семиглазов. Беседа затянулась до позднего вечера. Крестьяне расходились удовлетворенные.

...В районе расположения полка было организовано 3 комендатуры, в обязанности которых входило отправление людей из зоны боевых действий и охрана их имущества. За короткое время было освобождено свыше 200 домовладений, а число эвакуированных составило около полутора тысяч человек.

8 сентября в полку был получен приказ Верховного Главнокомандующего ? 295 от 1 сентября 1944 года, которым 289-му гвардейскому стрелковому полку, в числе других частей, отличившихся в боях за овладение Сандомирским плацдармом, было присвоено почетное наименование Висленского. Во всех подразделениях состоялись митинги. Гвардейцы давали слово еще крепче бить врага в предстоящих боях.

В тот же день на очередном партийном собрании коммунисты полка обсуждали состояние партийно-политической работы в подразделениях и дальнейшие задачи партийной организации. Доклад заместителя командира полка по политической части гвардии майора Полторака, выступления гвардии капитана Шильдяова из политотдела 97-й дивизии, гвардии старших лейтенантов Арцаба, Павлова, гвардии рядовых Капустина, Чирвы и других пронизывала одна общая мысль: вся партийно-политическая работа должна быть направлена на обеспечение полного разгрома ненавистного врага. Каждый коммунист должен быть еще и идеологическим бойцом. Воины-коммунисты, [189] в первую очередь командиры и политработники, разъясняли сослуживцам сводки Совинформбюро, проводили беседы, отвечали на вопросы бойцов. Они же, как правило, выпускали написанные от руки листовки-молнии, в которых по горячим следам сообщалось о подвигах однополчан, воинов других частей дивизии.

На собрании отмечалось, что в полку заметно увеличился приток заявлений от воинов, отличившихся в боях, с просьбой принять их в партию и комсомол. В августе было принято кандидатами в члены ВКП(б) 43 человека, а в ряды ВЛКСМ - 51 человек. Членами партии стали командир батальона майор Чайка, командир роты автоматчиков гвардии старший лейтенант Корячко, командир взвода гвардии лейтенант Власов.

Я знал, что погибший 13 августа пулеметчик Александр Жежеря был посмертно представлен к присвоению звания Героя Советского Союза. И вот в «Правде» 15 сентября был опубликован Указ Президиума Верховного Совета СССР о присвоении гвардии сержанту А. Е. Жежере звания Героя Советского Союза. Он первым в нашем полку был удостоен этого высокого звания. Посоветовавшись с Иваном Ефимовичем Полтораком, я вместе с ним направился в подразделения. Всюду эта новость была на устах у воинов, мы все - и бойцы, и командиры - вместо разделяли одну на всех большую радость и большую печаль одновременно. Подвиги таких героев, как Жежеря, воодушевляли однополчан, вызывали у них желание не щадя жизни еще упорнее бить ненавистного врага.

* * *

Большую роль в поддержании высокого морального духа наших воинов играла очень нужная в условиях фронтовой жизни деятельность агитаторов. Одним из таких, беззаветно преданных своему делу, инициативных, пользующихся большим доверием и уважением у однополчан, был гвардии старший лейтенант Арсентий Николаевич Коробко. Он сначала командовал пулеметным взводом. Потом исполнял обязанности парторга 3-го батальона. К его голосу прислушивались не только коммунисты, но и все бойцы, потому что Коробко отважно сражался в боях, был всегда впереди. После перевода капитана Белоглазова в политотдел дивизии оказалась вакантной должность агитатора полка. Я посоветовался с замполитом, и мы решили, что лучшей кандидатуры на эту должность, чем Коробко, не сыскать. Доложили свое мнение [190] в политотдел дивизии, и этот молодой офицер стал полковым агитатором.

Свою работу он начал с оборудования агитповозки. Крытая брезентом, она, по сути дела, стала передвижным красным уголком. Внутри повозки были деревянные скамейки, небольшой стол, шкафчик, в котором имелись газеты «Правда», «Красная звезда», а также свежие номера фронтовой газеты «За честь Родины», армейской газеты «Патриот Родины» и нашей дивизионки «Героический поход». Тут же находились выпуски рукописного журнала «Гвардия», о котором я уже говорил раньше. К тому времени их было сделано 8 номеров. Повозку снабдили и радиоприемником, обеспечивавшим устойчивый прием сводок Совинформбюро. На стенках между окошками висела политическая карта мира и схема боевого пути полка, где отмечались все его новые передвижения по фронтовым маршрутам. Прикреплены были там и выполненные карандашом портреты героев боев. Для очередного номера рукописного журнала «Гвардия» тут же делались портретные зарисовки отличившихся однополчан нашим художником Белоусовым. 22 сентября эта агитповозка впервые выехала в расположение подразделений полка.

Были у нас, если можно так выразиться, и стационарные агитпункты, размещенные в специально приспособленных для этой цели блиндажах. Например, на позиции, которую занимала 120-мм минометная батарея гвардии капитана Личмана, такой блиндаж был сооружен по инициативе парторга гвардии старшего сержанта Капустина, и бойцы назвали его очень уважительно фронтовой ленинской комнатой. Внутри это укрытие действительно напоминало ленинскую комнату. Здесь были и различные виды наглядной агитации, карта с обозначением линии фронта, газеты, журналы, брошюры. Там проводились политбеседы, громкие читки газет, а по вечерам, когда наступало редкое во фронтовой жизни затишье, бывало и коллективное разучивание песен под баян. Об опыте работы этого агитпункта писала дивизионная газета, призывая подхватить инициативу минометчиков.

В сентябре Совинформбюро почти каждый день сообщало о новых победах Красной Армии. Радостно встречали советских солдат-освободителей румыны и болгары, чехи и словаки, венгры и югославы. Освобождалась Прибалтика. Все это вызывало прилив энтузиазма у воинов [191] полка, а ваши штатные и внештатные агитаторы едва успевали комментировать эти знаменательные события.

* * *

В конце сентября начались проливные дожди, и все инженерные работы в полку замедлились. К этому времени была полностью выполнена намеченная планом и расписанием программа боевой подготовки, после чего в течение нескольких дней проводились батальонные тактические учения с использованием полковой артиллерии. 27 сентября было получено боевое распоряжение штаба дивизии о перемещении полка на новый участок обороны. В 20.00 полк выступил по маршруту Глендув, Сташув, Подмаленец, Пшиймы и к 24.00 сосредоточился на опушке леса северо-восточнее Пшиймы. На другой день была проведена рекогносцировка местности, и подразделения полка с наступлением темноты продвинулись к переднему краю.

Близость передовой ощущалась вполне реально: со стороны противника то и дело хлопали одиночные выстрелы из винтовок, изредка дробно рокотали короткие пулеметные очереди. Всю ночь до утра немцы периодически высвечивали ракетами передний край. В этой непростой, но уже достаточно привычной фронтовой обстановке и произошла смена частей: 34-й гвардейский стрелковый полк 13-й гвардейской дивизии передал нам свой оборонительный участок в районе Кашетелян, Выгода, Ясень.

Мы почти месяц провели в окопах, долго стояли в обороне, и, естественно, нам не терпелось поскорее принять участие в настоящем деле, имея в виду наступательные боевые действия.

В один из таких дней и обходил окопы переднего края. Часто останавливался, беседовал с бойцами. Один из них представился: рядовой Капущак, спросил:

- Скоро ли наступать будем, товарищ подполковник?

- Скоро, - ответил я и, увидев, что солдат совсем молодой и, вероятно, необстрелянный, добавил: - А пока надо учиться воевать, Капущак. Ведь побеждает только умелый боец.

Командир роты подтвердил, что Василий Капущак прибыл в полк недавно, после освобождения Станиславской области, где он жил в деревне.

- Его сестру Катрю фашисты замучили, - сообщил [192] ротный, - и солдат прямо-таки рвется в бой, чтобы отомстить им.

Прошла неделя, а может, и больше, и вот в боевом донесении комбата в штаб полка я встречаю фамилию Капущака.

На попытку немцев атаковать наши позиции воины батальона ответили таким стремительным ударом, что гитлеровцы, отступая, вынуждены были вброд переправляться через небольшую речку. Василий Капущак проявил сноровку и тактическую хитрость. Опередив отступающих, он вместе с воинами пулеметного расчета гвардии рядовыми Поштанюком и Гринько быстро переправился на другой берег. И как только гитлеровцы вышли из воды и поднялись на пригорок, Капущак из засады ударил по ним пулеметной очередью. Солдат видел, как падают первые убитые им немцы, и в душе радовался: свершается его священная месть врагу!

Тут показалась вторая группа гитлеровцев. Быстро сменин позицию, пулеметчик снова открыл прицельный огонь. Фашисты опомнились и стали из минометов обстреливать позицию пулеметчиков. Осколком мины был ранен земляк и друг Капущака Костя Поштанюк. Вскоре был убит Тарас Гринько. Это была первая смерть, первая потеря боевого друга, происшедшая на глазах Василия. Сначала он даже растерялся и беспомощно твердил:

- Как же это так, хлопцы, как же это...

Но минутную растерянность сменил прилив неукротимого гнева. Капущак стиснул рукоятки пулемета и не прекращал огня до тех пор, пока уцелевшие фашисты не стали беспорядочно отходить. Комбат представил Капущака за первый боевой подвиг к ордену Славы III степени. Я поддержал это представление, и вскоре на гимнастерке молодого пулеметчика появилась первая награда.

* * *

29 сентября был вызвал в штаб дивизии командир взвода полковой разведки гвардии старшина Л. Виноградов. Мне лично была известна причина этого вызова, а вот догадывался или нет Александр, зачем его вызывают, я не знал. Во всяком случае, держался он спокойно, был, как всегда, подтянут, разве что в его карих глазах светились веселые искорки. Догадывался, наверно...

В этот день командир дивизии гвардии генерал-майор И. И. Анциферов вручил ему сначала погоны младшего [193] лейтенанта, а затем орден Славы I степени и поздравил первого в дивизии полного кавалера этого почетного солдатского ордена. Ему вручили также приветственное письмо командования дивизии, в котором были и такие слова: «Вам, первому полному кавалеру ордена Славы нашей дивизии, мужественному и бесстрашному богатырю нашей любимой Родины, командование дивизии шлет горячий, сердечный, боевой привет и крепко жмет Вашу богатырскую руку! Мы уверены в том, что Вы воспитаете десятки мужественных и опытных разведчиков, передадите им свой богатейший опыт и своим героизмом, мужеством и отвагой прославите в боях наши боевые гвардейские Знамена...»

Виноградов несколько дней оставался гостем командира дивизии.

Накопленный нашими бойцами опыт инженерных работ очень пригодился на новом рубеже. Состояние оборонительных сооружений не могло нас удовлетворить. Траншеи первой линии имели недостаточную глубину, отсутствовали землянки для размещения личного состава. Но когда пришлось самим взяться за наведение должного порядка в этом деле, мы тогда поняли, что к чему. Под тонким слоем грунта на участке обороны были сплошные камни и щебень. И снова в ночное время наши бойцы буквально вгрызались в землю.

Так для нас начался октябрь 1944 года.

Есть свои строгие законы войны для тех, кто находится на передовой. Один из них: знать как можно больше о противнике, быть всегда начеку, не дать врагу застигнуть тебя врасплох. Вопросами разведки мне приходилось заниматься постоянно. И на этот раз очень тщательно комплектовалась разведгруппа, возглавить которую было приказано гвардии старшему сержанту Попенко. Группами прикрытия руководили гвардии старший сержант Безменов и гвардии рядовой Починко. Участники ночного поиска и захвата контрольного пленного в течение трех суток вели усиленное визуальное изучение переднего края противника. К концу третьего дня журнал наблюдений и схемы, составленные ими, давали почти исчерпывающее представление об обороне немцев на намеченном для разведки участке.

Объектом нападения был намечен вражеский дзот с пулеметом, находившийся вблизи оврага севернее Корытнице. С нашей стороны к этому дзоту шла промоина, [194] а возле него было нескошенное поле уже увядшего на корню клевера.

В ночь на 5 октября разведчики, выйдя из траншеи, осторожно двинулись вперед, распластываясь на земле, когда со стороны немцев с тихим треском и шипением взвились в темное небо осветительные ракеты.

И надо же было такому случиться, что буквально за полчаса до выхода разведчиков в ночной поиск вернулся из штаба дивизии Александр Виноградов. Он зашел на КП полка и доложил о прибытии. Я от души поздравил его с орденом Славы I степени и с первым офицерским званием. Он рассказал мне, что генерал Анциферов несколько раз беседовал с ним на веранде бывшего помещичьего дома, в котором размещался штаб дивизии.

Удмурт по национальности, уроженец села Гондырева, Аланшинского района Удмуртской АССР, Александр пришелся по душе не только своим разведчикам, но и всем офицерам управления полка. Да и в батальонах его хорошо знали - сколько раз ходил он с переднего края в стан противника!

Мне тоже очень нравился этот двадцатилетний парень. Белокурый, с карими глазами, с ямочками-смешинками на щеках, веселый и приветливый, сильный физически, с кипучей натурой, требующей действия.

- А твои хлопцы, - сказал я ему, - только что к фрицам в гости направились. Попенко повел их за "языком".

- Разрешите мне на передовую, товарищ гвардии подполковник, я их там подожду.

- Иди, Саша, иди, они с участка первой роты пошли.

Сказал Виноградов, как положено, «Есть!», повернулся кругом и вышел из блиндажа. Не мог я тогда предположить, что вижу его в последний раз...

Четыре часа командир взвода ждал возвращения разводчиков, а от них ни слуху ни духу. Терпение Виноградова иссякло, и он, сдавая на храпение свои документы командиру роты, как бы оправдываясь, взволнованно сказал:

- Не могу я без ребят, поймите...

Выскочил из окопа, и вскоре его фигура растаяла в темноте. Он довольно быстро разыскал своих разведчиков, которые с радостью встретили его. Все это время они, оказывается, лежали перед вражескими траншаеями, поскольку их, кажется, заметили немцы. Гвардейцы не [195] знали, что в эту ночь у противника проходила смена пастей. Надо было подождать, пока гитлеровцы угомонятся. А время шло, приближался рассвет. Виноградов опасался, что фашисты смогут заметить сделанные нашими бойцами проходы через минное поле и проволочное заграждение. Тогда он принял отчаянно смелое решение: захватить «языка» прямо в траншее.

С ним поползли двое, остальные остались на месте для огневой поддержки в случае необходимости. Как раз в это время в небо взлетели одна за другой две осветительные ракеты. Случилось то, чего опасался опытный разведчик. Немцы заметили нарушение своих заграждений и, дав третьей ракетой сигнал о помощи, забросали наугад эти места гранатами. Завязался ожесточенный бой. Вражеские пулеметы фланкирующим огнем закрыли путь отхода группе Попенко. Виноградов приказал обоим бойцам немедленно отходить к основной группе. Те быстро поползли назад, а он сам, приготовив гранаты, ползти за ними не спешил. Вдруг раздался резкий крик. Командир взвода узнал по голосу Попенко: видимо, его ранило. Виноградов понял, что тот попал в беду: там, где были разведчики, рвались вражеские гранаты. И тогда он громко, протяжно свистнул. Разведчики поняли: командир взвода приказывает всем отходить. Сам он, отвлекая немцев на себя, открыл по ним огонь из автомата и забросал гранатами. Разведчики, непрерывно отстреливаясь, начали отходить к своим, неся с собой тяжело раненного старшего сержанта.

- Где Виноградов? - хрипло спрашивал он. - Где Саша?

Кто-то из бойцов ответил:

- Отходит, наверно... Слышали, как он дал сигнал...

Бойцы еле-еле выбрались из-под огня. И вдруг все поняли... В том месте, откуда они только что отошли, с новой силой вспыхнул бой.

- Там наш взводный!

- Это Виноградов!

И, не раздумывая, разведчики во главе с гвардии старшиной Сероштаном, кроме тех, кто нес Попенко, повернули назад. Всех пронзила одна мысль: «Выручить командира во что бы то ни стало!»

Но не проползли они и полпути, как перед ними вздыбились разрывы вражеских мин, засвистели пули. Бойцы залегли, выжидая удобный момент, чтобы снова двинуться вперед, по на вражеской стороне вдруг все [196] стихло. Предчувствуя недоброе, болью сжалась Сердца разведчиков, но еще теплилась надежда: может быть, Виноградов пробрался к своим в другом месте?

Начинало светать, небо над головой становилось пепельно-серым. Нужно было возвращаться, и воины, хмурые и раздосадованные, молча поползли к своей передовой. Виноградов не вернулся...

Когда мне доложили обо всем этом, я приказал тщательно исследовать нейтральную полосу, но это не дало никаких результатов. Тогда я вызвал командира 1-й стрелковой роты, занимавшей позиции в районе ночного поиска, и приказал ему с наступлением темноты провести разведку боем и захватить «языка». Может быть, это поможет прояснить обстоятельства исчезновения гвардии младшего лейтенанта Виноградова.

Задачу 1-я рота выполнила в таком стремительном темпе, что это сразу обеспечило успех. Было взято несколько пленных, в том числе и тщедушный фельдфебель, которого привели на КП полка. Переводчик допросил его.

- Ваш офицер был ранен в ноги и не мог двигаться, - начал свой рассказ пленный. - Двадцать четыре наших солдата убил, но живым в руки не дался, взорвал себя последней гранатой... Документов у него не было. Его похоронили под лесом, возле большого дуба, отдельно от наших солдат, в отдельной могиле. Наш командир батальона, господин майор заявил: «Вам, солдатам великого рейха, нужно во имя фюрера учиться воевать у этого русского... Ценой своей жизни он спас своих солдат. Это наш противник, но за храбрость он заслуживает почести».

Фельдфебель сказал правду. Другие пленные подтвердили его слова. Они с каким-то тупым удивлением повторяли о том, что действительно состоялись похороны русского героя.

Да, наш Саша Виноградов заслужил, чтобы даже враги восхищались его подвигом.

Окончательно удалось все это проверить через неделю, когда наши батальоны отбросили врага на несколько километров на запад. На могиле гвардии младшего лейтенанта Виноградова (ее указал нам пленный фельдфебель) стоял простой деревянный крест, неведомо кем поставленный.

Останки героя были перенесены в ближайшее польское село. Тяжело было поверить, что больше нет среди нас знаменитого разведчика, чей портрет всего месяц назад [197] был напечатан в газете «Правда». Бессмертныи подвиг комсомольца Александра Виноградова навсегда остался в памяти однополчан как пример бесстрашия, отваги, непоколебимой преданности Родине.

* * *

К середине октября 1944 года стало ясно, что гитлеровское командование из-за понесенных тяжелых потерь в танках и живой силе отказалось от попыток отбить у советских войск завоеванный ими плацдарм на Висле. Резко сократилось количество атак на наши позиции.

Наш 289-й гвардейский полк по-прежнему держал оборону в районе польских селений Корытнице, Пшиймы. Ежедневно проводились занятия по боевой подготовке. Особое внимание уделялось взаимодействию всех подразделений в наступательных боях, взятию штурмом сильно укрепленных позиций противника, форсированию водных-преград, действиям в танковом десанте, наступлению в ночное время.

12 октября политотделом и штабом 32-го гвардейского корпуса проводился слет воинов, отличившихся в боях. Достойно представил на этом слете наш полк гвардии старший сержант И. Бездорожный.

14 октября в полку стало известно об ответном приветственном письме воинам 97-й гвардейской дивизии наших земляков - тружеников Ставропольского края, его опубликовала дивизионная газета «Героический поход».

А через два дня мне был вручен орден Суворова III степени за бои на Сандомирском плацдарме. Должен признаться, что когда я получил приказание явиться в штаб дивизии для получения награды, то, конечно, не ожидал, что меня удостоят этой самой почетной для офицера награды. Ведь, как правило, ею награждали командиров рангом повыше, чем командир полка. Об этом я откровенно и сказал генералу Анциферову, принимая из его рук красную коробочку с орденом.

- Заслужил, значит, - улыбнулся Иван Иванович. - Рад за тебя, Юрий Андреевич.

В полк я возвратился в приподнятом настроении. Меня тепло поздравили Полторак, Такмовцев, Борозенец, Коробко, Коваленко, другие мои боевые товарищи. А комсорг полка гвардии старший лейтенант Горин напомнил:

- Не забыли, товарищ гвардии подполковник, что завтра полковое комсомольское собрание? [198]

- Не забыл, - отвечаю. - и к докладу подготовился.

Повестка дня этого собрания была не совсем обычной: «Боевое Знамя - святыня полка». Ее предложил нам комсорг на заседании комитета ВЛКСМ, и с ним согласились. Приурочено было собрание к третьей годовщине боевого крещения полка. А доклад Горин попросил сделать меня.

- Вы не просто командир полка, но и его ветеран, служите в части со дня ее основания, - убежденно говорил он.

В моем личном архиве сохранилась копия протокола этого собрания, состоявшегося 17 октября 1944 года. К этому времени в полку было 146 членов ВЛКСМ - 83 солдата, 58 сержантов и 5 офицеров. Из них 110 человек уже были награждены орденами и медалями. На собрании присутствовало 86 комсомольцев. Остальные находились на передовой - нельзя было оголять нашу оборону. Фронт есть фронт.

Начал я свой доклад с рассказа о том, как полк принял боевое крещение 17 октября 1941 года на шоссе Таганрог - Ростов, возле станции Синявка, как полку вручали 7 ноября 1942 года под Сталинградом Боевое Знамя, а гвардейское Знамя - перед Курской битвой.

Назвал фамилии героев-комсомольцев, отличившихся в боях за три года войны, призвал молодых воинов равняться на них. Предложил минутой молчания почтить память комсомольцев, павших в боях за Родину... Вот пишу эти строки и, как сейчас, вижу стоящих с непокрытыми головами молодых ребят, которым просто больше повезло к тому времени, но чьи жизни тоже не были застрахованы, хотя тогда и виден уже был конец войны: до границ Германии рукой подать...

Говорил я минут двадцать, а мне показалось, что целый час длился доклад: нелегко ворошить фронтовое прошлое...

На собрании выступило восемь человек: командир стрелкового взвода гвардии лейтенант Ф. Швойка, командир минометного расчета гвардии старший сержант В. Афанасьев, кавалер ордена Славы III и II степени, помкомвзвода гвардии старшина И. Галкин, награжденный за подвиги, совершенные на Сандомирском плацдарме, орденом Славы III степени и медалью «За отвагу», молодые комсомольцы Д. Парашенко и Т. Цуркин, еще не участвовавшие в боях. Слово было предоставлено и ветеранам полка - парторгу гвардии капитану Г. Борозенцу [199] и помначштаба гвардии старшему лейтенанту П. Коваленко. С особым интересом слушали комсомольцы начальника артмастерской гвардии старшего техника-лейтенанта Б. Болтяновского, члена большевистской партии с 1919 года, участника гражданской войны, который по возрасту, пожалуй, в отцы годился молодым воинам.

Вот какое решение приняло собрание:

«1. Комсомольцы полка, преисполненные беспредельной любовью к матери-Родине и жгучей неукротимой ненавистью к фашистским мерзавцам, будут и впредь под славным Боевым гвардейским Знаменем героически драться с заклятым врагом, не щадя сил, крови и самой жизни для достижения полной победы.

2. Комсомольцы заверяют командование, что они в предстоящих решающих боях приложат все силы и умение для того, чтобы еще и еще прославить гвардейское Знамя, с честью пронести его сквозь все сражения. Мы будем воспитывать несоюзную молодежь полка, мобилизовывать ее на героические подвиги, на образцовое выполнение приказов командования».

Собрание продолжалось 1 час 15 минут. Потом был большой концерт полковой художественной самодеятельности.

В конце октября в полку были проведены батальонные тактические учения при участии танков, для чего был совершен 18-километровый марш из Пшиймы в Конемлоты и обратно. Этим была завершена октябрьская программа боевой подготовки.

Мы получили пополнение за счет новобранцев и возвратившихся из госпиталей солдат и сержантов. В стрелковых ротах стало по 75-80 человек. Сформировали батальоны трехротного состава. Почти полностью были укомплектованы артиллерийские, минометные, саперные подразделения, рота связи. Полковая артиллерия перешла на механизированную тягу. Лошади теперь были только в тыловых подразделениях. Увеличилось в полку количество автомашин, в том числе и трофейных. Я как командир полка получил штабную машину с радиостанцией.

В октябре у нас в разное время побывали члены Военного совета 5-й гвардейской армии гвардии генерал-майоры А. М. Кривулин и П. Е. Сухарев, начальник политотдела армии гвардии генерал-майор Ф. А. Катков. Они беседовали о офицерами, сержантами, солдатами, проверяли [200] состояние партийно-политической работы и, надо сказать, остались довольны положением в полку, о чем и было заявлено мне, замполиту и начальнику штаба.

* * *

Ноябрь начался с того, что весь наш личный состав сменил летнее обмундирование на зимнее, которым мы были обеспечены полностью и очень кстати. Начинались холода, по ночам чувствовался легкий морозец, да и днем температура воздуха была близкой к нулю.

Двадцать седьмую годовщину Великой Октябрьской социалистической революции мы отмечали в условиях относительного фронтового затишья. В канун праздника было закончено оформление альбома героев нашего полка. С большим вдохновением, любовью и старанием, по минутам выкраивая свободное время, сделал это гвардии старший сержант Г. Скиба.

Но серьезнейшим образом занимались мы и неотложными делами, которые диктовались обстановкой. Командование дивизии сразу же после праздничных дней провело в Пшийме штабные дивизионные учения, в которых принимали участие все командиры полков с их штабами.

Почти весь ноябрь стояла ненастная погода с частыми холодными дождями и мокрым снегом. Это прибавило немало хлопот в нашей и без того нелегкой фронтовой жизни. Нужно было вести борьбу с водой, накапливающейся в траншеях.

В конце ноября в полку были возобновлены ночные поиски разведчиков. 24 ноября на участке северо-западнее Яблонице темной, холодной ночью автоматчики роты гвардии лейтенанта Потелова вышли на боевое задание. В течение суток перед этим они тщательно изучили пути подхода и отхода, уточнили ночные ориентиры и потому уверенно продвигались к намеченному объекту нападения. Вернулись с «языком» - немецким пулеметчиком. Когда его доставили в штаб полка, он посетовал на злосчастную судьбу.

- Завтра мне надо было ехать в отпуск в Мюнхен, а тут...

Действительно, в кармане пленного при обыске был обнаружен отпускной билет.

Гвардии старший сержант Коваль, доставивший немца в штаб, рассмеявшись, сказал:

- Ничего не поделаешь, наша служба такая - берем в плен без проверки документов. [201]

Не помню уже, перевели или нет эту реплику немцу, но только ему действительно было не до смеха. Он оказался обер-ефрейтором 5-й роты 2-го батальона 188-го пехотного полка 68-й пехотной дивизии. Его показания подтвердили, что находившуюся ранее перед участком обороны нашего полка 20-ю моторизованную дивизию еще 4 ноября сменила 68-я пехотная.

Участники ночного поиска гвардии сержанты Черный, Болотов, Дарьев, гвардии младший сержант Пушкарей, гвардии рядовые Чернышев, Колесников, Матрой, Турбин и другие были награждены орденом Славы III степени.

26 ноября состоялось собрание партийного актива полка. Коммунисты вели деловой и по-партийному принципиальный разговор о нашей готовности к решению новых, еще более трудных задач в связи с подготовкой к боям на территории фашистской Германии.

* * *

Начавшийся декабрь не внес каких-либо существенных изменений во фронтовой обстановке. Но наша жизнь не была однообразной, заполнялась нередко событиями, которые трудно забываются и сохраняются в памяти надолго. К ним относится, например, то, что произошло в расположении полка в начале декабря 1944 года.

Мы успели привыкнуть к тому, что за последнее время к нам довольно часто приезжала передвижная радиоустановка политотдела 97-й гвардейской дивизии, которая вела передачи и для нас, и для гитлеровских войск. Обычно они для нас начинались с русских, украинских народных и популярных советских песен. Может показаться, что никак не увязывается такое: тревожная боевая обстановка и прекрасная, берущая за душу музыка. Но такие передачи, могу судить по себе, будто отодвигали на задний план тяготы и невзгоды фронтовой жизни, вызывали у бойцов прилив добрых, светлых чувств, поднимали у них настроение. Думы летели к родному дому, к близким, любимым, бесконечно дорогим... Конечно, не всегда гитлеровцы давали нам дослушать концерт. И задушевная песня заглушалась подчас взрывами мин и снарядов, пулеметными очередями.

3 декабря, когда стемнело, началась очередная радиопередача. Крытая автомашина, как всегда, стояла в небольшом овраге, в глубине наших позиций. А провода к мощным репродукторам были выведены на нейтральную [202] полосу метров за восемьдесят. Наши дикторы сначала прочитали гвардейцам очередные сводки Совинформбюро.

Вслед за этим началась передача для вражеской стороны. По всей передовой громко звучали на немецком языке призывы к солдатам противника, чтобы не верили они лживой пропаганде Геббельса, чтобы серьезно задумались о том, в какую пропасть толкает их Гитлер. Потом передавались записи немецких песен, танцевальной музыки, вальсов Штрауса. Лишь спустя несколько минут, будто опомнившись, гитлеровцы послали в сторону, откуда велись наши радиопередачи, несколько мин и пулеметных очередей.

Через полчаса необычный ночной концерт возобновился, только теперь передача велась из вражеских окопов. По шипению в немецких репродукторах легко можно было догадаться, что там прокручивали старые, заезженные пластинки. Хрипло звучали песни о Стеньке Разине, старинные напевы «Барыни», «На реченьке», даже «Катюшу» не забыли фашисты, чтобы осовременить свой тощий музыкальный репертуар. Потом что-то рявкнуло, надрывно кашлянуло, послышался писклявый голос какого-то, как нам объяснили на ломаном русском языке, «перебежчика». Он путано и несвязно обращался к «землякам», чтобы те переходили на сторону Германии, ибо там, мол, уже подготовлено такое всесильное оружие, перед которым не устоят большевики... Может быть, еще о чем-то хотело вещать фашистское радио, но в это время громко ударили минометы подразделений капитана Личмана и старшего лейтенанта Арцаба. Такого сигнала было достаточно, чтобы дружно захлопали винтовочные выстрелы, застрекотали пулеметы. И через считанные минуты полевое радио гитлеровцев умолкло.

- Быстро подавился Геббельс! - смеялись гвардейцы.

Но этим дело не закончилось.

Иван Ефимович Полторак попросил у меня разрешения на проведение небольшой ночной операции. Оказывается, полковой агитатор гвардии старший лейтенант Коробко решил прикрепить на стене дома, стоявшего на нейтральной полосе метрах в ста от наших окопов и примерно на том же расстоянии от немецкого переднего края, карикатурный портрет Гитлера, сделанный полковыми самодеятельными художниками на большом квадратном куске парашютного шелка.

- Разведчики быстренько повесят его, Юрий Андреевич, [203] - убеждал меня замполит. - Я уже разговаривал с командиром разведвзвода. А чтоб немцы его не сразу сняли, подходы к дому с их стороны заминируем. Пошлем отделение саперов.

- Затея добрая, - говорю Ивану Ефимовичу, - только как бы людей не загубить.

- Сейчас фрицы спят после концерта, проскочат наши ребята.

- Ладно, - согласился я. - Только пусть идут добровольцы.

И вот четыре разведчика и три сапера скользнули в ночную темень. И пока разведчики прикрепляли к стене дома, обращенной к немецким окопам, изображение фюрера, саперы во главе с гвардии сержантом Санфировым заминировали подступы к нему.

Гитлер был изображен с пластырями на лбу и щеке, с перевязанной ногой, на костылях, с вытянутой рукой, как бы умоляя немецких солдат воевать, не щадя своей жизни. Внизу крупно на немецком языке было написано: «Ефрейтор Гитлер ложился...»

В ясный декабрьский день рисунок на стене был отчетливо виден гитлеровцам. Но что им оставалось делать? Стрелять по изображению своего фюрера? Нельзя. Сорвать полотно днем? Рискованно - под огонь попадешь. И только ночью фашисты попробовали добраться до стены. Но тщетно: некоторые из них подорвались на минах.

Этот своеобразный сатирический агитплакат почти неделю «мозолил» глаза вражеским солдатам и офицерам. Наконец гитлеровцы не выдержали и открыли артиллерийский огонь по дому, разрушив его, истратив немало снарядов не по прямому назначению, а даже с пользой для нас: наши наблюдатели точно засекли огневые позиции двух вражеских батарей.

В этом агитационно-боевом, если можно так сказать, эпизоде немаловажную роль сыграл один из лучших саперов полка командир саперного отделения гвардии сержант Петр Павлович Санфиров. Завидное хладнокровие было у этого бывалого воина, скромного, даже застенчивого человека. Родился он в 1904 году в деревне Напальная, на Рязанщине. Будучи еще совсем молоденьким пареньком, участвовал в гражданской войне, служил в музыкальной команде и санитарном отряде. Осенью 1941 года Санфиров попал на фронт, воевал сначала под Ленинградом, потом на Курской дуге, был пулеметчиком, окончил школу младших командиров и возглавил стрелковое отделение. [204]

В апреле 1943 года после госпиталя Петр Павлович был направлен в другую часть. В это время в полк приехал генерал, командир дивизии. Выстроил всех и спрашивает:

- Кто из вас сапером хочет стать?

- Подумал я, - рассказывал мне потом Санфиров, - если сам генерал такую потребность имеет, значит, для фронта саперы нужны, и даже очень. И сделал шаг вперед. Выучился я довольно быстро и стал не просто сапером, а сапером-разведчиком. По сердцу пришлось мне это дело...

Раньше уже было сказано, что Петр Павлович за свои боевые подвиги удостоился ордена Славы II и III степеней. А полным кавалером этого ордена он стал в декабре 1944 года.

Дело было так. В следующую же ночь после установки портрета Гитлера на стене дома в ночной поиск ушла группа разведчиков. Проход для них в минном поле противника делал Санфиров. В эту ночь он обезвредил 24 немецких мины. Разведгруппа быстро достигла переднего края противника, забросав вражеский блиндаж гранатами, взяла «языка», но при отходе разведчики были обнаружены. По ним гитлеровцы открыли огонь. К сожалению, не обошлось без потерь: погибли молодые разведчики гвардии рядовые Перваков, Лупота и командир отделения гвардии сержант Кирпатенко. Был ранен и захваченный в плен немец. Наши разведчики тащили его на себе, но на нейтральной полосе он умер. Документы и оружие гитлеровца были доставлены в штаб дивизии. Вот за этот ночной поиск я и представил гвардии сержанта Санфирова к награждению орденом Славы I степени.

Орденом Красной Звезды был посмертно награжден гвардии сержант Кирпатенко. Подписывая на него наградной лист, я вспомнил, что к нему должен был приехать отец, воевавший в соседнем с нами полку и получивший там разрешение для встречи с сыном. Больно сжалось сердце при мысли о том, что эта встреча не состоится. Но она все же произошла...

Дорога к Рытвянам шла лесом. По обочинам теснились могучие дубы и высокие сосны. Когда кончился лес и вдали показалось село, усталый солдат с поседевшими усами, одетый в видавшую виды шинель, с автоматом и вещмешком за плечами остановился передохнуть. По его расчетам, это и было то самое село, где находился его сын, тоже автоматчик. В центре его, на небольшой площади, тесным кольцом стояли воины с непокрытыми головами. [205] Бывалый боец понял: кого-то хоронят. Такое нередко можно было встретить на фронте. Ничего не поделаешь... Подошел он поближе и увидел: стоят три гроба у вырытой могилы. Снял шапку, остановился. А когда услышал в прощальном слове, которое говорил командир роты, фамилию Кирпатенко, покачнулся. Все понял старый солдат, шагнул вперед и упал ничком около гроба. Так успел проститься с горячо любимым Митенькой старый Митро. Долго стоял он молча в каком-то оцепенении. Уже и троекратный салют прозвучал, уже и холмик земли вырос над общей могилой. Кто-то поставил наскоро выстроганную из узких досок пирамидку с жестяной звездой наверху, а он все стоял, не замечая никого, и только глубоко затягивался махорочным дымом...

Вся эта тяжелая сцена проходила на моих глазах, и я с трудом сдерживал слезы. Потом подошел к старшему Кирпатенко, пожал ему руку, выразил соболезнование. Но разве можно чем-либо утешить отца! Разведчики из отделения, которым командовал его сын, молча проводили ветерана за околицу села. Стояли на дороге до тех пор, пока коренастая, ссутулившаяся фигура в видавшей виды шинели не скрылась за поворотом...

* * *

По приказу комдива полк через несколько дней отошел во второй эшелон и расположился в районе Кшиволенч, Оглендув, Земблице, Селец. Мой КП и штаб полка я приказал разместить в Селеце. В подразделениях возобновились занятия по боевой подготовке.

Но еще одно событие той поры наверняка сохранилось в памяти однополчан. Ровно через три месяца после того, как мы с почестями похоронили Героя Советского Союза А. Е. Жежерю, 13 декабря, возле его могилы в Конемлотах, на небольшой площади перед костелом, состоялся торжественно-траурный митинг. Вместе с гвардейцами полка в нем приняли участие и бойцы Войска Польского, и местные жители.

В Конемлоты съехались корреспонденты «Красной звезды», фронтовой и армейской газет. До начала митинга фотокорреспондент нашей армейской газеты Г. Омельчук сделал ставший символическим снимок: русский и польский солдаты с поднятыми автоматами клянутся над могилой Героя Советского Союза А. Е. Жежери отомстить проклятым фашистам за его смерть.

На митинге выступили гвардии майор Полторак, а [206] также гвардии старший сержант Скиба, гвардии сержант Попов и гвардии рядовой Бугоря, воевавшие вместе с Жежерей. Все говорили о славных подвигах Александра Ефимовича, о той светлой памяти, которая живет о нем в сердцах однополчан. Гвардии майор Полторак зачитал затем приказ по полку, в котором говорилось, что расчету станкового пулемета ? 0184, командиром которого был отважный пулеметчик, присвоено наименование: пулеметный расчет имени Героя Советского Союза А. Е. Жежери.

От имени местных крестьян выступил невысокий, сухощавый Станислав Масин. Он заверил гвардейцев, что поляки будут учить детей на примере подвигов своих освободителей - воинов Красной Армии, что будут ухаживать за могилой Героя, как за самой дорогой святыней.

- От имени Войска Польского, - сказал на митинге жолнеж Зигмунд Мелевский, - я отдаю честь Герою Советского Союза Александру Жежере, павшему в борьбе с немецкими захватчиками. Никогда не забудет польский народ помощи воинов Красной Армии, их беззаветного героизма. Поляки не забудут храброго сына России...

* * *

18 декабря в районе Пацунаво, в пяти километрах от Селеца, проводилось тактическое учение с боевой стрельбой на тему: «Наступление и прорыв усиленным стрелковым батальоном позиционной обороны противника». Из состава нашего полка в этом учении принимали участие 2-й стрелковый батальон, батарея 120-мм минометов, батареи 45-мм и 76-мм пушек. Присутствовал командир 32-го гвардейского корпуса генерал-лейтенант А. И. Родимцев. После выполнения подразделением задачи он высоко оценил действия воинов и объявил благодарность всему личному составу, принимавшему участие в учениях.

В конце декабря полк снова принял участок обороны в первом эшелоне. По существу, нам пришлось вернуться на прежнее место.

* * *

В канун Нового года мне удалось встретиться со старшим братом Николаем. А произошло это так. Из писем, которые он присылал мне, удалось установить, что находится брат не так далеко, в артиллерийском полку, в одной из соседних с нашей дивизий. [207]

Я позвонил генералу Анциферову, рассказал ему об этом и попросил разрешения съездить в часть, где служил Николай.

- У меня ведь, товарищ генерал, и два других брата воюют, а вот где и живы ли - не знаю. А тут такой случай. Я за день обернусь.

- Даю сутки, - пробасил в трубку Иван Иванович. - Рад за тебя.

Разговор состоялся утром, а уже после обеда я обнимал Колю - старшего сержанта Науменко. За те почти пять лет, что мы не встречались, он сильно изменился, да и в военной форме я его никогда еще не видел. Нас в семье было четверо братьев. Николаю, старшему, когда умер в 1932 году отец, уже было 27 лот, и он, по сути дела, заменил всем нам, младшим, отца. Впрочем, и другие братья, Александр и Сергей, были чуть моложе Николая - один на год, другой на три.

Командир артиллерийского полка, такой же молодой подполковник, как и я, пошел мне навстречу и на мою просьбу отпустить Николая ко мне в гости денька на два ответил улыбаясь:

- Воюет Николай Андреевич хорошо, так что в виде поощрения даю ему отпуск на трое суток.

Погостил у меня старший брат, а потом вернулся в свою часть. Как водится, вспомнили мы родные места, маму, корили себя за то, что письма ей пишем нечасто. Мы тогда не знали, как и она, что Александр наш погиб еще в 1941 году, а от Сергея тоже весточек не было. И только после войны нам стало известно, что он не дожил всего месяц до победы - погиб в бою уже на подступах к Берлину.

Во время встречи с братом нахлынули воспоминания о своей жизни. Семья наша, когда я родился, жила в Ромнах, а в 1921 году переехала в село Локня, в 25 километрах от этого городка. Там была школа-семилетка, и я закончил ее в 1934 году. Решил поступить в Ромненский техникум механизации сельского хозяйства. Проучился два года, и что-то но приглянулось мне там. Короче говоря, «агрария» из меня не вышло, и подался я в город Ворошиловск (ныне он называется Коммунарск) к старшему брату Николаю, который жил там с семьей и работал на металлургическом заводе. Он-то и пристроил меня техником-нормировщиком.

Эта работа через год мне тоже надоела. И как ни стыдил меня Николай, взял я расчет на заводе и махнул в [208] Керчь. А зачем - и сам не знал. Устроился грузчиком в порту, несколько месяцев дышал морем, потом уехал в совхоз Багерово - опять вроде бы на село потянуло. Работал сначала счетоводом, потом меня выбрали председателем рабочкома (так тогда назывался местный комитет профсоюза).

Вот с этой должности и был призван в начале декабря 1939 года в армию. И поехал я далеко-далеко от теплого южного моря к морю студеному - в гарнизон под Архангельском. Службу начал в лыжном батальоне 33-го запасного стрелкового полка. Готовились мы воевать с финнами. Да не пришлось. Почти всех новобранцев направили на учебу в Житомирское пехотное военное училище. И новый, 1940 год мы встретили в Киеве, а 1 января уже были в Житомире.

Через год и четыре месяца наш батальон был переведен в Ростовское пехотное училище, и там, в Персиановских лагерях, под Новочеркасском, и приколол я себе на петлицы 15 июля 1941 года по два кубаря. Но об этом я уже упоминал раньше.

Не думал не гадал тогда, в начале Великой Отечественной войны, что стану кадровым военным, что офицерская профессия - на всю жизнь. А вот так получилось: полвека находился в строю Советских Вооруженных Сил. И горжусь этим!

К исходу 1944 года 5-я гвардейская армия создала на Сандомирском плацдарме глубоко эшелонированную оборону. Общая протяженность оборонительных рубежей по. фронту составляла свыше 50 километров. Все соединения, части и подразделения армии, в том числе и наш полк, прочно и надежно закрепились на своих позициях. Нам, командирам, было ясно, что усиленная боевая подготовка войск проводилась в целях решения стратегической задачи - крупного наступления, которое предстояло осуществить уже в 1945 году.

В ночь под Новый год, ровно в 24.00 по московскому времени, загудел фронт боевыми салютами. В сторону вражеских позиций били орудия, минометы, веером летели трассирующие пули из пулеметов, винтовок и автоматов. А офицеры палили из пистолетов. Все мы, участники Великой Отечественной войны, глубоко верили в то, что час победы уже недалек. Но за нее надо было еще воевать и воевать... [209]

Дальше