Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Глава 3.


Герои волжской твердыни

12 июня 1942 года 343-я стрелковая дивизия, совершив за неделю 350-километровый марш, влилась в состав 21-й армии, которая вела оборонительные бои на волчанском направлении. Полк занял оборону на рубеже Дегтярное, Максимовка. Тут и произошла наша первая встреча с войсками 6-й немецкой армии Паулюса.

30 июня ее ударная группировка перешла в наступление из района Волчанска на Острогожск, прорвала оборону 21-й и 28-й армий и за два дня боев, к исходу 2 июня, продвинувшись на 80 километров, вышла в район Старого Оскола и Вологконовки. Часть соединений нашей 21-й армии, в том числе и 343-я стрелковая дивизия, оказалась в окружении.

Мы, конечно, не знали тогда общей картины событий на фронте 21-й армии и, если говорить честно, то и о других полках нашей дивизии нам ничего не было известно: связь со штабом дивизии прекратилась после того, как мы получили приказ на отход с прежних позиций.

Через сутки полк оказался возле села Желобок. Хорошо помню его, укрытое садами и окруженное балками. Вошли мы сюда вечером, заняли оборону. Слева, по гребню одной из балок, 1-й батальон Николая Абухова, а справа, через овраг от нас, - 2-й и 3-й батальоны. За нашими позициями было большое пшеничное поле. Ночь прошла более или менее спокойно, если не считать орудийной пальбы где-то невдалеке от села. А на рассвете обнаружилось, что немецкие танковые и моторизованные подразделения обошли нас со всех сторон и отрезали от других полков. Об этом мы узнали от разводчиков, посланных подполковником Хильчевским к соседям справа и слепа. Везде они натыкались на гитлеровцев.

Я видел, как в атаку на нас пошли шесть вражеских танков. На НП вместе с мной и комиссаром полка Ибрагимовым находился в это время недавно прибывший в [51] пат полк на должность начхима младший лейтенант Попов, совсем молодой еще парень.

- Беги к Костину, - приказал я ему, - пусть свои пушки подтянет и поставит их на прямую наводку.

Попов козырнул и пулей вылетел из окопа. А через несколько минут батарея Костина уже открыла огонь. Артиллеристы подбили четыре бронированных машины, остальные две отошли.

Но к вечеру гитлеровцы снова пошли в атаку. И нам пришлось отступить. Оказались мы среди уже желтеющей пшеницы. В ней и укрылись от прицельного ружейно-пулеметного огня. Уж не знаю почему, но враг приостановил атаки, и мы получили кое-какую передышку. Говорю «кое-какую», потому что фашистские танки били по полю, и снаряды с корнем вырывали целые охапки пшеничных стеблей.

В этот момент мы и решили идти на прорыв. Я шел с одной из групп и, когда впереди показались гитлеровцы, крикнул «ура» и рванулся вперед, стреляя на ходу из автомата. Бойцы подхватили мой призыв и устремились за мной. Фашисты не ожидали, видимо, такого напора со стороны окруженного и разбитого, по их понятию, противника и, уклоняясь от рукопашной, попятились, ведя огонь на ходу.

Конечно, не обошлось без потерь и у нас: меньше половины личного состава осталось в полку, когда мы вышли из окружения.

4 июля остатки подразделений переправились через Дол и влились в состав своей дивизии в районе Лосева. Поскольку и другие части потеряли в наступательных и оборонительных боях немало личного состава и техники, дивизия нуждалась в доукомплектовании людьми, вооружением и боеприпасами. Мы практически полностью потеряли службу артиллерийского вооружения полка. Вышли из окружения только старший оружейный мастер М. И. Клюев, прибывший в полк еще при его формировании в августе 1941 года, и оружейный мастер С. И. Стребков - бывший слесарь одного из авиационных заводов в Воронеже.

6-7 июля в районе Бутурлиновки в наш полк были переданы более 400 человек - остатки 1052-го стрелкового полка 301-й дивизии, понесшей большие потери. К счастью для нас, в этом полку уцелела почти полностью служба артвооружения. Она и влилась в наш полк во главе с начальником артмастерской воентехником [52] Н. М. Коденко. Вместе с ним пришли старший артмастер Г. Д. Горваль, радиомастер А. М. Зезюкович, старший оружейный мастер П. М. Кравцов, старший химический мастер Н. С. Макаров и другие специалисты.

Пополнившись людьми и вооружением, наш полк, как и вся дивизия, получил приказ форсированным маршем преодолеть почти 300-километровый путь через Воробьевку, Алексеевскую, Михайловскую и передислоцироваться в город Фролове. Здесь мы дополнительно доукомплектовались людьми, вооружением и боеприпасами. Численность полка была доведена до 60-70 процентов штатного состава.

А через три-четыре дня дивизия получила приказ выдвинуться на 50-60 километров в юго-западном на-правлении от Фролове в район Клетской на Дону и заняла оборону на рубеже Козинский, Выездиновский, Мало-Меловская.

* * *

После отступления наших войск из-под Харькова, из Донбасса и оставления Ростова-на-Дону на южном крыле советско-германского фронта сложилась очень тяжелая обстановка. 28 июля 1942 года был издан приказ Народного комиссара обороны СССР ? 227. Помню, когда получили его в штабе полка и прочитали, мурашки у всех прошли по коже. Пожалуй, впервые за всю войну так откровенно оценивалась ситуация на фронте. Главный лозунг приказа «Ни шагу назад!» был понятен всем. Отступать дальше некуда. Позади Сталинград, Волга. Враг на Северном Кавказе. Приказ ? 227 был доведен до каждого бойца. В разъяснении его личному составу приняли участие все командиры и политработники. И он, конечно, сыграл свою мобилизующую роль. Люди как-то подтянулись, стали строже к себе.

В это время части дивизии вели усиленную разведку на правом берегу Дона. Выяснилось, что противник в нашей полосе оставил лишь незначительные силы для обороны отдельных пунктов, а главное ядро 6-й армии сосредоточивалось в районе Калача, в готовности к наступлению на Сталинград с запада. Этим воспользовалось командование 21-й армии и поставило нашей дивизии задачу форсировать Дон, занять плацдарм на его правом берегу в районе Кременской и выйти на верхние отроги балки Сухой Лог. Такой приказ был получен 1 августа, а в ночь на 2 августа началось форсирование реки. Первым [53] переправился 1153-й стрелковый полк, захватив к исходу дня высоту 174,1 и обеспечив переправу главных сил дивизии. Вместе с ним 1155-й стрелковый полк форсировал Дон в районе Мало-Меловской и овладел высотой 184,1. Наш полк форсировал реку в ночь на 3 августа и с ходу вступил в бой за овладение Мало-Клетской.

Захват нашими частями плацдарма явно встревожил гитлеровцев, и они уже утром 3 августа предприняли попытку отбросить нас за Дон. Атака пехоты и танков поддерживалась массированными ударами авиации.

В этот день мы подверглись и еще одной «атаке»: немецкие самолеты сбросили на плацдарм тысячи листовок. Было безветренно, почти полный штиль, как говорят моряки, и белые листки бумаги долго кружились в воздухе, прежде чем упасть на землю. Несколько листовок валялись и возле штаба полка. Я поднял одну. На одной стороне листка напечатан был призыв к бойцам 343-й стрелковой дивизии сдаться в плен, поскольку сопротивление, дескать, бесполезно, вот-вот де Советская Россия встанет на колени и попросит пощады у Германии. А на другой стороне был помещен портрет сына Сталина Якова Джугашвили, который, как заверяли авторы текста, уже находится в немецком плену и перешел на службу к фюреру. Это изделие гитлеровских спецслужб являлось также пропуском для сдачи в плен, гарантировавшим предъявившему его жизнь.

Принес я листовку в землянку штаба, протянул ее комиссару полка Ибрагимову:

- Вот, полюбуйтесь, Сабир Халилович, чего фрицы придумали...

Прочитал он текст, посмотрел на портрет и говорит мне:

- Примитивная пропаганда, Юра. Советский боец на нее никогда не клюнет. А портрет сына Сталина - это явная провокация. Даже если он и попал в плен, во что я не верю, то никогда не пойдет в услужение фашистам.

Уже много лет спустя после войны я узнал, что старший лейтенант Яков Джугашвили действительно был взят немцами в плен и погиб там и что Сталин отверг предложение гитлеровского командования обменять его на пленного немецкого генерала.

...Целый день шел бой. Но все атаки врага были отбиты. Дивизия удержала плацдарм.

Дрались воины ожесточенно. Особенно туго пришлось 1-му батальону, который оборонял высоту неподалеку от [54] Мало-Клетской. Враг обрушил на позиции подразделения ураганный артиллерийский огонь. Несколько позже налетели бомбардировщики. И наконец пошли танки. За ними устремилась пехота. Абуховцы не дрогнули. Они отсекли автоматчиков от танков, удержались на высоте. За один день бойцы батальона отразили три атаки вражеских танков, поддерживаемых артиллерией и авиацией.

В последующих боях этот плацдарм был расширен другими соединениями 21-й армии и удерживался до перехода советских войск в контрнаступление - до 19 ноября 1942 года. А нашей дивизии было приказано в ночь на 13 августа сдать свою полосу обороны 321-й стрелковой дивизии. К исходу 14 августа мы вышли на рубеж Ново-Григорьевская, хутор Яблоньский и заняли оборону. И здесь нам тоже пришлось вести кровопролитные бои.

* * *

Массовый героизм в битве на приволжских просторах стал нормой поведения советских воинов. Именно в этой связи я вспоминаю младшего лейтенанта Г. Гордиенко. Его взвод оборонял важную высоту. На позицию подразделения ринулись до 10 вражеских танков и до двух рот пехоты. Бой шел около двух часов. Гитлеровцы, оставив на высоте четыре сожженных танка и до сотни трупов, повернули вспять. Проведать храбрецов командир роты послал своего ординарца. Когда солдат вернулся, он слова вымолвить не смог: никого из взвода не застал в живых. Все 33 героя погибли, но не сдали врагу высоту.

Бессмертный подвиг совершил комсомолец сержант Власов. Его отделение отразило очередную атаку немцев. Он один остался в живых. Фашисты окружили его окоп. Пока были патроны, Власов хладнокровно и метко стрелял. Потом отбивался гранатами. А когда осталась одна противотанковая, он, зажав рукоятку, поднялся из окопа. Шесть фашистов бросились к нашему воину, чтобы взять его в плен. Но не тут-то было. Комсомолец Власов бросил гранату себе под ноги...

Не буду утомлять читателя описанием боев, которые полк вел в сентябре и октябре 1942 года северо-западнее Сталинграда. Мы отражали яростные атаки противника и сами контратаковали, стремясь улучшить свои позиции. Мы уже знали, что 12 сентября гитлеровцы подошли вплотную к городу, выйдя на одном из участков прямо к Волге. Знали и о том, как геройски сражаются [55] в Сталинграде бойцы и командиры 62-й и 64-й армий. Почти каждая сводка Совинформбюро начиналась тогда с боев в этой твердыне на Волге. И конечно, все хорошо понимали, что, оттягивая на себя часть вражеских войск, мы облегчаем тем самым трудное положение наших войск в Сталинграде.

Город, скрытый от позиций нашего полка высотами, горел. Черные тучи дыма висели над ним. А тот, кто побывал вблизи Волги, рассказывал нам, что на реке горела нефть, разлившаяся из разбитых барж и хранилищ.

С 28 сентября по 16 октября 343-я стрелковая дивизия сражалась в составе 24-й армии, а потом перешла в подчинение командующего 66-й армией.

29 сентября на позиции 1151-го стрелкового полка в районе Котлубани враг предпринял четыре атаки пехоты при поддержке танков. Главный удар гитлеровцы наносили по 2-му батальону, которым командовал лейтенант Нестеренко. Воины батальона при поддержке полковой батареи старшего лейтенанта Костина отбили все атаки и уничтожили при этом 4 танка. В тот день погиб лейтенант Нестеренко. Ему не было еще и 20 лет, он совсем недавно прибыл в полк, воевал смело и умело, пройдя за какие-нибудь два месяца путь от взводного до командира батальона. Правда, должен заметить, что в осенних боях под Сталинградом мы потеряли многих командиров, и такое быстрое продвижение по службе объяснялось еще и этим печальным обстоятельством.

* * *

В начале октября несколько дней подряд полки дивизии пытались улучшить свои позиции. Здесь вместе с нами вели бои 241-я и 114-я стрелковые бригады. Но успеха наши части не имели, сломить сильное сопротивление врага не удалось.

Об ожесточенности тех боев говорят такие факты.

7 октября наш полк продвинулся за несколько часов всего на 300 метров. И это после солидной артподготовки и трех налетов наших штурмовиков на вражеские позиции. В этот день отличился командир 7-й стрелковой роты лейтенант Лесовой. Он несколько раз поднимал воинов в атаку, был ранен, но не покинул поля боя. В штаб дивизии было доложено и о подвиге пулеметчика красноармейца Щенова. Из своего ручного пулемета он метко разил врагов, пока его оружие не вышло из строя. Тогда боец скрытно подполз к немецкому пулеметчику, [56] в единоборстве одолел его, завладел его оружием и продолжал вести огонь.

В это время я исполнял обязанности командира полка, поскольку подполковник Хильчевский был еще летом переведен на другую должность, а нового командира полка пока не назначили. Чуть позже Хильчевского убыл в распоряжение политотдела армии и наш бессменный комиссар Сабир Халилович Ибрагимов. Мне особенно трудно было расставаться с ним, поскольку год с лишним, с самого рождения 1151-го стрелкового полка, я с ним работал, что называется, рука об руку. Настоящий коммунист, он меня многому научил, особенно общению с людьми, преподал мне, как и другим офицерам штаба, уроки партийно-политической работы. Мы вместе с Сабиром Халиловичем оказались в купели боевого крещения полка в степях между Таганрогом и Ростовом, в одной лодке переправлялись через Дои в станицу Нижне-Гниловскую, вместе мерзли в снегу под Харьковом и глотали дорожную пыль жарким летом, когда отступали от Северского Донца до большой излучины Дона.

Вместо Ибрагимова комиссаром полка был назначен батальонный комиссар А. Н. Шкурин. Но он «прокомиссарствовал» недолго. 9 октября 1942 года был обнародован Указ Президиума Верховного Совета СССР об установлении полного единоначалия в армии и на флоте и упразднении института военных комиссаров. И стал А. Н. Шкурин заместителем командира полка по политической части. Я с ним обменивался мнениями по поводу введения единоначалия, и мы пришли к мысли, что эта мера необходима и своевременна. Надо сказать, что Алексей Николаевич до прихода на должность командира полка подполковника П. Р. Панского (а это случилось в начале декабря) никогда не подчеркивал по отношению ко мне свое старшинство и в звании (я только несколько месяцев назад сменил три «кубаря» в петлицах на капитанскую «шпалу») и в возрасте (ему было уже под сорок). Это был умный, очень тактичный, выдержанный политработник. И я очень сожалел, что мне пришлось поработать с ним всего несколько месяцев. В январе 1943 года Алексея Николаевича не стало... Но об этом я расскажу позже.

Уж раз я вспомнил о двух первых комиссарах полка, скажу и о том, что партийно-политическая работа велась в подразделениях непрерывно и целеустремленно. Ежемесячно пополнялись ряды коммунистов и комсомольцев, [57] особенно перед серьезными боями. В октябре 1942 года, например, в кандидаты и члены ВКП(б) было принято 26 бойцов и командиров.

При проведении партийно-политической работы учитывалось то обстоятельство, что личный состав полка был многонационален. Причем немало красноармейцев, призванных из союзных республик Средней Азии, слабо знали русский язык. При общении с ними незаменимым помощником был секретарь комсомольского бюро полка старший лейтенант Галиев, татарин по национальности. Он знал кроме русского и татарского казахский и узбекский языки. Хорошо помню, как на полковых митингах перед боем комсомольский вожак выступал подряд на четырех языках. У него в активе были комсомольцы, хорошо владеющие наряду с русским языком грузинским, азербайджанским, армянским. В политдонесениях в политотдел дивизии не раз упоминались в связи с воспитательной работой среди воинов нерусской национальности фамилии комсомольских активистов Ахмедова, Самбекова, Чалидзе, Петросяна...

Как уже говорилось выше, 16 октября 343-я стрелковая была передана в состав 66-й армии Донского фронта и в этой армии была «прописана» до конца Великой Отечественной войны. 66-я имела задачу активными действиями сковать противника, не дать ему возможности перебрасывать к Сталинграду подкрепления. Для выполнения этой задачи командарм А. С. Жадов приказал командиру нашей дивизии подготовить и провести ряд частных боевых действий с целью упрочения своих позиций. В этих боях, естественно, принимал участие и наш полк.

Особенно памятным для меня как врио командира полка оказался бой 20 октября в районе балки Копной и высоты 112,7. Погода в тот день была, прямо скажем, паршивая. Прошедший ночью дождь расквасил землю, с утра повалил мокрый снег. Наступать в таких условиях тяжело. Была проведена получасовая артподготовка, завершившаяся, как обычно, залпом «катюш». Вслед за этим наши «илы» группами по 5-6 самолетов штурмовали позиции врага. Казалось бы, успех атаки был обеспечен. Тем более что в боевых порядках пехоты шли танки Т-34. И опять, как и двумя неделями раньше, полки дивизии не смогли продвинуться больше чем на 200 - 300 метров. Почему? Огневые точки противника были подавлены лишь частично. Семь тридцатьчетверок подорвались [58] на минных полях: гитлеровцы успели снова заминировать проходы, проделанные нашими саперами. Короче говоря, вывод я сделал для себя однозначный: силы противника надо знать досконально, если хочешь добиться успеха в бою малой кровью.

Должен сказать, что в эти осенние месяцы в нашем полку, да и не только в нашем, сложилось довольно тяжелое положение со снабжением бойцов продуктами, а лошадей - фуражом. Дороги развезло. Автомобили застревали в грязи. И только на конных повозках можно было подвезти продовольствие.

В один из октябрьских дней группа бойцов транспортной роты во главе с политруком Дудниковым возвращалась с базы снабжения в полк. Везли продовольствие, боеприпасы. Колеса повозок вязли в липкой грязи, и обоз с большим трудом продвигался вперед. И люди, и кони устали безмерно и едва держались на ногах. Было решено выпрячь лошадей, дать им отдохнуть. А тут один из бойцов заметил, что кони разбрелись по полю, нагибают головы и что-то едят. Оказалось, что недалеко от проселочной дороги целое поле нескошенной пшеницы, правда, хлеб был полегший. Дудников осмотрел это поле и пришел к выводу, что за счет зерна и соломы вполне можно пополнить запасы полка в кормах. Об этом он и доложил мне, когда привел обоз в полк. Посоветовался я с замполитом, и решили мы создать спецгруппу по уборке зерна. Основное ядро ее составляли бойцы транспортной роты, поэтому сразу же это не совсем обычное дело я поручил старшине Ф. Ф. Митюре, потомственному хлеборобу. С несколькими бойцами он отправился по ближайшим селам с целью раздобыть вилы, грабли, косы, катки для молотьбы. Митюре повезло: он достал двое вил, трое граблей, сломанный каток, несколько кос, а самое главное - две неисправные сенокосилки. Из них кое-как собрали одну. И работа закипела.

Потом бойцы расчистили площадку под ток и там молотили пшеницу.

Несколько суток трудились люди на этом колхозном поле и убрали около десятка гектаров. Большим подспорьем для кормления лошадей стали зерно и солома, доставленные в полк.

* * *

25-ю годовщину Великого Октября мы встретили в окопах. Правда, представители со всех подразделений [59] были собраны на короткий митинг, на котором был зачитан праздничный приказ Наркома обороны И. В. Сталина. Выступившие на митинге парторг капитан Борозенец, помощник начальника штаба капитан Белоусов, командир отделения сержант Ипатов клялись сделать все возможное, чтобы не допустить захвата Сталинграда гитлеровцами.

Мы, разумеется, не знали тогда, что к этому времени Ставкой Верховного Главнокомандования был уже детально разработан план нашего контрнаступления под Сталинградом, как не знали и того, что представители Ставки генерал армии Г. К. Жуков, главный маршал артиллерии Н. Н. Воронов уже не один день работали в войсках Донского, Сталинградского и Юго-Западного фронтов, подготавливая это контрнаступление.

И вот 19 ноября в полк поступило обращение Военного совета Донского фронта.

«Теперь, - говорилось в этом обращении, - на пашу долю выпала честь развивать мощное наступление на врага... За время войны мы с вами закалились в борьбе, получили большой воинский опыт. К нам на усиление фронта прибыли новые части. Мы имеем все условия для того, чтобы наголову разбить врага, и мы это сделаем обязательно.

...Великая честь выпала сегодня нам - идти в сокрушительный бой на проклятого врага. Какой радостной будет для нашего народа весть о нашем наступлении, о нагнем продвижении вперед, об освобождении нашей родной земли!

Мы сумеем сокрушить вражеские полчища.

Вперед на врага!»{2}.

Обращение Военного совета фронта было доведено до всех бойцов и командиров на митингах, состоявшихся в подразделениях. Выступая на них, воины давали слово, что не пожалеют крови и самой жизни для разгрома гитлеровцев под Сталинградом.

День 19 ноября выдался холодным. Дул резкий ветер, перегоняя по полю снежную пыль, наметая сугробы. По небу плыли белесые тучи. Мы с помощником начальника штаба капитаном Н. Егоровым готовили роту лейтенанта В. Федоренко к захвату вражеского дзота, который бельмом в глазу торчал перед левым флангом полка. Из-за [60] этой сильной огневой точки, окаймленной густой сетью окопов, уже не раз разгорались бои. Но пока она оставалась в руках противника.

Бойцы роты, разделившись на три группы - штурмующую, захвата и резервную, выдвинулись на передний край. Артиллерийская батарея поддержки открыла огонь. Она била по опорному пункту почти каждое утро минут по десять - пятнадцать. Фашисты уже знали это и, чтобы избежать потерь, прятались в укрытия. Так они поступили и на сей раз и, как говорится, попали в ловушку.

Едва раздались первые залпы, все бойцы роты внезапно ринулись вперед, захватили не только первую вражескую траншею, но и позволили штурмующей группе приблизиться к доту. Когда гитлеровцы спохватились, было уже поздно. Эта оборонительная точка была взорвана. Контратака фашистов тоже не удалась.

Никогда не забыть мне боя за высоту 137,8. Было это за неделю до Нового года севернее Орловки. Здесь фашисты создали ряд опорных пунктов, оборудованных землянками на 4-8 человек. Землянки были покрыты шпалами, полуметровым слоем земли и броневыми листами, снятыми с подбитых танков. Оборона высоты была построена таким образом, что четыре линии окопов расходились от ее центра лучеобразно. Это обеспечивало взаимную огневую связь между опорными пунктами и давало возможность прикрыть перекрестным и фланкирующим огнем все подступы к ним.

В первой линии окопов находились пулеметы, во второй и третьей к ним добавлялись противотанковые орудия и 81-мм минометы. В глубине располагались огневые позиции артиллерийских орудий. Оборонял ее сводный батальон 92-го мотопехотного полка, который поддерживали артиллерия 60-й мотодивизии и танки 16-й дивизии.

Столь крупные силы гитлеровцы сосредоточили здесь потому, что высота 137,8 имела важное тактическое значение. Со взятием со у наших войск появлялась возможность просматривать и контролировать оборону немцев и дорогу, идущую от Орловки на Городище, Кузьмичи, совхоз «Опытное поле».

И вот наш 1151-й полк совместно с 1153-м полком получил задачу овладеть высотой 137,8. Начать атаку фашистских позиций было приказано 1-му батальону, которым продолжал командовать уже хорошо знакомый читателю Николай Абухов, ставший в боях на излучине Дона капитаном. [61]

Плечистый, среднего роста, с непокорным русым чубом, выглядывающим из-под каски, двадцатилетний комбат всем своим решительным видом внушал доверие бойцам, которые готовы были идти за своим командиром в огонь и в воду. Он считал золотым правилом наступательного боя слова великого полководца Суворова: «Быстрота и внезапность заменяют число». Тщательно изучив данные разведки, Абухов умело расставил силы, уточнил взаимодействие артиллеристов, пулеметчиков и автоматчиков, настойчиво внушал всем бойцам, что быстрота и натиск решают успех боя.

В ночь на 25 декабря разбушевалась непогода, усилился мороз, шел обильный снег, свирепствовала пурга. Еще затемно батальон скрытно подошел к исходному рубежу. На рассвете, разрывая густую пелену снегопада, мелькнули огненные снаряды «катюш». Следом ударили дивизионные пушки, застрочили по окопам врага пулеметы.

С первыми залпами «катюш» поднялись в атаку роты, чтобы нанести удар по врагу одновременно с флангов и с фронта. Короткими перебежками, падая и увязая в снегу, бойцы подтянулись почти к самому переднему краю. А когда батареи перенесли огонь в глубину, воины вместе со снежным вихрем ворвались в первую траншею. Командир полка послал меня в 1-й батальон, и я бежал вместе с Абуховым, ни на шаг не отставая от первой цепи. Слева, то догоняя нас, то забегая вперед, мелькал с красным флагом, заткнутым за ремень, старшина И. А. Кузьменко, В траншею мы буквально свалились на головы гитлеровцев с высокого бруствера. Выстрелы, удары, крики, ругань - все слилось в один яростный гул боя.

Первой ворвалась в расположение врага 2-я стрелковая рота во главе с лейтенантом В. С. Федоренко, который смело и решительно увлекал бойцов своим личным примером. Особенно удачливыми были автоматчики под командованием старшего сержанта Печерина, которые, наступая с левого фланга, первыми заняли блиндажи немцев и этим способствовали успешному продвижению следующей группы бойцов.

Впереди еще линия блиндажей. Каждый хорошо укреплен, приспособлен к обороне. По ходу сообщения к ближайшему из них подбирается пулеметный расчет сержанта Щеглова. Правее его вытягивает на бруствер свою бронебойку боец-коммунист Н. И. Канин. Это надежные [62] и опытные воины. За полтора года войны они много повидали, испытали, закалились. Где-то сзади доносится зычный бас сержанта Ивана Бездорожного. Он сам и его расчет - Костриченко, Поторов, Леонов, Матвиенко и Русинов - на руках подтягивают 45-мм противотанковое орудие. К ним на помощь бросаются пехотинцы. Совместными усилиями они перетаскивают пушку через траншею.

Я оглядываюсь в поисках связных. Абухов улавливает это и кричит:

- Ковтун, Гальченко, ко мне!

Связные появляются словно из-под земли. Я отсылаю их к артиллеристам с просьбой усилить огонь по немецким блиндажам. Через несколько минут разрывы наших снарядов становятся чаще и плотнее.

Вот уже позади и вторая линия блиндажей. Комбат и его заместитель по политчасти политрук Виктор Васильевич Кузин вместе со своими подчиненными уже прорвались на юго-восточные скаты высоты 137,8. Бойцы и командиры в одном порыве. Их не может остановить никакой огонь. Где-то сбоку назойливо строчит вражеский пулемет. Лейтенант Н. Р. Рудов, заместитель командира роты ПТР, не поворачивая головы и не отрывая взгляда от огненных вспышек пулеметных выстрелов, громко приказывает:

- Ружье, быстро!

В считанные секунды он из ПТР разбил станковый пулемет противника, чем помог абуховским автоматчикам двигаться дальше вперед. А когда фашисты двинули в контратаку три танка, лейтенант огнем из противотанкового ружья поджег один танк, другой подбил, а третий обратил в бегство.

Гитлеровцы во что бы то ни стало стремились сдержать натиск советских воинов. Когда враг снова усилил обстрел, пулеметная рота 1-го батальона под командованием старшего лейтенанта Ф. Г. Гаркуши споим массированным огнем быстро подавила и уничтожила огневые точки противника. Сам Гаркуша захватил в бою тяжелый пулемет и из этого трофейного оружия истреблял отступающих немцев. Его заместитель старший лейтенант Г. Д. Храмцев в самый горячий момент боя тоже сам лег за пулемет, метко подавил огневую точку противника да еще захватил трофеи - один ручной пулемет и 10 винтовок.

Метр за метром наши бойцы прогрызали вражескую [63] оборону. Пушки подтягиваются на прямую наводку. В этот момент стало известно о подвиге старшины роты И. А. Кузьменко. В разгар боя был тяжело ранен командир роты. Старшина принял командование на себя. Воодушевляя бойцов, он с развернутым красным флагом первым поднялся на высоту и так умело организовал оборону, что ни одна из вражеских контратак не достигла успеха.

К полудню противник подтянул резервы и двумя батальонами пехоты при поддержке танков навалился на наш левый фланг. Завязалась жаркая схватка. Наши пехотинцы отсекли вражескую пехоту от танков, остановили ее в глубоком снегу. С танками расправились артиллеристы, которыми командовали опытные командиры Костин и Радченко. Они подожгли десять машин. Остальные были остановлены огнем противотанкового дивизиона из глубины нашей обороны и отошли.

Когда высота была нами полностью занята, противник начал контратаковать полк при поддержке танков. 26 декабря во время одной из таких вражеских контратак был тяжело ранен отличившийся накануне командир пулеметной роты Гаркуша. Его заместитель, старший лейтенант Храмцев, принял на себя командование ротой, которая героически отразила 5 вражеских контратак. А Гаркушу вынес из-под обстрела пулеметчик красноармеец В. Д. Дмитриев.

Железную выдержку, удивительное бесстрашие проявил во время другой контратаки гитлеровцев командир отделения роты ПТР старший сержант А. Г. Гарковенко. Он не растерялся, когда на позицию подразделения ринулось несколько фашистских танков, а у бронебойщика осталось всего два патрона. Мгновенно оценив обстановку, он принял решение подпустить танки ближе и бить по ним наверняка, без промаха. Выждав, когда они подошли на дистанцию 100-150 метров, Гарковенко открыл огонь. Первым выстрелом он поджег один танк, вторым подбил другой.

Все попытки врага вернуть утраченные рубежи окончились провалом. В этом была немалая заслуга и бронебойщиков. Командир роты ПТР лейтенант В. С. Козлов умело расставлял силы, уверенно управлял огнем, при этом он сам вывел из строя пушку вражеского танка.

Вновь отличилась санинструктор Мария Кухарская, только что вернувшаяся в полк после излечения. Она была в гуще боев за высоту 137,8. 26 декабря, когда абуховский [64] батальон самоотверженно отбивал ожесточенные контратаки противника, Кухарская с риском для жизни вынесла с поля боя, предварительно оказав им медицинскую помощь, больше двадцати раненых бойцов и командиров.

Под Сталинградом прибыла в наш полк санинструктор Мария Похалюк. Черноглазая веселая украинка поспевала всюду. И в этом тяжелом бою она спасла более десятка жизней. Четкую и своевременную эвакуацию раненых умело организовал, проявив при этом личное мужество и бесстрашие, командир взвода санитарной роты полка старший военфельдшер А. Д. Некрасов.

Старший лейтенант М. Марциновский, вдохновленный подвигами воинов 1-го батальона, написал поэму «Абуховцы», которая была напечатана в нашей дивизионной газете «Героический поход». Есть там и такие строки, посвященные заключительному этапу боя за высоту 137,8:

Ведь здесь абуховцы,
один или двадцать -
неважно. Фашистам
вовек не прорваться!

Захват этой высоты лишил врага важного опорного пункта и обеспечил советским войскам возможность развивать наступательные операции по дороге на Орловку, Городище, Кузьмичи, совхоз «Опытное поле», разъезд Древний Вал и тракторный завод.

В эти зимние месяцы русский мороз устроил нам настоящий экзамен на прочность духа. И хотя бои были жаркими, бойцов и командиров донимала стужа. Ртутный столбик термометра редко поднимался за отметку -30°. К тому же в открытой, безлесой степи свободно гулял пронизывающий ветер. Единственное спасение от холода и ветра - землянки, наспех оборудованные самодельными буржуйками. Но чем топить их? О дровах и угле можно было только мечтать. Все, что могло гореть, в том числе и полусгнившую солому, выкопанную из-под снега, сожгли. Тогда мы начали топить толом. Да, да, толом, не удивляйтесь! Разламывали толовые шашки на небольшие куски и клали в буржуйку. И взрывчатка спокойно горела довольно жарким пламенем.

Пробовали топить и порохом из трофейных немецких снарядов. Сам снаряд вынимали из гильзы, а порох - длинные трубки - вытряхивали на пол землянки. Эти трубки крошили и понемногу подкладывали в буржуйку. [65]

Раздавался небольшой взрыв, но стенки печки выдерживали его. Правда, порох сгорал быстро и не давал столько тепла, как тол. К тому же хранить его в землянке было опасно: достаточно попасть на него даже огоньку от спички, и он взрывался. Такой взрыв случился и в землянке, где жили командир полка подполковник Панский, командир разведроты капитан Семенюта и я. Было это под вечер. Зашла к нам погреться санинструктор Мария Похалюк, дежурившая в траншее. В печке, как обычно, потихоньку горел тол, а метрах в трех от нее, на полу, лежали несколько трубок пороха. Семенюта, прикурив папиросу, нечаянно бросил туда спичку. Раздался взрыв. Отделались, правда, все легким испугом. И тем не менее командир полка запретил после этого пользоваться порохом из снарядов для отопления.

И питались мы в те тяжелые дни плохо. И не потому, что на складах не было продовольствия. Было оно. Но подвезти его было не на чем: почти все лошади в полку пали от бескормицы. А автомобилей у нас не было, Основной едой была перловая каша, которую еще в старой русской армии солдаты метко прозвали «шрапнелью». Хлеб и тот доставлялся с перебоями. Родники, из которых мы осенью брали воду, замерзли. И воду получали, растопив снег в котелках.

Но я могу засвидетельствовать, что и в таких условиях воины полка били врага яростно, стойко отражали его отчаянные атаки. Никто не ныл, не жаловался на лишения. Все честно и самоотверженно выполняли свой долг перед Родиной.

* * *

В январе разгорелись жестокие бои за балку Сату. Наступление велось медленно, от окопа к окопу, от блиндажа к блиндажу. Каждый захваченный нами опорный пункт незамедлительно закреплялся: устанавливались на прямую наводку орудия, оборудовались окопы для минометов, противотанковых ружей и пулеметов. Это позволяло нам успешно отбивать контратаки врага, удерживать за собой завоеванные рубежи. В этих изнурительных, изматывающих силы боях мы теряли своих боевых товарищей. Отважным офицером проявил себя в боях за балку Сату командир 1-й стрелковой роты старший лейтенант Д. В. Писарев. Под сильнейшим огнем противника он умело, тактически грамотно руководил своим подразделением, первым ворвался во вражеский блиндаж и захватил [66] в плен 5 немецких солдат. В ходе боя он был трижды ранен, но продолжал командовать ротон. Когда разрывом мины был убит пулеметчик, Писарев сам лег за ручной пулемет. Но вскоре вражеская нуля сразила бесстрашного офицера. Командование принял на себя старший лейтенант И. Н. Петремгвушвили, который смело и решительно повел бойцов в атаку.

19 января 1943 года, когда наступающие подразделения полка уже овладели восточными отрогами балки Сату и воины батальона успешно продвигались вперед, при отражении одной из гитлеровских контратак геройски погиб капитан Николай Дмитриевич Абухов. Случилось это в районе высоты 112,7, где у фашистов было 7 линий окопов на глубину до 3 километров. Батальон проник слишком далеко в оборону противника и оголил свой левый фланг. Туда-то и рванулись фашистские танки с десантом пехоты.

Абухов захватил с собой группу солдат и бросился навстречу десанту. Они успели добежать до отсечной траншеи. Три танка шли уступом прямо на них. За машинами - цепочки пехотинцев. Капитан огляделся: красноармейцы сноровисто разгребали снег, укладывали на бруствер гранаты и бутылки с горючей смесью. И он тоже разгреб канавку в снегу, приготовил гранаты. Томительны минуты ожидания. Все ближе гитлеровские танки. Вдруг в этот напряженный момент комбат услышал взволнованный голос Марии Кухарской:

- Как же сладим с ними, пушки-то нету...

Абухов резко бросил:

- Немедленно уходи отсюда!

- Гранаты возьми, - Мария открыла сумку, аккуратно положила у ног Абухова две противотанковые гранаты и, пригнувшись, молча отошла подальше.

Танки ударили по гребню отсечной траншеи, которая почерневшим, извилистым жгутом тянулась в тыл полка. Снаряды рванули мерзлую землю, вздыбили снег чуть правее и сзади цепочки бойцов. Пронесло. А танки все ближе и ближе. До них уже не более 50 метров. И тут пошли в ход гранаты. Передний танк, разматывая левую гусеницу, закружил на месте. Второй уже навалился передними катками на траншею и стал разворачиваться, чтобы проутюжить ее. В этот миг капитан Абухов и метнул на корму танка противотанковую гранату. Над машиной взметнулось черно-багровое облако. Николай удал на дно траншеи. К нему кинулась Кухарская. [67]

Она распахнула ватник комбата и зажмурилась: гимнастерка, продырявленная в нескольких местах, кроваво взмокла...

Третий танк не рискнул подойти к траншее. Отстреливаясь, он пятился к балке. В этот момент на отсечную позицию выкатили свои орудия противотанкисты. В коротком окровавленном полушубке Мария металась от одного раненого к другому. Из сумки белой лентой тянулся размотанный бинт. Усталость сгибала плечи девушки. Десятки воинов были ей обязаны жизнью. Своими руками она откапывала их из снега, перевязывала и на покоробленной от мороза плащ-палатке волокла с поля боя к блиндажам, к людям, к теплу. Подвигу, который совершила Мария Кухарская, нет равных. О ней слагали на фронте стихи и песни. Родина высоко оценила ее мужество, наградив за бои под Сталинградом орденом Ленина.

Вместо погибшего Николая Абухова командиром 1-го батальона был назначен старший лейтенант М. Ф. Ананенко. Коммунист с довоенным стажем, Михаил Федорович добровольно ушел на фронт с должности председателя райисполкома. Отличался он завидным хладнокровием и в самых драматических ситуациях боя никогда не терялся, действовал смело и решительно. В одном из первых боев под Сталинградом Ананенко был ранен в ногу, по в госпиталь идти отказался, хотя почти два месяца хромал. А чтоб легче было двигаться, он раздобыл где-то кавалерийскую шашку, вернее, клинок без ножен и ходил, опираясь на него, как на палку.

Таким он мне и запомнился: лихой пехотинец в ватной телогрейке (шинели под Сталинградом мы почти не носили), с обнаженной шашкой в руке.

* * *

Почти весь январь мы с боями преследовали отступающего противника. В трудных сражениях полк освободил Кузьмичи, совхоз «Опытное поле». Умело был осуществлен прорыв укреплений гитлеровцев 1-й стрелковой ротой, которой теперь командовал лейтенант П. И. Мельников. Под его руководством рота выбила немцев из 6 блиндажей, захватив при этом 16 пленных, в рукопашной схватке истребила 50 фашистов и захватила один тяжелый и 2 ручных пулемета. А 2-й стрелковый взвод под командованием младшего лейтенанта А. М. Мартынова выбил фашистов из 4 блиндажей. В этих боях [68] отличились и воины минометного взвода лейтенант А. Ф. Ильченко, и минометный расчет Н. И. Закутного. Лейтенант Т. М. Арбузов, заместитель командира минометной роты, бессменно корректировал огонь минометчиков.

Из январских сводок Совинформбюро нам было известно, что идут бои по прорыву блокады Ленинграда. И вот 18 января она была прорвана! Это был большой праздник для всего советского народа.

А 21 января мы узнали об изгнании немецко-фашистских захватчиков из Ставрополя, города, где формировался наш полк. В подразделениях состоялись митинги. Воины решили послать в газету «Ставропольская правда» открытое письмо своим землякам, в котором поздравили их с освобождением края и выразили надежду, что ставропольцы возродят к жизни города, села и станицы и внесут достойный вклад в экономику страны. А мы, заверяли земляков воины полка, будем громить ненавистного врага и не пожалеем ни крови, ни самой жизни для достижения полной победы над гитлеровской Германией.

Письмо подписали старшина Дорошенко, сержант Теряев и красноармеец Гальченко из Петровского района, младший сержант Куцевалов из Благодарненского района, капитан Борозенец и красноармеец Ширяев из Красногвардейского района, красноармеец Прохода из Ново-Александровского района, ефрейторы Ковтун и Черненко из Апанасенковского района, старший лейтенант Пирогов и красноармеец Можаев из Нагутского района, другие ставропольцы.

Памятным для воинов полка был день 26 января. В этот день у Мамаева кургана соединились войска 21-й и 62-й армий Донского фронта, расчленив тем самым окруженную группировку немецко-фашистских войск на две части, северную и южную. Мы доколачивали северную.

23 января 343-я стрелковая дивизия нанесла главный удар в направлении Орловка, Сталинградский тракторный завод. Через несколько дней мы вплотную подошли к развалинам заводских корпусов.

Вот они, искромсанные бомбами и снарядами, обожженные огнем, молчаливо поднявшиеся над землей черные, горестно изломанные скелеты. Больно смотреть не только на израненных, искалеченных войной людей, больно смотреть и на здания, превращенные в руины, на землю, обезображенную воронками, скопами и траншеями. [69]

Все это противоестественно, направлено против самой жизни, человеческого существа.

Полк занял позиции по гребню балки со странным названием Мокрая Мечетка. В балке, в избушке, оборудовали КП, а НП вынесли на гребень. В тот день мы сидели втроем на командном пункте - подполковник Панский, майор Шкурин и я. Обговорили, как нам штурмовать большое трехэтажное здание, видимо, бывший административный корпус Тракторного завода. Надо было создать штурмовые группы, определить огневые средства поддержки атаки.

- Вот ты этим и займись, Юрий Андреевич, - сказал мне командир полка, - а мы с комиссаром на НП пойдем. Оттуда виднее, что и как делать, да и за немцами заодно понаблюдаем.

Не прошло и часа, как зазвучал телефонный зуммер. Я снял трубку, нажал рукой на клапан.

- Беда, товарищ капитан, - узнал я взволнованный голос начальника разведки капитана Белоусова. - Командир полка ранен, а замполит погиб.

400 метров, отделявшие НП от командного пункта, я преодолел за несколько минут, благо в снегу была уже проторена тропинка. Взору открылась печальная картина. Блиндаж наблюдательного пункта был разворочен взрывом снаряда. На земляном полу лежали Панский и Шкурин. Командир полка был в сознании, он получил ранение в ногу, а на тело замполита страшно смотреть: обе ноги до колен были оторваны, лицо залито кровью. А рядом валялся пистолет. Позже мы выяснили: Шкурин был после ранения жив, но пустил себе пулю в висок. Или мучений не выдержал, или калекой не хотел оставаться... Погиб верный мой фронтовой товарищ, которого любили в полку за справедливость, мужество, внимание к людям. И опять стал я врио командира полка. Но ненадолго. А Шкурина заменил батальонный комиссар И. Г. Безухов.

* * *

Утро 2 февраля было морозным, по-зимнему сумрачным. Сквозь маленькие обмерзлые оконца избушки, прилепившейся на склоне балки Мокрая Мечетка, где разместился штаб нашего полка, неохотно сочился рассвет. В избушке пришлось зажечь коптилку. Тонкий подрагивающий огонек замерцал над грубо сколоченным столом, вокруг которого на шатких поскрипывающих скамейках [70] сидели мои товарищи - помощники начальника штаба полка капитаны Л. К. Саморуков, А. П. Ишков и начальник разведки капитан А. А. Белоусов.

В неярком свете коптилки лица моих товарищей кажутся старше, суровее. Как всегда спокойно, смотрит голубыми глазами Алексей Саморуков. Он обладает удивительной способностью сохранять выдержку, самообладание в любых условиях, даже тогда, когда земля вокруг рушится от разрывов бомб и снарядов.

Рядом с Алексеем нетерпеливо ерзает на скамейке Анатолий Белоусов. Чувствуется, ему не сидится на одном месте. Деятельная живая натура Анатолия требует движений, действия. В черных волосах капитана поблескивает седина - память о рейдах в тыл врага.

Старше нас всех Александр Ишков, который среди грубоватого фронтового люда славится своей вежливостью, корректностью. При нем даже самые заядлые острословы не решаются употребить круто посоленное выражение.

Белоусов, отогнув рукав ватника, смотрит на часы: восемь. Через два часа нашему полку приказано атаковать фашистов, засевших в развалинах Тракторного завода.

- Проклятые гансы! - Анатолий вскакивает со скамейки и оказывается у окошка, покрытого пушистым налетом инея. - Какого... черта они здесь уперлись, как бараны?

Мы целиком разделяем негодование товарища. Уже всему Сталинграду известно о капитуляции Паулюса. Группировка фашистов, окруженная в южных районах города, сложила оружие. И только здесь, на севере, засев в руинах Тракторного завода, гитлеровцы продолжают отчаянно сопротивляться.

На что они надеются? Кольцо наших войск намертво обхватило остатки 6-й немецкой армии. Им некуда деться. Самое разумное сейчас для них - сдаться. Каждый лишний час сопротивления только увеличивает число жертв - от наших бомб и снарядов, от жестоких морозов, от голода. Много позднее мне довелось прочитать к одной книге, что гитлеровские офицеры получали в Сталинграде по 150 граммов хлеба в сутки, солдаты - по 50. Зачастую и эта мизерная норма урезывалась наполовину. Питались кониной - мясом замерзших лошадей. [71]

Еще в начале января над позициями гитлеровцев были разбросаны с самолетов тысячи листовок с «Обращением к солдатам и офицерам немецкой армии, окруженным в районе Сталинграда». Его подписали командующие Сталинградским и Донским фронтами генерал-полковник А. И. Еременко и генерал-лейтенант К. К. Рокоссовский. «Немецкий солдат, сдающийся в плен в безнадежном наложении, - говорилось в обращении, - совершает не поступок позора, а акт благоразумия».

Советское командование искренне стремилось предотвратить массовые, бессмысленные жертвы. И не наша вина, что гремели бои, лилась кровь. С упорством фанатиков гитлеровское командование требовало от своих потрепанных вояк одного: сражаться. Не надеясь на силу приказа, фашисты ужесточали репрессии. Исступленной, звериной злобой наполнены строки документа, найденного среди бумаг разгромленного штаба одного из гитлеровских корпусов: «Каждый, кто попытается капитулировать, будет расстрелян! Каждый, кто выкинет над окопом белый флаг, будет расстрелян! Каждый, кто поднимет сброшенный с самолета хлеб и колбасу и не сдаст их, будет расстрелян!»

В это же время по окруженной группировке был отдан не менее людоедский приказ: «Раненым и больным не выдавать больше ни грамма продовольствия».

И в это же время но личному распоряжению Геббельса все радиопередачи для солдат и офицеров армии Паулюса, гибнущей в сталинградском котле, в обязательном порядке заканчивались песней: «Вслед за декабрем всегда приходит снова май». Трудно придумать более чудовищную, более циничную насмешку над людьми, обреченными на мучительную гибель среди чужих, полыхающих огнем и ненавистью руин.

Ничего не помогло - ни яростные попытки вызволить из окружения войска 6-й армии, ни угрозы расстрела, ни сентиментальные песенки. В плен стихийно сдавались и отдельные солдаты, и батальоны, и даже полки. Те самые, что под громы победных оркестров вступали в Брюссель, маршировали по Парижу. Те самые, что предавали огню города Югославии и Греции, проливали кровь мирных польских крестьян, принесли горе на советскую землю.

Стойкость и мужество советских воинов отрезвили немало голов, затуманенных бредовыми идеями о мировом господстве. Бессмысленность дальнейшего сопротивления [72] в конце концов признал и сам Паулюс, 30 января 1943 года произведенный Гитлером в генерал-фельдмаршалы. Через день он подписал приказ о капитуляции южной группировки гитлеровских войск.

А северная еще продолжала сопротивляться...

Многого мы не знали в те дни, многое стало известно лишь годы и годы спустя. Одно мы понимали тогда хорошо - гигантское сражение на Волге идет к концу. И каждый из нас горел желанием сделать все, чтобы приблизить дни победы, как можно быстрее очистить израненный город от фашистской нечисти.

... Мы еще раз проверили готовность к атаке. Вроде бы все предусмотрели, все прикинули. Но на войне как на войне - возможны любые неожиданности. Гитлеровцы превратили Тракторный завод в сильный опорный пункт. Развалины были буквально нашпигованы огневыми точками. Каждый метр земли, усеянный битым кирпичом и горелым железом, простреливался вражескими пулеметами.

А сил у нас было, как говорится, кот наплакал. В полку осталось всего несколько десятков активных штыков. На полнокровную роту не наберется. Бои в Сталинграде обошлись нам высокой ценой.

Боевые действия в городе значительно отличаются от тех, которые ведутся в полевых условиях. Высокие здания и другие сооружения, вплотную примыкающие друг к другу, заметно сужают обзор, сковывают маневр, усложняют действия приданных подразделений. Разрушенные дома, завалы на улицах, минно-взрывные заграждения, пожары расчленяют первоначально принятый боевой порядок атакующих подразделений на отдельные группы, которым зачастую приходится действовать самостоятельно.

Бои в Сталинграде привели к рождению новых приемов борьбы с противником. В условиях большого города наиболее эффективными оказались действия штурмовых групп и штурмовых отрядов. Их состав и структура зависели от характера атакуемого объекта, его величины, прочности обороны, боеспособности гарнизона. Все это влияло и на выбор средств поддержки атакующих подразделений.

Вот и на этот раз мы тщательно прикидывали своп возможности, стараясь максимально использовать все, что было в наличии. [73]

- Негусто получается, - озабоченно сдвинул брови Саморуков.

- Гранат побольше надо взять, - заметил Белоусов. - Гранатой немца из любой щели выковырнешь.

Ишков вышел и через несколько минут вернулся, неся в одной руке котелок с горячим чаем, в другой - буханку мерзлого хлеба.

- Чай - это хорошо! - оживился Белоусов и хитровато посмотрел на меня. - А чего-нибудь покрепче не найдется?

- Покрепче будет, когда доложишь, что твои разведчики дали фрицам прикурить как следует, - ответил я.

Под дружеские шутки быстро опустели кружки с чаем. Белоусов поднялся из-за стола первым.

- Я пошел на НП, - коротко произнес он уже другим, посерьезневшем голосом.

Мы молча посмотрели ему вслед. На минуту в избушке повисла тревожная тишина. «Увидимся ли после боя?» - подумал я. Те же мысли прочитал и на лицах товарищей. Война научила нас смотреть правде в глаза, какой бы жестокой она ни была. Можно разговаривать с другом, и через какое-то время увидеть его лежащим на земле с окровавленным виском, на котором уже не тают редкие холодные снежинки... И никто не знает, когда и с кем это случится. Капитан Анатолий Арсентьевич Белоусов прошел живым и невредимым сквозь пекло сражения под Сталинградом. Фашистская пуля нашла его на Днепре промозглой осенью 1943 года...

Почти одновременно поднялись из-за стола Саморуков и Ишков. В их глазах тоже не осталось и следа недавних шуток. На фронте я не раз был свидетелем, как даже самые закаленные, бесстрашные люди перед боем неуловимо менялись, словно отсекали от себя все лишнее, сосредоточиваясь мыслью на одном - ожидании первых, самых томительных минут атаки.

Неожиданно запищал телефон. Я торопливо снял трубку и услышал знакомый голос командира 1-го батальона старшего лейтенанта М. Ф. Ананенко.

- Товарищ капитан! - в голосе комбата пробивалась какая-то пока непонятная для меня радость. - У нас тут парламентер!

- Какой парламентер? - удивился я.

- Немецкий! Кажется, лейтенант. С белым флагом!

Вот так новость! Только что все мысли у меня были [74] заняты предстоящим боем, а теперь - этот парламентер.

Что ему надо?

- Немедленно доставить немца в штаб полка, - приказал я.

Очевидно, на моем лице было написано такое волнение, что Саморуков и Ишков разом воскликнули:

- Что случилось?

- Сам пока толком не пойму, - честно признался я. - Погодите, сейчас доставят немецкого парламентера. Послушаем, что он скажет.

Дверь избушки распахнулась, и через порог шагнул среднего роста худощавый немецкий офицер в изрядно потрепанной шинели. Несмотря на весьма плачевный внешний вид, он старался держаться подчеркнуто подтянуто - щеголеватым жестом отдал честь, звучно щелкнув при этом каблуками сапог.

Следом за немцем вошел политрук В. В. Кузин, заместитель командира батальона по политической части.

- Парламентер доставлен, товарищ капитан, - доложил он.

Я невольно задержал взгляд на немецком офицере. Было как-то странно видеть в нескольких шагах от себя безоружного врага. За время пребывания нпа фронте я привык, что всякий, кто носит фашистскую форму, стремится меня убить. Точно так же я привык, что нужно убивать каждого, кто принял вражеское обличье. Вопрос только в том, кто быстрее успеет это сделать.

И вдруг - мирная встреча в простой русской избе, за окнами которой разгорается ясное зимнее утро. От небольшой печки тянет уютным теплом. Так и видится, будто зашел на минутку добрый сосед, приготовился рассказать какую-то новость, сам ждет что-то услышать в ответ.

«Ах, война, что ты сделала, подлая?» - поется в одной послевоенной песне. Поется в ней о том, что мальчики надели солдатские шипели, до поры расстались со своей юностью, узнали совсем другую жизнь, так не похожую на прежнюю. Война круто переметала и судьбы людей, и встречи, и представления о мире.

И не в гостеприимной деревенской избе мы стоим, а в штабе нашего полка, и не дружескую беседу нам предстоит нести, а жесткий разговор о чьей-то жизни и чьей-то смерти. Лицо немецкого офицера внешне выглядит бесстрастным, но тревожный прищур глаз выдает напряженное беспокойство лейтенанта. Он примерно одних лет [75] со мною. Может, в одно время мы пошли в школу, корпели над учебниками, старательно исписывали листы тетрадей. Стоит передо мной в грязной прохудившейся шипели и с пугливым ожиданием смотрит на меня и моих товарищей.

- Слушаю, - резко оборвал я затянувшееся молчание.

- Имею честь сообщить вам, - торопливо заговорил немецкий лейтенант на довольно сносном русском языке, - что являюсь парламентером от командира двадцать четвертой танковой дивизии генерала фон Ленски. Он поручил передать русскому командованию, что дивизия согласна прекратить сопротивление, если...

- Какие еще «если»? - не выдержал я. - Сдаться в плен, и точка.

- Я исполняю приказ, - оправдывающимся тоном произнес парламентер. - Генерал фон Ленски заявил, что дивизия прекратит сопротивление, если... всем солдатам и офицерам будет сохранена жизнь, оказана помощь раненым и больным. Кроме того, мы просим сохранить нам награды, а также холодное оружие.

Далее лейтенант сообщил о том, что до нашего переднего края его сопровождал полковник, командир немецкого артиллерийского полка. Он остался в немецкой траншее, чтобы встретить и проводить к генералу фон Ленски представителя советского командования, которому будет поручено принять капитуляцию немецкой танковой дивизии.

Не мешкая ни минуты, я позвонил полковнику И. М. Водопьянову, командовавшему в то время нашей дивизией.

- Парламентера немедленно доставить в штаб дивизии, - выслушав мой подробный доклад, приказал комдив.

- А как быть с фон Ленски? - напомнил я. - Ведь он ждет ответа.

- Что, не терпится взять в плен немецкого генерала?

- Так точно! Быстрей надо с немцами кончать, товарищ полковник.

- Действуй по обстановке, - коротко произнес командир дивизии.

Я воспринял это как разрешение самому принять капитуляцию у немцев. Не скрою, хотелось взять в плен гитлеровского генерала. Да еще с приставкой «фон»! [76]

Видать, важная птица. В молодости все мы немного тщеславны. Сознание, что я, советский капитан, буду диктовать условия капитуляции фашистскому генералу, наполняло сердце горделивым волнением. В эту минуту я дан;е не задумался над тем, что идти придется не во дворец на дипломатические переговоры, а в самое логово фашистского зверя, где меня отнюдь не ждут с радушными улыбками.

Но была еще одна причина, более глубокая и важная, чем желание самому пленить фашистского генерала, которая заставила меня забыть об опасности. Я уже говорил, что всеми нами владела мысль: как можно быстрее разделаться с гитлеровцами. Как же я мог упуститъ возможность хоть на час, хоть на несколько минут приблизить окончание боев? Может, именно эти мгновения спасут жизнь кому-то из моих товарищей...

- Саморуков! Остаешься за командира полка, - приказал я своему заместителю, когда немецкий парламентер в сопровождении того же политрука Кузина был отправлен в штаб дивизии. - Я иду к немцам.

- Может, лучше мне? - предложил Саморуков.

- Успеешь еще, а пока не суйся поперед батьки в пекло.

- Одному-то идти несподручно, - с неудовольствием заметил Ишков. - Дело серьезное.

- Верно! - признал я правоту товарища. - Кого же взять с собой?

- Возьми автоматчика и одного офицера, - деловито произнес Саморуков. - Лучше всего - Клюева.

Я тоже подумал о нем - агитаторе полка старшем политруке Василии Васильевиче Клюеве. Все знали его как исключительно выдержанного, хладнокровного офицера, не теряющего присутствия духа в любых, самых трудных обстоятельствах. Он как нельзя лучше подходил для участия в переговорах с немцами.

Через несколько минут Клюев прибыл в штаб. Молча выслушав мое распоряжение, он скупо улыбнулся:

- Никогда раньше не видел, как принимают капитуляцию.

- Привыкай! - засмеялся я. - Глядишь, когда-нибудь тебя пригласят, как имеющего опыт, в Берлин, чтобы принять капитуляцию у самого Гитлера.

Нам хотелось верить, что победа под Сталинградом станет началом нашего решительного наступления, что конец войны уже не за горами. Первая надежда, в общем-то, [77] оправдалась. Произошел перелом в сознании всей мировой общественности, признавшей, что наше социалистическое Отечество победить невозможно, что сокрушительное поражение гитлеровцев у стен легендарного города-героя спасло весь мир от фашистского рабства. Помощник президента США Рузвельта Е. Стеттиниус писал: «Американский народ должен всегда помнить, что в 1942 году он стоял на краю пропасти. Если бы Советский Союз не держал фронт по всей линии, немцы оккупировали бы Англию, вслед за этим заняли бы всю Африку. Тогда бы им открылся путь и на Латинскую Америку». Мужество и беспримерная стойкость советских воинов, сломавших хребет фашистскому зверю в заснеженных приволжских степях, обеспечили мир и свободу миллионам людей на берегах Темзы и Амазонки, Нила и Миссисипи.

Что же касается надежды на скорое окончание войны, то с ней было не так-то все просто. Впереди нас ждали новые жестокие бои, новые километры фронтовых дорог, сотни дней и ночей, отделяющих от Великой Победы.

... В низком полутемном блиндаже нас встретил командир батальона старший лейтенант М. Ф. Ананенко. Вместе с ним был заместитель командира роты по политчасти политрук И. М. Смирнов.

Ананенко доложил об обстановке на участке батальона. По плану именно здесь предстояло нанести последний удар по гитлеровцам. Неожиданное появление немецкого парламентера внесло в него свои изменения. Причем довольно радостные.

- Ну, как там наш фриц? - улыбаясь, спросил меня политрук Смирнов, делая ударение на слове «наш». В батальоне, чувствовалось, гордились, что именно на их участке происходят такие важные события.

- Нормально. Отправили его в штаб дивизии. Пусть с ним там занимаются: кормят, поят, - с улыбкой заключил я.

- Думаю, этого ему сейчас не понадобится, - загадочно произнес Николай.

- Почему?

И Смирнов, посмеиваясь, рассказал, что парламентер, войдя в блиндаж, такими голодными глазами посмотрел на наших бойцов, приготовившихся завтракать, что кто-то из них по выдержал и сунул немцу кусок хлеба и котелок с кашей. У немецкого офицера дрогнуло лицо. Он бережно [78] взял в обмороженные руки хлеб и котелок и сдавленным голосом пробормотал:

- Русские - удивительный народ.

Да, удивительный. Враг, сложивший оружие, перестает быть для нас объектом мести. С ним и обращаются по-человечески. Никогда, даже в пору самых тяжких и суровых испытаний, советские воины не переставали быть гуманистами, людьми большого, доброго сердца.

Мы вышли из блиндажа, сопровождавший нас автоматчик повыше поднял палку с белым флажком, и мы поднялись на бруствер траншеи. Над нашими и немецкими окопами по-прежнему стояла непривычная тишина. Только где-то вдалеке, севернее нас, изредка раздавались выстрелы. Мы стояли во весь рост, и в ту минуту я сам себе показался каким-то странно выросшим, незащищенным. Так и чудилось, что стоит сделать хоть один шаг вперед, как тут же тишина взорвется треском пулеметных и антоматных очередей, разрывами гранат.

- Ну что же, двинулись, - преодолевая минутную слабость, сказал я товарищам.

Мы уже отошли от своих позиций метров на 70 - 80, когда из окопа навстречу нам вышел высокий, с настороженным лицом немецкий полковник. Он недоверчиво оглядел нас, ища взглядом знаки различия. Но одеты мы были одинаково - в телогрейки, ватные брюки, валенки. Одежда очень удобная для боевых действий зимой, но совершенно неприспособленная для парадного чинопредставления.

- Командир полка капитан Науменко, - вышел я вперед. - К нам прибыл ваш парламентер. Я уполномочен принять капитуляцию вашей дивизии.

Из-за плеча полковника выдвинулся какой-то человек в полувоенной форме и быстро заговорил по-немецки. Я понял, что полковник взял с собой переводчика. Они перебросились несколькими фразами, и переводчик, старательно выговаривая слова, произнес подобострастным голосом:

- Господин полконник убедительно просит посетить штаб его полка.

- Это еще зачем? - насторожился я. - Нам нужен генерал фон Ленски. Ведите к нему!

Переводчик испуганно повторил мое требование по-немецки. На лице полковника отразилось замешательство. Он снова повернулся к переводчику. Тот внимательно выслушал длинную тираду и обратился к нам: [79]

- По заведенному у нас порядку господин полковник должен доложить господину генералу фон Ленски по телефону и получить разрешение на встречу с ним.

- Что за бюрократию здесь устроили! - в сердцах пробормотал я, но Клюев успокаивающе положил мне руку на плечо:

- Черт с ними! Что делать, если у них так положено. Пошли в штаб к полковнику.

Немцы повели нас по тропинке, петляющей между грудами битого кирпича, остовами сгоревших машин и сугробами, покрытыми толстым слоем сажи. Кое-где виднелись трупы. Мне невольно бросился в глаза один из них - на мерзлой земле лежал ничком немецкий солдат. Он широко раскинул руки, словно хотел захватить, унести с собой нашу землю. На миг у меня шевельнулось в душе мстительное чувство - никто не звал этого фашиста в наши края. Хотел нашей земли? Получай ее - мерзлую, задымленную, не захотевшую стать даже могилой для ненавистного захватчика.

Мы подошли к развалинам какого-то здания. Полковник молча прошел вперед, толкнул дощатую дверь, прикрывавшую вход в подвал. По ступенькам, покрытым наледью, мы спустились вниз. Под низкими сводами подвального помещения, куда с трудом проникал свет через узкие окна, было сумрачно и холодно. Немецкий полковник куда-то исчез. Следом за ним, потоптавшись, скрылся и переводчик.

Я огляделся. На грязном цементном полу лежали, сидели десятки раненых солдат. Со всех сторон слышались стоны, бессвязные выкрики, ругательства. В спертом воздухе нечем было дышать от запаха нечистот, гниющих ран и сгоревших тряпок.

- Довоевались, - зло сплюнул сопровождавший нас автоматчик.

Услышав звуки русской речи, несколько раненых, что были поближе к нам, насторожились, повернули головы в нашу сторону. Раздались угрожающие возгласы. Мне стало не по себе. Чего стоит кому-нибудь из фашистов, потерявших в этом смрадном подземелье человеческий облик, пальнуть в нас по злобе? Иди потом доказывай, что мы явились сюда с добрыми побуждениями.

А тут еще полковник как в воду канул. Не ловушка ли все это? Что же теперь делать? Я уже начал прикидывать, как нам безопаснее выбраться из подвала, если события примут нежелательный характер, когда из темноты [80] появился полковник в сопровождении переводчика. Тот еще издали помахал нам рукой.

- Все хорошо! Господин генерал фон Ленски ждет вас у себя в штабе.

И смешно было и досадно наблюдать все эти церемонии, что развели немцы вокруг очевидной необходимости прекратить сопротивление. Кому нужна эта жалкая игра в значительность, когда сотни и тысячи солдат умирают от ран, голода, свирепой стужи? Откровенно говоря, меня так и подмывало желание заявить немцам: «Кончайте канитель! Время не ждет!» И только опасение, что это может повредить делу, ради которого мы прибыли -сюда, удержало меня от крепких выражений по адресу хваленой немецкой педантичности.

С облегчением выбрались мы из подвала. После душного сумрака подземного убежища зимний солнечный день показался мне еще ярче, а морозный воздух - необыкновенно свежим и чистым.

Немецкий полковник снова пошел впереди. Минут через 10 - 15 мы оказались возле развалин дома, у которого стоял часовой. Он молча пропустил нас внутрь. Между разрушенными стенами виднелся вход в подвал. Мы спустились в него, и я увидел просторное, довольно чистое помещение. По нему, переговариваясь, ходили немецкие офицеры. Увидев нас, все они, как по команде, остановились и выжидающе замерли.

Из противоположного конца подвала неслышно появился невысокий щуплый генерал и направился прямо к нам. За ним понуро шли еще два генерала.

- Господин генерал фон Ленски, - почтительно представил его переводчик, но я уже и так понял, что перед нами командир той самой немецкой дивизии, которая готова сложить оружие.

- Кто вы? - спросил меня через переводчика фон Лепски.

- Командир полка, - ответил я сухо.

- Ваше звание?

- Капитан. От имени советского командования предлагаю вам прекратить сопротивление немедленно. Только в этом случае будут выполнены условия, о которых нам сообщил ваш парламентер.

Фон Лепски дернулся, но быстро овладел собой, только плечи его как-то безвольно поникли.

- За последний час обстоятельства изменились, - надтреснувшим голосом начал он. - Прекратить сопротивление [81] согласна не только моя дивизия, но и вся группировка наших войск, сосредоточенная в этом районе. Наш командующий генерал-полковник фон Штреккер желал бы знать ответ вашего командования.

Я озадаченно повернулся к Клюеву. Такой попорот событий никак не предусматривался нами.

- Надо поскорее сообщить нашим, - шепнул Василий Васильевич.

Как ни хотелось быстрее покончить со всеми формальностями, но Клюев был прав - необходимо известить наше командование о новых обстоятельствах капитуляции немцев.

- Я должен сообщить об этом командующему армией, - громко произнес я.

- Хорошо, - фон Ленски отрывисто кивнул.

Примерно минут через двадцать мы снова были в батальоне Ананенко. К моему удивлению, там нас уже ждал заместитель командующего армией генерал-майор М. И. Козлов.

- Как там фоны? - нетерпеливо спросил он. - Командующий очень интересуется делами с капитуляцией немцев.

Я подробно доложил обо всем, с чем мы столкнулись в немецких штабах.

- Набивают себе цену фашисты! - усмехнулся генерал Козлов и оживленно добавил: - Вперед, сталинградцы! Наша все-таки взяла!

...Генерал-полковник фон Штреккер, высокий, худой, с прыгающим от волнения кадыком на морщинистой шее, стоя навытяжку, напряженно слушал генерал-майора Козлова, который перечислял условия капитуляции и пригласил фон Штреккера следовать к командующему армией генералу Жадову.

- Разрешите мне взять с собой адъютанта? - нерешительно спросил Штреккер и поднял на генерал-майора Козлова слезящиеся водянистые глаза. Тот махнул рукой: мол, черт с вами, берите.

Когда мы вышли из штаба командующего северной группировкой гитлеровских войск, на улице уже строились колонны пленных немцев. На восток длинной вереницей тянулись солдаты и офицеры уже несуществующей 6-й армии.

Жалкий вид был у этих горе-завоевателей. Многие из них брели по дороге на Дубовку с отмороженными носами, ушами, закутанные в тряпье, в эрзац-валенках из соломы. [82] Только наша 343-я стрелковая дивизия взяла в плен 6796 гитлеровцев, из них 4 генерала, 12 полковников, 112 остальных офицеров, 510 унтер-офицеров.

В районе Тракторного завода дивизия захватила у врага 67 орудий разных калибров, 13 минометов, 8 шестиствольных минометов, 207 пулеметов, 30 танков, 6 бронемашин, 2 склада с горючим и боеприпасами и много другого вооружения и имущества.

* * *

Над Сталинградом было ясное, спокойное небо. Таким оно было впервые после 200 долгих дней и ночей великого сражения.

И надо же было такому случиться, что именно в этот день, 2 февраля, день, когда бои уже закончились, я получил третье, к счастью последнее, ранение на войне. А случилось это так. После того как я проводил генерала Козлова вместе с пленным немецким генералом фон Штреккером с участка полка, захотелось мне посмотреть на Волгу-матушку, пусть и снегом заметенную. Как-никак три месяца воевал возле нее, а в глаза не видел. Взял с собой автоматчика и пошел через развалины Тракторного завода. И только мы вышли на перекресток, откуда хорошо была видна Волга, только я обвел ее взглядом, раздался выстрел. Тут же мне обожгло правую ногу, и я упал. Подбежал автоматчик.

- Что с вами, товарищ капитан?

- Да вот, кажется, ранило, - говорю, а сам думаю: «Вот угораздило. В боях цел остался, а тут на тебе... Поистине: пуля - дура».

Перевязал мне красноармеец ногу, помог добрести до штаба ножа. А оттуда - в медсанбат. Там осмотрели рану, оказалось, что кости бедра не повреждены (хоть в этом мне повезло), по тем не менее хотели отправить в госпиталь. Попросил я соединить меня по телефону с командиром дивизии, доложил ему ситуацию, и тот разрешил мне остаться в медсанбате.

* * *

Погода в феврале 1943 года была на редкость суровой. Видно, не зря украинцы дали этому месяцу название «лютый». По просторам сталинградской земли дули пронизывающие, холодные ветры. Метель наносила высокие сугробы. Снег постепенно укрывал под своим покровом беспорядочно разбросанные по степи искореженные вражеские [83] танки, орудия и другую боевую технику, засыпал воронки от авиационных бомб и артиллерийских снарядов.

Непривычной была и воцарившаяся вокруг тишина, сменившая гул канонады, стрекот выстрелов, гремевшие почти беспрерывно на берегах великой русской реки в течение полугода.

Каждый из нас, фронтовиков, испытывал наряду с чувством гордости и морального удовлетворения ощущение какой-то физической облегченности, как будто после неимоверного напряжения удалось сбросить с плеч непосильный груз, грозивший раздавить тебя своей громадной тяжестью. Сердце ликовало, но его одновременно пронизывала и острая боль при виде дымившихся развалин большого, родного всем нам, советским людям, волжского города. Белизна снега резко контрастировала с черными дырами оконных и дверных проемов в разрушенных жилых домах и корпусах Тракторного завода.

Бои под Сталинградом были для меня серьезным испытанием не только потому, что они отличались своей ожесточенностью, упорством, необычайно трудными условиями, а главным образом потому, что долгое время мне пришлось выполнять обязанности командира полка - Панский был дважды ранен в боях и командовал всего две недели.

В медсанбате встретил я 25-ю годовщину Красной Армии. Этот праздничный день стал особенно памятным и радостным. Был объявлен приказ о награждении меня орденом Красного Знамени и присвоении воинского звания «майор». В армии и на флоте в это время были введены погоны. Так что в полк я вернулся (3 марта), уже имея их на плечах. Вернулся на свою должность - начальника штаба.

Должен сказать, что в боях под Сталинградом воины нашего полка, как и всех других частей, участвовавших в этой грандиозной битве на Волге, проявили массовый героизм. За отвагу и мужество орденами и медалями были награждены 152 бойца, командира и политработника.

24 февраля меня навестил в медсанбате старший лейтенант В. И. Дудников. Он и рассказал мне, как прошел праздник в полку и дивизии.

...На склонах Грачевой балки, прямо на снегу, из заиндевелых камней и комьев замерзшей глины были выложены большими буквами лозунги: «Да здравствует 25-я годовщина Красной Армии!», «Слава героическим защитникам [84] Сталинграда!». У штаба дивизии расчистили от снега большую площадку, в центре которой поставили впритык два грузовика с откинутыми Сортами.

К полудню воины всех частей и подразделений дивизии выстроились перед трибуной с развернутыми Боевыми Знаменами. Ровно в 12 часов раздалась команда «Смирно!». Командир дивизии генерал-майор М. А. Усенко обошел строй, поздоровался с бойцами, поздравил их с праздником и победой в битве под Сталинградом. Затем он поднялся на импровизированную трибуну, где уже находились заместитель командира дивизии по политчасти полковой комиссар В. Н. Смирнов, начальник политотдела дивизии батальонный комиссар А. К. Ткаченко, начальник штаба дивизии полковник И. М. Водопьянов. Все знали, что генерал-майор М. А. Усенко еще в годы гражданской войны за отвагу и смелость, проявленные в боях, был награжден двумя орденами Красного Знамени. Знали и то, что он считал своим долгом бывать среди воинов, стараясь все воочию увидеть, обладал добрым, поистине отцовским характером, оставаясь требовательным, волевым командиром. В своей короткой речи он отметил основные вехи четвертьвекового героического пути Красной Армии, призвал всех бойцов, командиров и политработников с честью пронести овеянные славой Боевые Знамена в грядущих сражениях. Он подчеркнул, что паша победа иод Сталинградом имеет огромное политическое и военное значение.

В морозном воздухе, многократно повторяемое эхом, разнеслось громкое «Ура!». Затем части и подразделения прошли мимо трибуны торжественным маршем.

Дудников принес мне и свежие номера дивизионной газеты «Героический поход». В одном из них было опубликовано стихотворение лейтенанта Я. Сатуновского «Сталинградский марш». Конечно, сейчас-то я понимаю, что это далеко не поэтический шедевр. Но в те дни, когда еще были свежи в памяти бои на сталинградской земле, стихи казались мне даже хорошими. Я приведу здесь несколько четверостиший этого марша.

Вспомним, братцы-сталинградцы,
про недавние дела,
как военная дорога
нас к победе привела.

Вспомним балку Родникову,
первый бой за высоту,
вспомним, как в метель и вьюгу
вышли к балке мы Сату.
[85]

Нелегка была дорога,
труден путь на Сталинград.
Слова тем, кто встретил гибель
так, как Абухов-комбат.
Через «Опытное поле»,
Кузьмичи и Древний Вал
к самым стенам Сталинграда
нас привел наш генерал.

Почти месяц наш полк находился на станции Иловля. Как и другие части дивизии, занимался боевой подготовкой. На занятиях особое внимание уделялось ускоренному освоению боевых навыков с применением огнестрельного оружия, приемов рукопашной схватки, общефизической подготовке нового пополнения. Полк укомплектовался личным составом. В дивизии были созданы учебные подразделения, куда назначались командирами офицеры и сержанты с большим боевым опытом. В своих воспоминаниях «Четыре года войны» Герой Советского Союза генерал армии А. С. Жадов справедливо отметил, что «эти меры впоследствии полностью себя оправдали... мы смогли значительно восполнить потери за счет собственных учебных подразделений»{3}.

Мы строили теперь боевую подготовку с учетом требований Боевого устава пехоты Красной Армии, поступившего в войска в конце 1942 года. В нем был учтен опыт боев в 1941-1942 годах и даны четкие рекомендации по организации как наступательного, так и оборонительного боя. В уставе были определены и конкретные обязанности командиров и штабов по управлению подразделениями в бою, по организации взаимодействия.

Наша 343-я стрелковая дивизия в начале апреля прибыла к месту своей повой дислокации - на станцию Хреновая.

В середине апреля 1943 года приказом Верховного Главнокомандующего 66-я армия была преобразована в 5-ю гвардейскую, а 4 мая, тоже по приказу Верховного, паша 343-я была преобразована в 97-ю гвардейскую стрелковую дивизию. А наш 1151-й стрелковый полк стал с того дня именоваться 289-м гвардейским стрелковым полком. К этому времени вернулся из госпиталя командир полка П. Р. Панский, ставший уже подполковником. Мы все вместе - командир полка, его заместитель по политчасти И. Г. Безухов и я - обстоятельно обсудили план проведения во всех подразделениях собраний, бесед, [86] посвященных преобразованию нашей дивизии и полка в гвардейские. Но сначала состоялся общедивизионный митинг.

Настроение у нас 5 мая было торжественно-приподнятое, чему в немалой степени способствовала и установившаяся теплая весенняя погода. Первым на митинге выступил командир дивизии генерал-майор М. А. Усенко. Он огласил приказ о преобразовании соединения в 97-ю гвардейскую дивизию, поздравил всех присутствующих с этим событием и выразил уверенность, что ее воины с честью будут носить имя гвардейцев, приумножать свои ратные подвиги и добьются вместе со всей Красной Армией окончательного разгрома ненавистного врага.

К этому времени все подразделения полка были полиостью укомплектованы личным составом, вооружением и боеприпасами.

Предстояли полые ожесточенные бои, и гвардейцы упорно к ним готовились. Роты учились штурмовать долговременную, глубоко эшелонированную оборону противника, изучали методы борьбы с новыми типами немецких танков и самоходных орудий. Штабы полка и батальонов изучали методы управления подразделениями во всех видах боя. Усилилась партийно-политическая работа в подразделениях. Партийные и комсомольские работники много внимания уделяли новому пополнению; рассказывали молодым бойцам о боевом пути полка и его традициях. Во всех ротах и батареях были укреплены ротные и батарейные партийные организации. [87]

Дальше