Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Глава XVII.

У последней преграды

I

Об укрепленном районе, преграждавшем путь к освобождению не только Моравской Остравы, но и всей Чехословакии, мы имели довольно общее представление. Однако и этого было достаточно, чтобы понимать: предстояли тяжелые бои.

Моравско-Остравский промышленный район Чехословакии расположён в южной части Силезской низменности, между Моравско-Силезскими Бескидами и Судетскими горами. Холмистая, большей частью лесистая местность с высотами от 200 до 425 м постепенно повышается к западу, к Судетам, и к юго-востоку, к Карпатам, а на севере постепенно переходит в равнину. На югозападе она тянется до так называемых Чешских ворот - своеобразного коридора в горах шириной 10-15 км, местами суживающегося до 3 км. Весь этот район изрезан неширокими лощинами и узкими долинами рек и ручьев, а также обрывистыми оврагами, что сильно затрудняет, а местами и вообще исключает движение войск вне дорог.

Характер местности был очень удобен для создания оборонительных рубежей. Правда, он благоприятствовал и выбору скрытых подступов к вражеской обороне, однако ограничивал свободу маневра наступающих, особенно танковых и механизированных соединений. Кроме того, продвижение на запад требовало преодоления Одры и ее правых притоков - Остравицы и Ольши. Если же еще учесть, что их пойма, особенно последней, сплошь изрезана мелиоративными каналами, то станет очевидной вся сложность рельефа местности, на которой нам предстояло наступать.

Описываемый район был подготовлен к обороне заблаговременно. Нам было известно, что вдоль чехословацкой границы с Германией и Польшей имелись укрепленные районы с обширной системой долговременных сооружений.

Впоследствии, после прорыва вражеской обороны, мы имели возможность увидеть их воочию. И помню, что когда мы вместе с А. А. Епишевым уже в конце апреля осматривали эти сооружения, то пришли к выводу: нам прорывать такую [551] долговременную оборону довелось впервые. Добавлю: в дальнейшем, подробно знакомясь с боевыми действиями наших войск на других фронтах, я обнаружил, что в годы войны с фашистской Германией всего лишь на трех участках пришлось прорывать мощную долговременную оборону. Одним из них был Карельский перешеек, другим - граница Восточной Пруссии, третьим - Моравско-Остравский район, на пороге которого и стояла ранней весной 1945 г. наша 38-я армия. Возможно, этот перечень неполон, но вряд ли можно его намного увеличить.

Так или иначе, нам предстояло преодолеть вражескую оборону, рассчитанную на длительное сопротивление. Несколько забегая вперед, расскажу, какой она предстала впоследствии перед моими глазами.

Подходы к Моравской Остраве с востока прикрывались тремя долговременными оборонительными полосами, проходившими вдоль упомянутых рек Ольша, Остравица и Одра, и одной с севера, на рубеже Троппау (Опава) - Моравская Острава. Здесь были построены железобетонные доты различных типов: пулеметно-артиллерийские с 6-8 амбразурами и пулеметные с 6, 2 и 1 амбразурами. Почти у всех было также по 2-3 пулеметных колпака, возвышавшихся над землей на 30-50 см.

Полоса состояла из четырех линий укреплений. На переднем крае в 500-800 м один от другого располагались 6-8-амбразурные капониры, а в промежутках между ними, через каждые 150-250 м, - 2-амбразурные пулеметные. Огонь из них велся на фланги и в тыл, причем огневая система была построена так, что подавление или уничтожение 2-3 рядом расположенных дотов лишь ослабляло ее, но в целом не нарушало.

Большие пулеметно-артиллерийские доты, имевшие от 6 до 8 амбразур, представляли собой мощные сооружения с 2,5-метровыми боковыми и 3-метровыми фронтальными стенами. Они были вооружены каждый двумя скорострельными 37-мм пушками, двумя спаренными и четырьмя одиночными пулеметами. В них, помимо казематов, имелись жилые комнаты для гарнизонов, вентиляционное и электрооборудование, водоснабжение, канализация, кладовые, телефонная связь. Вмещали такие доты 80- 100 человек. Малые доты с гарнизоном от 4 до 6 человек, вооруженных 1-2 станковыми пулеметами, являлись как бы дополнением к большим и имели задачу поддерживать их из глубины.

Все эти сооружения были тщательно замаскированы, и на расстоянии их нельзя было отличить от множества расположенных вокруг холмов. Соединялись они ходами сообщения. В 75- 100 м перед дотами были сооружены контрэскарпы с железобетонными опорными стенками. Их продолжением служили надолбы на бетонном фундаменте. Пространство между дотами и впереди контрэскарпов полностью простреливалось{323}. [552]

Эти укрепления были построены Чехословакией в 20- 30-х годах под руководством французских инженеров, имевших опыт сооружения линии Мажино. После печально известного Мюнхена, когда Чехословакию предали Гитлеру западные державы и ее собственное антинародное правительство, укрепленные районы были разоружены. Однако к описываемому моменту немецко-фашистское командование частично восстановило их» чтобы использовать в борьбе с наступавшими советскими и чехословацкими войсками, иначе говоря, для продления своего господства в Чехословакии.

Так вновь дали себя знать плоды предвоенной политики западных держав, способствовавшей осуществлению захватнических планов Гитлера, в том числе и в отношении Чехословакии. Вновь обернулось против этой страны и предательство ее национальной буржуазии, боявшейся собственного народа больше, чем фашистской агрессии.

Об этом думали мы с А. А. Епишевым, осматривая укрепления. Да, конечно, располагая такой долговременной оборонительной полосой вдоль своих границ, чехословацкий народ, несомненно, был в состоянии отразить первый натиск гитлеровских захватчиков и дождаться помощи Советского Союза. Этого не произошло потому, что помощь нашей страны была отвергнута. Буржуазия Чехословакии предпочла стать на колени перед поработителями, обнажив антинациональную, эксплуататорскую сущность своих классовых интересов...

Немецко-фашистское командование, восстановив к весне 1945 г. часть построенных укреплений, усилило их полевыми сооружениями. Они состояли из двух-трех линий траншей с проволочными заграждениями и минными полями. Первая траншея находилась в 100-150 м впереди дотов и была защищена проволочной сетью в 4-6 рядов на низких кольях, а местами спиралью Бруно.

Гитлеровцы далеко не случайно так основательно укрепили оборону подступов к Моравской Остраве.

Как известно, в результате январского наступления 1945 г. Красная Армия нанесла решительное поражение противнику на варшавско-берлинском направлении, очистила от гитлеровских захватчиков большую часть Польши, глубоко вторглась в пределы фашистской Германии и готовилась к нанесению завершающего удара.

Гитлеровские войска понесли огромные потери, и их стратегическое положение резко ухудшилось, о чем свидетельствовал выход Советских Вооруженных Сил на р. Одер, откуда оставалось всего 60 км до Берлина.

Полная победа над немцами теперь уже близка, - гласил приказ Верховного Главнокомандующего от 23 февраля 1945 г. В нем были подведены итоги успешной зимней кампании Красной Армии, в результате которой военные действия были [553] перенесены на территорию Германии и сорвано наступление немецко-фашистских войск против наших англо-американских союзников на Западе. Позади был славный путь от Москвы и Сталинграда, путь борьбы и побед в деле освобождения нашей Родины от захватчиков, впереди - завершение исторической миссии Советских Вооруженных Сил по разгрому гитлеровского рейха и избавлению народов от фашистского ига. Какой нужно было обладать мощью, чтобы все это осуществить! И нашлась такая сила. Ее дал своей Красной Армии советский народ, ведомый ленинской партией. Впереди нам сияла Победа, и советские воины шли к ней с огромным, не знающим преград наступательным порывом.

Боевой же дух немецко-фашистской армии под влиянием крупных поражений на советско-германском фронте резко понизился. Упала дисциплина. Вот что писал, например, командир 18-й моторизованной дивизии СС в своем приказе от 6 марта 1945 г.: «...За пять лет войны сильно понизилось качество нашего пехотинца и гренадера по сравнению с тем, которое было у нас, когда мы только впервые вступили в бой. Это объясняется тем, что пехотинец идет на позиции уже не будучи так хорошо обучен, с другой же стороны, что является основным и что нужно всячески искоренять в связи с многочисленными поражениями и связанными с этим отступлениями, пехотинец окончательно [554] потерял веру в себя и свое оружие. В последних боях эти недостатки обнаружились с особой ясностью»{324}.

Процесс разложения все глубже проникал в немецко-фашистскую армию. Об этом, в частности, свидетельствует и признание бывшего гитлеровского генерала К. Типпельскирха. Приводя один из фактов отхода частей СС без приказа, имевший место в районе Секешфехервара в Венгрии, он заявил, что это событие поразило «Гитлера точно гром среди ясного неба. Части использовавшихся в этом наступлении дивизий СС, в том числе отряды его личной охраны, на которых он полагался как на каменную гору, не выдержали: у них истощились силы и вера. В припадке беспредельного бешенства Гитлер приказал снять с них нарукавные знаки с его именем»{325}.

Катастрофическое положение сложилось и в экономике Германии. Падение добычи угля, выплавки чугуна и стали, производства проката и авиационного бензина привело к сокращению военной продукции. Выпуск танков с 723 в январе 1944 г. уменьшился до 447 в январе 1945 г., производство стрелково-артиллерийского вооружения и боеприпасов упало за тот же период на 50-60%.

Это обстоятельство в значительной степени объясняет мотивы, которыми руководствовалось вражеское командование, столь тщательно готовясь к обороне Моравско-Остравского промышленного района.

Он и в предшествующие годы был для фашистской Германии крупной базой производства вооружения. В Моравской Остраве и расположенных невдалеке от нее Цешине, Богумине, Карвинне, Троппау (Опава), Фриштате, Фридеке, Нов. Йичине работали десятки заводов металлургической, химической, машиностроительной, нефтеперегонной, электрокабельной и многих других отраслей промышленности, угольные шахты, текстильные и другие фабрики. Здесь гитлеровцы производили большое количество военной продукции.

Особое значение этот район приобрел для них к весне 1945 г., когда он оказался одним из немногих промышленных центров, остававшихся в их руках. И они делали все возможное, чтобы удержать его.

О том, какую роль отводил противник обороне Моравско-Остравского района, можно судить по показаниям пленных, захваченных нами в ходе операции. Так, они утверждали, что в начале марта в Моравскую Остраву приезжал Гитлер. Выступая перед командным составом, он требовал любой ценой удержать район и грозил строжайшими карами за отступление. Кроме того, 9 марта здесь был получен приказ Кейтеля, согласно [555] которому семьи сдавшихся в плен немецких солдат и офицеров подлежали суду.

А вот еще два показания. Фельдфебель штрафной роты 1-го танкового корпуса, взятый в плен 12 марта, сообщил:

«9 марта я слышал в моей роте речь политофицера, который сказал: мы стоим перед событиями решающей важности, и, если Богемия и Моравия не будут удержаны, война проиграна»{326}. Солдат 473-го пехотного полка 253-й пехотной дивизии рассказал: «4 марта командир дивизии генерал-лейтенант Беккер посетил наш полк и обратился к нам с речью. Он сказал, что от моравско-остравской земли зависит теперь 80% военного производства. Если вы отдадите Моравскую Остраву, - говорил он нам, - вы отдадите Германию»{327}.

Но надежды гитлеровцев были беспочвенны, а их политические маневры обречены на провал.

К тому времени, как и прежде, советско-германский фронт оставался основным во второй мировой войне. Именно здесь в жестоких сражениях решались дальнейшие судьбы мира. Советские войска рвали в клочья вражескую оборону, окружали и уничтожали крупные группировки противника. Были отрезаны и изолированы 26 дивизий в Курляндии, 27 - в Восточной Пруссии, окружены и уничтожены или уничтожались гарнизоны в Лодзи, Торуни, Познани, Шнайдемюле и Будапеште.

Соответствующей огромному вкладу Советского Союза в успешное развитие военных действий была его роль в антигитлеровской коалиции, которая за годы войны значительно окрепла. В описываемое время это отразилось, в частности, в совместно принятых решениях на конференции глав правительств СССР, США и Англии, состоявшейся в Ялте с 4 по 11 февраля 1945 г. Здесь были согласованы планы окончательного разгрома германского и японского агрессоров и определены основные принципы послевоенного устройства мира и международной безопасности.

Фашистская Германия стояла на пороге гибели. Чтобы ускорить ее, Красная Армия продолжала наносить мощные удары на всем советско-германском фронте, в том числе и на чехословацкой земле. Одним из них должна была стать Моравско-Остравская наступательная операция, имевшая в силу показанных выше обстоятельств серьезное военно-политическое значение. Осуществить ее предстояло нашему 4-му Украинскому фронту.

Ставка Верховного Главнокомандования усилила 4-й Украинский фронт двумя легкими горнострелковыми корпусами, переброшенными из района Мурманска, полностью укомплектованным механизированным корпусом и артиллерийской дивизией прорыва. Это должно было обеспечить успешное продвижение через промышленные районы Чехословакии к ее столице Праге. [556]

13 февраля командующий войсками фронта в докладе Верховному Главнокомандующему изложил свои соображения о последующих действиях войск{328}. Имелось в виду нанести удар с целью разгрома противостоявших сил, выхода на рубеж р. Влтава и овладения Прагой. Операция общей глубиной до 350 км должна была осуществляться в три этапа в течение 40- 45 дней. Первые два этапа намечалось провести на глубину 115-120 км каждый. На один из них отводилось 8 дней, на другой - 15. Наступать предполагалось через упоминавшийся промышленный район в обход Моравской Остравы с юга, далее на Оломоуц и, наконец, на Прагу.

Удар должны были нанести войска правого крыла фронта. Левому же предстояло активными действиями сковать вражеские войска и не допустить их переброски на главное направление. Наращивание удара в ходе третьего этапа операции возлагалось на резерв фронта - два стрелковых корпуса и одну танковую бригаду. Что касается механизированного корпуса, то планировалось ввести его в бой для развития успеха еще на первом этапе наступления. Был определен и ориентировочный срок готовности войск: 8-10 марта.

17 февраля Ставка утвердила этот план. А спустя еще шесть дней штаб фронта разработал директиву на первый этап наступления, возлагавшую на нашу 38-ю армию нанесение главного удара. Директива гласила:

«Основная задача армии, - нанося главный удар в направлении Моравская Острава, Границе, Оломоуц, выйти на рубеж Бениш, Берн, Оломоуц и овладеть Оломоуц.

Ближайшая задача армии - к исходу 4-го дня операции главными силами выйти на рубеж Вигштадтль, Одры, ст. Суходол. Овладеть Моравской Остравой.

Выполнение задачи осуществить следующим образом: группировкой в шесть стрелковых дивизий и трех стрелковых бригад прорвать оборону противника на участке Павловице, иск. Яжомбковице и, наступая на запад, к исходу первого дня наступления форсировать р. Ольша и овладеть рубежом Нерад, Немецка Лутыне, Дьетмаровице, Совинец.

С рубежа Нерад, Совинец наступать частью сил в направлении Надражи-Богумин, Петржковице и, обходя Моравскую Остраву с севера, выйти на рубеж р. Опава. Главными силами нанести удар между Моравской Остравой и Карвинна ц, обходя Моравскую Остраву с юга, к исходу второго дня наступления выйти на рубеж Витковице, Нова, Пасков.

В последующем наступать по основному направлению»{329}.

В директиве также указывалось, что после прорыва обороны противника на глубину 5-6 км в полосе армии будет введена [557] в бой подвижная группа фронта - 5-й гвардейский механизированный корпус под командованием генерал-майора Б. М. Скворцова. Ее продвижение нам приказывалось обеспечить всеми имевшимися огневыми средствами.

Напомню, что еще за пять дней до получения директивы на проведение Моравско-Остравской наступательной операции мною был отдан приказ о переходе армии к обороне. Войска нуждались в отдыхе и пополнении личного состава и материальных ресурсов. Одновременно соединения и части совершенствовали свои позиции и отражали попытки гитлеровцев вести разведку боем. Штабы организовали боевую подготовку, изучали противника, его оборону и намерения.

На подготовку операции отводилось 12-14 дней. За это время нам предстояло привести войска в соответствие с предстоявшими им задачами, осуществить перегруппировку и сосредоточение сил и средств. Срок, на первый взгляд, немалый. Однако мы уложились с трудом, что объяснялось неблагоприятными условиями погоды и поздним прибытием пополнения.

Конец февраля и начало марта, когда войска армии готовились к новой наступательной операции, обычно отличаются в этих местах сложностью метеорологической обстановки. Воздух постепенно нагревается, тают снега, всю местность неделями окутывают туманы, начинается паводок. Так было и на этот раз. Размытые грунтовые дороги резко осложнили перегруппировку и сосредоточение войск. Серьезные трудности возникли в таких условиях и при подготовке исходных позиций для наступления.

Полоса, в которой нам предстояло нанести удар, была узкой и имела слишком мало дорог с твердым покрытием. Это ограничивало районы сосредоточения соединений и движение транспорта. Для бесперебойного снабжения войск боеприпасами и горючим пришлось пойти на установление строгого режима использования дорог в период наступления. Был разработан график движения автомашин вслед за пехотой и танками, вводимыми в прорыв. Транспортные подразделения, водители и повозочные получили специальные инструкции.

Было определено, что в первые два дня наступления дороги с твердым покрытием будут использоваться только для движения боевой техники и автотранспорта с боеприпасами в сторону фронта. Что касается продовольствия, то личному составу на эти двое суток был выдан сухой паек. Эвакуация в тыл поврежденной техники запрещалась. Весь гужевой и вьючный транспорт, а также артиллерия на конной тяге могли передвигаться только по полевым и проселочным дорогам.

Особые ограничения были определены на первый день наступления, когда для транспорта действовали специальные пропуска. Даже раненых приказывалось вывозить только по проселочным дорогам, в связи с чем усиливалось медицинское обеспечение. [558]

К началу наступления в состав нашей 38-й армии входили все те же 52, 67 и 101-й стрелковые корпуса, которыми по-прежнему командовали генерал-майор С. М. Бушев, генерал-майор И. С. Шмыго и генерал-лейтенант А. Л. Бондарев, а также 127-й легкий горнострелковый корпус генерала Г. А. Жукова, 31-я и 42-я гвардейские танковые бригады полковников С. А. Хопко и В. С. Гаева, 24-я артиллерийская дивизия прорыва полковника Г. М. Джинчарадзе и ряд частей усиления. Кроме того, в полосе армии находились уже упоминавшийся 5-й гвардейский механизированный корпус генерал-майора Б. М. Скворцова и 95-й стрелковый корпус генерал-майора И. И. Мельникова, состоявший в резерве фронта.

Корпуса генералов Бондарева и Шмыго действовали в составе нашей армии уже в течение года. Корпус же генерала Бушева формировался еще на Курской дуге в составе 40-й армии, которой я тогда командовал. Временами он убывал на участки других армий, но с июля 1944 г. до конца войны оставался в 38-й.

Я упоминаю об этом потому, что имел возможность хорошо узнать личный состав этих соединений и их командиров, а это всегда играет далеко не последнюю роль при выполнении боевых задач. Личное знакомство, продолжительное общение, ясное представление о способностях и особенностях людей, знание их сильных сторон и недостатков облегчают подготовку, организацию и проведение операции.

Не могу в связи с этим не вспомнить то время, когда я командовал 1-й гвардейской армией под Сталинградом в 1942 г. Дивизии тогда менялись у нас так часто, что иного командира соединения приходилось видеть раз-другой. За месяц боев в составе армии успело побывать в разное время 27 стрелковых дивизий, причем некоторые из них - только по нескольку дней. Это определенно создавало затруднения в управлении войсками.

Впоследствии этот недостаток, общий для многих армий, постепенно устранялся, особенно начиная с Курской битвы. А с Львовско-Сандомирской наступательной операции основной состав, например, в нашей 38-й армии не менялся. Иногда лишь на тот или иной срок включались дополнительные соединения, которые убывали после выполнения отдельных задач.

Таким образом, накануне Моравско-Остравской наступательной операции наша армия имела стабильный состав. Это помогло и намного ускорило проведение многочисленных подготовительных мероприятий.

Среди них, как всегда, одно из важнейших мест занимала партийно-политическая работа в войсках. Она и на этот раз была направлена на всестороннюю подготовку к предстоявшим боям, проводимую в соответствии с задачами, поставленными перед Красной Армией в приказе Верховного Главнокомандующего от 23 февраля 1945 г. Этому посвящались проведенные во всех частях и подразделениях собрания партийного актива, [559] первичных партийных и комсомольских организаций, а также политзанятия со всем личным составом. Политработники организовывали встречи бывалых солдат с молодым, необстрелянным пополнением. Особой популярностью пользовались рассказы воинов, совершивших героические подвиги. Такие встречи действовали на молодежь зажигающе, рождали стремление столь же самоотверженно громить врага, ширили наступательный порыв войск.

Особенностью политической работы тех дней было то, что она отражали дыхание близкой уже Победы. Весь личный состав армии, всегда тщательно готовившийся к наступлению, на этот раз ждал его с особым нетерпением. Ибо видел в нем предвестие окончательного разгрома фашистской Германии, долгожданной Победы и установления мира на земле. Советский человек, бесстрашный воин в дни угрозы свободе и независимости социалистической Родине, в душе всегда остается мирным тружеником. Таким воспитала его Коммунистическая партия, таков человек социалистического общества. И потому понятны чувства, которые испытывали наши воины в те последние месяцы войны, когда во всем чувствовалось приближение Победы.

Вот почему и я, кадровый военный, не удивлялся, видя, какими глазами смотрели теперь наши воины на поля и заводы, через которые вели нас дороги войны. В этих взглядах я читал тоску по привычному мирному труду. Но, прежде чем вернуться к нему, нужно было, и это знал каждый советский воин, закончить другую работу, выпавшую на нашу долю, - тяжелую, кровавую, но неизбежную. К ней вынудил нас враг, жестокий и жадный до чужого, принесший нашему и другим народам неисчислимые страдания. Так пусть исчезнет этот враг - фашизм - с лица земли. И чем скорее, тем лучше для всех людей.

С еще большей ненавистью к врагу, с еще более страстным стремлением довершить его разгром готовились воины армии к наступлению.

Неизмеримую, неоценимую помощь продолжал оказывать нам тыл нашей страны, весь советский народ. Она заключалась не только в том, что прибывавшее пополнение, вооружение и все необходимое позволило восстановить боевую мощь нашей армии менее чем в две недели. Были еще и драгоценные треугольники писем. В них мы находили тоску разлуки и жалобы на тяготы войны, гордость своей родной Красной Армией и успехами тыла. Но главным во всех письмах, которые получали наши воины, был твердый и решительный наказ до конца разгромить врага и быстрее возвратиться с победой.

Эти письма были реальным воплощением единства тыла и фронта. Оно и поныне остается для нас предметом величайшей гордости нашей социалистической Родиной, нашей Коммунистической партией, выковавшей невиданное еще в истории единодушие народа и армии, общность их дум и чувств, их дел и [560] целей. А в дни, о которых здесь рассказывается, это единство было для всех наших воинов могучим источником воли к борьбе с врагом, к завершению его разгрома.

II

В такой атмосфере огромного подъема готовились мы к новой наступательной операции. К исходу 9 марта подготовка была закончена. В тот же вечер во всех частях были проведены митинги, на которых выступали члены Военного совета армии генерал-майоры А. А. Епишев и Ф. И. Олейник, начальник политотдела генерал-майор Д. И. Ортенберг, командиры и политработники, рядовые бойцы и сержанты. Разными словами все они говорили об одном: как бы трудна ни была поставленная нам задача, - она будет выполнена во имя быстрейшего окончательного разгрома гитлеровской Германии.

И хотя трудности оказались во много раз большими, чем представлялось всем нам накануне наступления, и преодоление их потребовало много времени и сил, все же в конечном счете воины 38-й армии сдержали свое слово.

На следующее утро войска армии, а также 5-й гвардейский механизированный корпус были уже на исходных позициях. Изготовилась к наступлению слева от нас и 1-я гвардейская армия. К тому времени в результате перегруппировки мы достигли некоторого превосходства в силах и средствах над противником. Однако на первых порах оно оказалось недостаточным.

Нам предстояло на стыке с 1-й гвардейской армией осуществить прорыв 7-километрового участка фронта двумя стрелковыми корпусами в составе шести дивизий, легким горнострелковым корпусом, имевшим две горнострелковые бригады. Наступление должны были поддерживать две танковые бригады и танковый полк. К исходу первого дня надлежало форсировать р. Олыпа и захватить на ее западном берегу плацдарм, продвинувшись таким образом на 23-25 км. На следующий день армии предписывалось частью сил обойти с севера и юга и окружить г. Моравская Острава. Подвижной группе фронта ставилась задача облегчить освобождение города, перехватив дороги, ведущие к нему с юго-запада.

Таковы были первоначальные задачи. Всего же первый этап должен продлиться, как я уже упоминал, 8 суток. Общий темп наступления на это время был определен в 15 км в сутки.

Еще в ночь на 10 марта, когда заканчивалась смена частей на переднем крае, дивизии первого эшелона провели интенсивную разведку вражеской обороны. И везде встретили сильное огневое сопротивление. Это должно было означать, что противник находится на своих позициях на переднем крае обороны и, не зная о готовящемся наступлении, не намеревается отводить [561] войска в глубину. Увы, очень скоро выяснилось, что это не так.

К утру 10 марта погода окончательно испортилась. Усилился западный ветер, небо затянули густые низкие облака, начался снегопад, забушевала метель. Видимость упала до 100-200 м. Прицельные приспособления, бинокли, стереотрубы - все забивало снегом. Не лучше обстояло дело с визуальным наблюдением, так как глаза слепил встречный ветер со снегом. Короче, наблюдение почти исключалось. Не могла действовать авиация, лишились возможности вести прицельный огонь артиллеристы, танкисты, минометчики и пулеметчики.

Как быть?

В 6. часов 30 минут утра на наблюдательный пункт армии прибыл командующий фронтом генерал армии И. Е. Петров. Встретив его вместе с членом Военного совета А. А. Епишевым и командующим артиллерией армии полковником Н. А. Смирновым, я доложил, что войска готовы к наступлению, но условия погоды не позволяют начать артиллерийскую подготовку. Она не принесет ожидаемых результатов, говорил я, так как огонь можно вести лишь по площадям, а не по целям. В заключение изложил просьбу: позвонить Верховному Главнокомандующему и попросить перенести срок наступления.

И. Е. Петров не согласился. [562]

- Сроки утверждены Ставкой, они окончательные, - ответил он. - Просить о переносе времени наступления не буду.

После этого он позвонил командующему 1-й гвардейской армией генерал-полковнику А. А. Гречко, который после доклада о готовности войск к наступлению подчеркнул нецелесообразность начинать артиллерийскую подготовку в сложившихся условиях. Прислушиваясь к разговору, я с теплым чувством подумал об Андрее Антоновиче Гречко: и ему опыт подсказывал необходимость отсрочки наступления, так что вдвоем нам, быть может, удастся убедить в этом И. Е. Петрова. К сожалению, командующий фронтом отклонил и просьбу А. А. Гречко.

Артиллерийская подготовка началась в запланированное время и, как мы и предполагали, не дала ощутимых результатов. Это стало ясно сразу же после того, как в 8 часов 55 минут дивизии первого эшелона перешли в наступление на фронте Павловице, Яжомбковице. Сломив огневое сопротивление противника на переднем крае обороны, они овладели линией траншей восточное железной дороги, а затем населенными пунктами Павловице, Голясовице, Яжомбковице. И все же за весь день продвинулись только на 3-4 км.

Перед нами был оборонительный рубеж, имевший в глубину три линии траншей. Особенность его заключалась в том, что в нем широко использовались группы строений или отдельные здания в качестве опорных пунктов и огневых точек, связанных общей системой огня и ходами сообщения. Погреба каменных и кирпичных зданий служили укрытиями живой силы от артиллерийского огня. Подступы к переднему краю были заминированы или прикрыты спиралью Бруно.

Противник умело использовал благоприятные для обороны условия местности. Оборонительные рубежи создавались за естественными преградами, а открытая местность впереди них хорошо простреливалась. Все это и обусловило напряженность боев.

Две танковые бригады, танковый и три самоходно-артиллерийских полка действовали в боевых порядках стрелковых войск, вместе с ними медленно прогрызали вражескую оборону, но полностью прорвать ее не смогли. Таким образом, не были созданы и условия для ввода подвижной группы фронта. В целом задачи первого дня наступления как нашей 38-й, так и 1-й гвардейской армиями не были выполнены. Наступающие войска достигли только незначительного тактического успеха, который не обеспечил даже улучшения исходных позиций для дальнейшего наступления.

При этом выяснились два тревожных обстоятельства.

В период артиллерийской подготовки огневая система противника не была подавлена, его силы и средства не понесли существенных потерь, управление войсками и связь не были нарушены. Это означало, что эффект от артподготовки, [563] проводившейся в условиях, когда невозможно было вести прицельный огонь, проще говоря - вслепую, был еще меньше, чем мы ожидали. Что касается авиации, то она вообще не смогла действовать по той же причине. Все это уже само по себе грозило срывом наступления.

Но обнаружилось еще и другое: к началу нашей операции враг отвел свои войска на вторую линию обороны, оставив на переднем крае лишь прикрытие. Таким образом, артиллерийская подготовка и не могла дать должного эффекта.

Более того, теперь стало очевидно, что противник имел сведения о времени начала нашего наступления. Как могло это случиться?

Крупным недостатком района сосредоточения войск была открытая местность, лишенная естественных прикрытий для маскировки. Это давало противнику возможность установить сосредоточение наших войск и определить подготовку наступления. И если наблюдение с воздуха ограничивалось неблагоприятной погодой, то оставалась другая возможность раскрытия врагом наших замыслов. Дело в том, что район был заселен преимущественно немцами, среди которых, несомненно, укрывались шпионы, специально оставленные для наблюдения за действиями наших войск.

Мы знали, что, отступая под ударами Красной Армии, противник повсюду на освобожденной нами территории оставлял свою агентуру для шпионской и диверсионной деятельности.

Многих из фашистских разведчиков удалось выявить, в частности, в ходе Ясло-Горлицкой наступательной операции и после ее окончания. Они выдавали себя за простых солдат, не успевших отступить со своими частями, или переодевались в гражданскую одежду и оседали в местных населенных пунктах. Были выявлены и агенты, засланные фашистским командованием уже после выхода наших войск на данный рубеж. Так, с 15 января по 28 февраля в тылу армии было задержано 747 вражеских солдат, 23 офицера, 125 агентов гитлеровской разведки - абвера и 37 человек из командно-оперативного состава полиции и карательных органов{330}.

Уже перед самым наступлением, в марте, было поймано 32 агента противника. А в г. Бельско-Бяла была обезврежена группа диверсантов в количестве 8 человек, пытавшихся подорвать электростанцию и водопровод. Наконец, в г. Дзедзице в течение нескольких дней работала вражеская радиостанция, передававшая сведения о сосредоточении наших войск и подготовке наступления.

Как свидетельствует журнал боевых действий 38-й армии, в поимке вражеских агентов самоотверженно помогали антифашисты из числа местных жителей. Например, 6 марта было [564] сообщено нашей службе охраны тыла, что в одном из домов в населенном пункте Микушовице (южнее Бельско-Бяла) скрывается некая подозрительная личность. Наряд красноармейцев, осматривая указанное здание, обратил внимание на то, что в одной из комнат был новый потолок, на котором еще не успела высохнуть краска. Проверка обнаружила, что потолок сделан буквально несколько часов назад: над ним и оказалось убежище, в котором прятался фашистский шпион. На чердаке этого же дома нашли еще и агента гестапо{331}.

Но вся ли агентура противника была выловлена? Не берусь ответить на этот вопрос утвердительно. Вполне вероятно, что если уцелел хоть один шпион, то и этого было достаточно для утечки за линию фронта сведений о подготовке наступления, добытых в полосе нашей или соседних армий либо в расположении полевого управления фронта.

Разведка 38-й армии действовала неплохо. Она постоянно захватывала «языков». Даже незадолго до наступления, 8 марта, были взяты пленные из состава 75-й и 253-й пехотных дивизий. В то же время в тылу противника действовали две разведгруппы инженерных войск - одна с 26 февраля по 5 марта, другая - со 2 по 8 марта. Но ни глубинная разведка, ни опрос пленных, ни наблюдения на переднем крае, ни, наконец, саперы, которые в ночь на 10 марта проделывали в минных полях противника проходы для атакующих подразделений, не обнаружили намерения вражеских войск оставить свои позиции на переднем крае обороны.

И все же враг произвел такой маневр.

Взятые в первый день наступления пленные дали показания, пролившие свет на подробности подготовки противника к отражению атаки. Вот некоторые из этих показаний:

«Вчера вечером, когда я находился в третьей роте, командиру роты было сообщено, что завтра утром, т. е. 10 марта, ожидается генеральное наступление русских. Командиру роты было приказано в 4 часа ночи уйти на вторую линию обороны, оставив впереди только заслон из одного или двух отделений».

«О наступлении мы были предупреждены вчера, и поэтому ничего неожиданного в нем для нас не было».

«9 марта в 24.00 было получено сообщение, что русские утром 10 марта начинают наступление. Нам было приказано к 4.00 по немецкому времени очистить первую линию, оставив в ней одно отделение»{332}.

Так мы узнали, почему ни действиями нашей разведки, предпринятыми до 8 марта, ни опросами захваченных в тот же период пленных не удалось выявить намерений врага. Это объяснялось [565] тем, что приказ об отходе на вторую линию траншей был отдан командованием противника только вечером 9 марта. Отвод же войск производился уже перед рассветом 10 марта.

Враг произвел его незаметно, воспользовавшись разбушевавшейся метелью, вероятно, как раз в то время, когда мы ожидали улучшения погоды и доказывали необходимость переноса в связи с этим начала наступления. Теперь стало ясно, что это не только избавило бы нас от необходимости вести малоэффективную артподготовку, но и позволило бы спутать расчеты противника, сорвать его план отражения нашего удара.

По-видимому, мы были недостаточно настойчивы. И потому, полагаю, вина за срыв наступления ложилась не только на командование фронта, но и на нас, командармов.

Итак, итоги первого дня операции были весьма скромны. Вместо прорыва на глубину 23-25 км войска армии вклинились в оборону противника на 3-4 км. Вражеские войска не были разгромлены. Все же наша ударная группировка еще обладала большими возможностями, и командующий фронтом приказал продолжать выполнение поставленной задачи. Но, прежде чем мы повторили удар, противник начал целую серию контратак. Первые из них были им предприняты в ночь на 11 марта. Утром контратаки участились. К противостоявшим войскам начало прибывать усиление с соседних неатакованных участков фронта и из глубины. Условия для прорыва вновь резко ухудшились. [566]

Возобновить наступление мы смогли только во второй половине дня 11 марта после 30-минутной артиллерийской подготовки. Но и теперь продвинулись только на 2-5 км.

Ограниченное количество дорог и неблагоприятные метеорологические условия по-прежнему не позволяли эффективно применить всю огневую мощь артиллерии и минометов, сосредоточенных на участке прорыва. Механизированный корпус, вытянувшись вдоль дорог, не смог использовать свои маневренные возможности и ударную силу. Так начали отрицательно сказываться неправильный выбор направления главного удара, время его проведения и потеря элемента внезапности.

До 18 марта включительно ударная группировка фронта продолжала наносить удары по врагу, но так и не смогла осуществить прорыв. Войска противника оказывали упорное сопротивление.

Следует отметить, что если к началу нашего наступления перед фронтом 38-й армии оборонялись в первой линии три пехотные дивизии - 75, 253 и 544-я, то в последующие дни вражеское командование вынуждено было перебросить сюда также 68-ю пехотную, 4-ю горнострелковую, 8-ю и 16-ю танковые дивизии из полосы нашего правого соседа. Противник продолжал непрерывно контратаковать силами пехоты с танками и самоходными установками. Только за четыре дня - с 12 по 15 марта - наши части отразили 39 контратак.

Ко всему сказанному о боевых действиях с 10 по 18 марта можно добавить, что, как они показали, план операции, разработанный фронтом, был недостаточно продуман, а в ходе его осуществления не учитывалось изменение обстановки. Намеченная к прорыву полоса не была сплошной. Между участками прорыва 38-й и 1-й гвардейской армий существовал 4-километровый разрыв, причем первая должна была прорывать оборону врага на левом берегу Вислы, а вторая - на правом, и ей, следовательно, в первый же день операции предстояло с ходу форсировать реку и продолжать наступление на юго-запад. Как уже отмечалось, не была парализована деятельность агентурной разведки противника, что лишило наступление важнейшего элемента - внезапности. Наконец, мы не взаимодействовали с войсками 1-го Украинского фронта, который готовился к проведению Верхне-Силезской наступательной операции и, начав ее 15 марта, завершил окружением и уничтожением вражеских войск.

Сделанное мною столь подробное описание недостатков начала Моравско-Остравской наступательной операции, на мой взгляд, необходимо, так как, кроме нее, ни на одном фронте в 1944 г., а тем более в 1945 г. не складывалась подобная ситуация, не срывалось столь неожиданно наступление. И этот неуспех, если знать его причины, тоже должен быть учтен при обучении войск и подготовке штабов. [567]

Причем я отнюдь не отношу перечисленные недостатки только на счет командования и штаба фронта. Командование и штабы армий, в том числе и я, тоже могли сделать больше как при планировании фронтовой операции, так и в части обеспечения внезапности наступления.

Об этом я и заявил тогда же, в середине марта, и в беседе с И. Е. Петровым и Л.З. Мехлисом, и во время телефонного разговора с генералом армии А. И. Антоновым.

В один из первых дней наступления, когда уже стало ясно, что оно сорвано, меня вызвали на командный пункт фронта. В домике, где жил И. Е. Петров, я встретил и члена Военного совета фронта генерал-полковника Л. З. Мехлиса. Обстановка была неофициальная. Мы сидели за столом, пили чай, беседовали непринужденно. Командующий фронтом попросил высказать свое мнение о причинах постигшей нас неудачи.

Я перечислил все то, о чем уже сказано выше. Особенно выделил неудачный выбор направления главного удара, напомнил, что не были учтены неблагоприятные метеорологические условия. На вопросы, которые были заданы и Петровым и Мехлисом, ответил, что целесообразнее наступать в районе, расположенном севернее ранее выбранного участка. И отметил, что хотя предлагаемое мною направление не является кратчайшим, тем не менее условия там более благоприятны. [568]

Конечно, я не мог не обратить внимания на то, что Л. З. Мехлис во время этого разговора делал записи в небольшом блокноте. Но лишь спустя несколько дней мне стало известно, что они нужны были ему для телеграммы в Москву.

Возвратившись к себе на командный пункт, рассказал обо всем этом членам Военного совета армии А. А. Епишеву и Ф. И. Олейнику, которые беспокоились в связи с моим внезапным вызовом на КП фронта. Все мы в те дни нервничали из-за срыва наступления. Что же касается предположений о более выгодном направлении главного удара, то оба мои собеседника согласились со мной. Так мы решили искать выхода из сложившегося положения. А выход мог быть один: найти пути и способы разгрома противника.

III

На следующее утро мы с А. А. Епишевым поехали на правый фланг армии, а оттуда добрались и до полосы соседней 60-й армии 1-го Украинского фронта. Там, у нашего правого соседа, мы по совету полковника И. С. Черных взобрались на вершину высоты 249,0, чтобы осмотреть местность. Мы увидели как раз то, что нам хотелось: почти совершенно ровную местность, слегка подымающуюся к юго-западу.

В полутора километрах к югу от высоты находился небольшой город Зорау. Он был невелик, но являлся узлом семи шоссейных и трех железных дорог, лучами расходившихся во все стороны. Еще ближе, непосредственно у скатов высоты, протекала небольшая речка. Ее долина до 500 м шириной представляла собой заболоченную местность с множеством искусственных прудов и прикрывала Зорау с северо-востока. Мы подошли к городу еще ближе, насколько позволяла линия фронта. Теперь от Зорау нас отделяло расстояние до 1 км. Отчетливо были видны улицы, тихие, спокойные. По ним неторопливо и так же спокойно расхаживали солдаты. Казалось, они не ожидали удара.

Между тем нанести его следовало именно здесь. Тем более что к северо-востоку от Зорау виднелся лесной массив, который мог обеспечить скрытное сосредоточение войск и техники.

Так возникла идея наступления в районе Зорау. Полагаю, что она пришла бы в голову и любому другому нашему командарму, окажись он на моем месте. А поскольку наступательные возможности войск армии и фронта в целом были далеко еще не исчерпаны, я изложил ее, а также результаты рекогносцировки генералу армии И. Е. Петрову. Имелось в виду нанести удар из названного района в направлении Лослау, Троппау с целью обхода Моравской Остравы с севера.

Необычность такого выбора заключалась в том, что удар следовало наносить через город с каменными строениями. В годы войны мы всегда стремились осуществлять прорыв на [569] равнинной и открытой местности, избегая населенных пунктов на переднем крае и в ближайшей глубине. Здесь же обстановка сулила нам успех в случае удара не в обход Зорау, а через этот город. Конечно, определенный риск тут был, но внезапность нанесения удара оправдывала его.

План был встречен благожелательно. Командующий фронтом обещал обдумать его и сообщить свое решение. Я же, не теряя времени, приказал штабу армии приступить к разработке плана перегруппировок и сосредоточения сил и средств на новое направление.

Тем временем бои на прежнем участке все продолжались, однако по-прежнему не давали результатов. Под утро 16 марта, примерно около 3.00, мне доложили: вызывает к аппарату Москва. Взяв трубку, я услышал голос генерала армии А. И. Антонова, незадолго до этого назначенного начальником Генерального штаба. В столь позднем или, если хотите, раннем вызове не было ничего удивительного, так как Ставка ВГК и Генеральный штаб в период войны работали и ночью.

Поздоровавшись, А. И. Антонов спросил о самочувствии и настроении. Я понял, что он стремится дать мне время, чтобы окончательно стряхнуть с себя сон, так как ему доложили, что я только что прилег отдохнуть. Но сон у нас всех в войну был чуткий: стоило открыть глаза, и его уже как рукой сняло. Выслушав мой ответ, А. И. Антонов приступил к делу.

- Верховный, - сказал он, - поручил мне переговорить с вами о причинах срыва наступательной операции фронта. Что могли бы вы сказать по этому поводу?

- Но я не располагаю данными в масштабе фронта, - ответил я. - Да и как же через голову командующего фронтом?..

- Генерал-полковник Мехлис прислал телеграмму с изложением ваших соображений, и товарищ Сталин хотел бы узнать о них подробнее.

Мне ничего не оставалось, как проинформировать А. И. Антонова о беседе с командующим и членом Военного совета фронта. Что касается причин неуспеха, то я повторил то, что высказал И. Е. Петрову и Л. З. Мехлису. Доложил и о том, что просил командующего фронтом о перенесении направления главного удара еще правее, в район Зорау.

- У противника, - сказал я, - силы там небольшие, оборона хорошо просматривается, местность менее пересеченная, чем на прежнем направлении. Наличие большого лесного массива гарантирует скрытное сосредоточение наших войск. Позволю себе высказать уверенность, что успех наступления из района Зорау будет обеспечен.

Генерал Антонов поблагодарил за информацию, вежливо простился и положил трубку.

А несколько часов спустя мне позвонил генерал армии И. Е. Петров. Он сообщил, что решил одобрить предложение [570] о нанесении удара из района Зорау в направлении Лослау, Троппау. Для осуществления этого замысла в состав 38-й армии передавались из резерва фронта 95-й стрелковый, 126-й легкий горнострелковый корпуса и 15-я штурмовая инженерно-саперная бригада. В нашей же полосе предстояло ввести в прорыв 5-й гвардейский механизированный корпус, который по-прежнему являлся подвижной группой фронта.

Мы сразу же начали подготовку к наступлению на новом участке. Правда, на следующий день оказалось, что сил у нас будет меньше, чем я предполагал. Ибо командующий получил распоряжение Ставки о передаче 5-го гвардейского механизированного корпуса 1-му Украинскому фронту.

Нетрудно было понять, что это решение не являлось результатом оперативной необходимости, ибо такое усиление мощного 1-го Украинского фронта вряд ли требовалось. Скорее всего, подумал я, Ставка усомнилась в способности командования нашего фронта умело, целесообразно использовать ударную мощь и маневренные возможности механизированного корпуса.

О недовольстве Ставки деятельностью командования фронта в те дни можно судить и по следующему документу:

«Лично Петрову и Мехлису.

Ставка Верховного Главнокомандования считает объяснения генерала армии Петрова от 17.3.1945 г. неубедительными и указывает:

1. Командующий фронтом генерал армии Петров, установив неполную готовность войск фронта к наступлению, обязан был доложить об этом Ставке и просить дополнительное время на подготовку, в чем Ставка не отказала бы. Но генерал армии Петров не позаботился об этом или побоялся доложить прямо о неготовности войск. Член Военного совета фронта генерал-полковник Мехлис сообщил в ЦК ВКП(б) о недочетах в подготовке и организации наступления только после срыва операции, вместо того, чтобы, зная о неполной готовности войск, своевременно предупредить об этом Ставку.

2. Командование фронта и армий не сумело скрыть от противника сосредоточение войск и подготовку к наступлению.

3. Штаб фронта был разбросан, и большая часть его находилась в 130 км от участка наступления.

Проявленное в указанных недочетах неумение подготавливать операцию и определило ее неуспех. Ставка последний раз предупреждает генерала армии Петрова и указывает ему на его недочеты в руководстве войсками.

17.3.1945 г. 18.30
Ставка Верховного Главнокомандования
Сталин
Антонов»{333}. [571]

Что же касается конкретного вопроса о передаче мехкорпуса 1-му Украинскому фронту, то последний, как подтвердилось впоследствии в результате моих бесед с И. С. Коневым, особой нужды в этом соединении не испытывал. Ведь он имел тогда, кроме общевойсковых, две танковые армии, да еще и три отдельных танковых корпуса.

Мы же не раз пожалели в дальнейшем, что лишились этого корпуса перед самым началом второго этапа операции.

Задачи 38-й армии теперь заключались в том, чтобы, прорвав оборону противника на узком участке, развить наступление в обход Моравской Остравы с севера. При утверждении этого плана Ставка потребовала, чтобы одновременно был нанесен и вспомогательный удар с прежнего участка прорыва - из района Ястшембе Гурне в северо-западном направлении, на Мощеницу, Скшышув. Кроме того, 67-й стрелковый корпус, оставаясь в своей прежней полосе, должен был войти в состав 1-й гвардейской армии, которой оттуда предстояло нанести удар на Фриштат.

Так пришло время расстаться с одним из трех «старых» корпусов нашей армии и с его командиром генерал-майором И. С. Шмыго. Прибыли же к нам два других корпуса - 95-й стрелковый и 126-й легкий горнострелковый. Командовали ими генералы И. И. Мельников и В. Н. Соловьев.

Наступлению в районе Зорау способствовали внезапность и благоприятные природные условия.

В течение марта вражеское командование еще более усовершенствовало свой рубеж обороны. Севернее Зорау он проходил по пологим скатам р. Руда, а южнее - по насыпи железной дороги, которая возвышалась на 2-2,5 м над заболоченным руслом реки. Насыпь являлась одновременно и противотанковым препятствием.

Передний край противника у Зорау тянулся за заборами городской окраины и определялся с трудом. Подступы же к нему преграждали минные поля и проволочные заграждения. Последними были перекрыты даже улицы. Там впереди противотанковых минных полей были проволочные заграждения, а позади - пулеметные гнезда. Вдоль тротуаров и во дворах гитлеровцы также установили противотанковые мины.

Таков был этот городок, казавшийся издали столь мирным и спокойным. Тишина на его улицах имела, оказывается, весьма простое объяснение: они были так напичканы минами, что о каком-либо нормальном уличном движении не могло быть и речи.

И все же в целом условия для прорыва обороны у Зорау были несравненно лучше, чем на прежнем участке.

Для прорыва были сосредоточены 95-й стрелковый и 126-й легкий горнострелковый корпуса. Первый из них усиливался чехословацкой танковой бригадой подполковника В. Янко, [572] а другой - 5-й гвардейской танковой бригадой. К участку прорыва была стянута также большая часть приданной и поддерживающей артиллерии.

Перегруппировка войск и занятие исходного положения для наступления не были замечены противником.

Утро 24 марта началось 45-минутной артиллерийской подготовкой и ударом нашей авиации. На этот раз они дали отличные результаты, которые, разумеется, нельзя было даже сравнивать с неудачной артподготовкой 10 марта. Об этом можно судить, например, по тому, что многие огневые точки, предназначавшиеся для прикрытия подступов и столь тщательно замаскированные на окраинах Зорау, были разрушены огнем нашей артиллерии, поставленной на прямую наводку.

После артподготовки через заболоченную долину пошли в атаку в полный рост стрелковые цепи, а также танки. Прорыв фронта и взятие города было осуществлено почти без потерь.

В тот памятный день к нам вновь приехал в качестве военного корреспондента мой старый знакомый - писатель К. М. Симонов. Везло же ему! Он попадал к нам всегда в сложный, трудный момент, а это, полагаю, как раз и нужно писателю. Рад был его приезду и я. Встреча с ним вновь напомнила и Сталинград, где в трудный час состоялось наше первое знакомство, и нелегкие бои весны 1944 г. в районе Городенки, когда он пробыл несколько дней в нашей 38-й армии. Правда, беседы в тот раз у нас были краткие, но зато он побывал в боевых порядках наступавших войск, где испытал весь жар боев.

Теперь он застал нас в самый разгар только что начавшегося наступления. И хотя в течение всего этого дня не выдалось и минутки, чтобы поговорить, мне показалось, что у нас на командном пункте он и без того нашел пищу для своего журналистского блокнота.

Наши атакующие части сравнительно быстро сломили сопротивление противника. К концу дня они очистили от врага 20 населенных пунктов, в том числе г. Зорау. На главном направлении 95-й стрелковый и 126-й легкий горнострелковый корпуса в тот день продвинулись на глубину до 7 км, [573] а 101-й стрелковый корпус на вспомогательном направлении - на 4 км. Не смог продвинуться вперед лишь левофланговый 127-й легкий горнострелковый корпус.

Следующий день начался наступлением по всему фронту после 20-минутной артиллерийской подготовки. Сразу же выяснилось, что за ночь вражеское командование подбросило в полосу нашей армии 8-ю и 19-ю танковые дивизии. В связи с этим сопротивление усилилось. Одновременно противник активизировал свои действия в полосах 1-й гвардейской и 18-й армий, что в сущности также имело цель ослабить натиск нашей ударной группировки путем отвлечения части ее сил на этом направлении.

Но этот замысел был разгадан и, естественно, провалился. Ломая сопротивление врага, 38-я армия расширила прорыв до 20 км по фронту. Глубина же нашего проникновения в оборону врага достигла в этот день 15 км.

26 марта пал Лослау, а на левом фланге 60-я армия овладела Рыбником. Таким образом, первая линия обороны противника, прикрывавшая Моравско-Остравский промышленный район с северо-востока, была прорвана.

IV

Идею обхода Моравско-Остравского промышленного комплекса с севера отлично понял и сразу же поддержал прибывший в тот день новый командующий фронтом генерал армии А. И. Еременко. Несколько дней спустя и генерала Ф. К. Корженевича сменил на посту начальника штаба фронта генерал-полковник Л. М. Сандалов.

Я хорошо знал Андрея Ивановича Еременко по боевым действиям в районе Сталинграда, где он тогда одновременно командовал войсками Сталинградского и Юго-Восточного фронтов. Помню, ходил он в то время, опираясь на палку, так как незадолго до этого прибыл прямо из госпиталя с не совсем зажившими ранами. Но работал много, самозабвенно. Ведь Сталинград был тогда самым ответственным и наиболее трудным участком советско-германского фронта. И оборона города на Волге неразрывно связана с именем А. И. Еременко. Полагаю, кроме представителей Ставки Г. К. Жукова и А. М. Василевского, именно ему принадлежали наибольшие заслуги в руководстве войсками по перемалыванию и истощению крупнейшей вражеской группировки в междуречье Волги и Дона.

Вступление Андрея Ивановича в должность командующего нашим 4-м Украинским фронтом заметно оживило деятельность фронтового управления. Мы почувствовали это сразу. Ознакомление с фронтом новый командующий начал с нашей 38-й армии. Это было естественно, так как мы выполняли главную задачу фронтовой операции. Вот как рассказывал впоследствии сам Андрей Иванович о своей первой встрече с нами: [574]

«С первого же дня я начал знакомство с делами на местах и вечером 26 марта был уже в 38-й армии. Меня встретил и тепло приветствовал командующий генерал-полковник К. С. Москаленко. С командующим 38-й армией, начальником штаба генерал-майором Василием Фроловичем Воробьевым, членами Военного совета генерал-майорами Алексеем Алексеевичем Епишевым и Федором Ивановичем Олейником мы обсудили важнейшие проблемы... операции... Выслушав мнение Военного совета армии, я пришел к выводу, что решение генерала И. Е. Петрова о наступлении на Моравскую Остраву только силами 38-й армии не соответствует сложившейся обстановке.

В состав армии в тот момент входили 126-й (командир генерал-майор В. Н. Соловьев) и 127-й (командир генерал-майор Г. А. Жуков) легкие горнострелковые корпуса (по три стрелковые бригады в каждом), 95-й (командир генерал-майор И.И.Мельников), 101-й (командир генерал-лейтенант А. Л. Бондарев) и 52-й (командир генерал-майор С. М. Бушев) стрелковые корпуса (по три дивизии в каждом). Всего, таким образом, имелось 15 стрелковых дивизий и бригад, но они были сильно ослаблены в предыдущих боях. И хотя из общеармейской 140-километровой полосы фронта каждому корпусу отводилось около 20 км, в тех специфических условиях усилиями одной только армии многого достигнуть было нельзя.

В этой обстановке необходимо было, чтобы 1-я гвардейская армия нанесла удар на Моравскую Остраву совместно с 38-й»{334}.

Конечно, прежде чем это решение было осуществлено, прошло некоторое время. Пока же сопротивление противника все более усиливалось. В нашу полосу, кроме ранее указанных 8-й и 19-й танковых, вражеское командование перебросило еще три дивизии - 715-ю пехотную из Италии и 16-ю и 17-ю танковые с участка нашего правого соседа - 60-й армии 1-го Украинского фронта. Для последней обстановка несколько улучшилась, и это способствовало ее продвижению вперед. Так, вслед за Рыбником, 60-я армия 31 марта овладела и Рацибужем.

В нашей же полосе противник, как мы видели, непрерывно продолжал усиливаться. И это было понятно, так как 38-я армия наступала на самом опасном для него направлении.

Тем не менее мы по-прежнему продвигались вперед. По оценке А. И. Еременко, «наибольшее продвижение, как и прежде, имела 38-я армия, главным образом на своем правом фланге. Эта армия, возобновив с утра 27 марта наступление, в течение дня с боями продвинулась до 5 км и овладела 20 населенными пунктами. На следующий день, преодолевая упорное сопротивление противника, соединения и части К. С. Москаленко вновь продвинулись и заняли еще ряд населенных пунктов. На некоторых участках они оказались в 2-3 км от рек [575]

Одра (Одер) и Ольша, по которым здесь проходила граница с Германией. В последующие дни части 126-го горнострелкового и 95-го стрелкового корпусов 38-й армии овладели сильно укрепленными пунктами Сырин, Блющув и Камень. 2 апреля они на этом участке форсировали Одру и завязали бой за расширение плацдармов на левом берегу»{335}.

Да, противник был отброшен за Одру, и мы сперва овладели тремя небольшими плацдармами, а вскоре соединили их в один, достигавший 6 км по фронту и 1,5 км в глубину.

Форсирование Одры оказалось делом нелегким, так как на ее западном берегу оборона противника была основательно насыщена долговременными сооружениями, о которых говорилось выше. Здесь отличились части 226-й стрелковой дивизии генерал-майора Н. А. Кропотина, 31-я и 32-я горнострелковые бригады полковников П. П. Купцова и А. В. Мельникова. Противник всячески препятствовал как форсированию реки, так и расширению плацдарма. Более того, сконцентрировав на узком участке четыре танковые и две пехотные дивизии, он стремился ударом в северном направлении отрезать и окружить всю ударную группировку нашей армии.

С целью отвлечения части вражеских сил с этого направления командующий фронтом приказал 1-й гвардейской и 18-й армиям перейти в наступление. Выполняя поставленную задачу, первая из них на своем левом фланге овладела г. Живец, а вторая - г. Ружомберок. Но даже это, судя по всему, не произвело впечатления на противника. Не считаясь с потерями, он продолжал контратаки в стык 38-й и 1-й гвардейской армий.

Особенность боевых действий тех дней в том и заключалась, что правофланговые соединения нашей 38-й армии, ломая сопротивление противника, продвигались вперед, а левофланговые, действовавшие в направлении наиболее мощного долговременного рубежа, не смогли его прорвать с ходу и были по существу остановлены перед ним. Такая же ситуация сложилась и на правом фланге 1-й гвардейской армии, где ее части [576] наступали на Фриштат, Карвинну с целью обхода Моравской Остравы с юга.

Таким образом, при несомненном успехе, достигнутом на втором этапе операции, особенно по сравнению с первым, мы вынуждены были с огорчением констатировать, что поставленная задача не была полностью выполнена: войска армии не смогли овладеть Моравской Остравой.

Нет, на этот раз не было ошибки в выборе направления главного удара. Наступать следовало именно с севера. Суть дела заключалась в ином - в уже отмеченной недостаточности сил 38-й армии и в необходимости нанесения сильного, по-настоящему чувствительного для противника удара на вспомогательном направлении, способного отвлечь хотя бы часть вражеских сил из нашей полосы.

Стоило лишь вникнуть поглубже в сложившуюся обстановку, чтобы увидеть обоснованность такого вывода.

В самом деле, могло показаться странным, что противник, терпя поражение в Нижней и Верхней Силезии от войск 1-го Украинского фронта, перебрасывал оттуда в нашу полосу крупные силы - четыре упомянутые танковые дивизии, а также 68-ю и 371-ю пехотные, 4-ю горнострелковую. Наконец, и от наших ударов вражеские войска несли тяжелые потери. Кроме полевых войск, были разгромлены многие крепостные гарнизоны и фольксштурмовские батальоны, целиком уничтожены [577] строительная бригада, учебная дивизия и другие части и соединения.

И тем не менее вражеское командование продолжало вводить против нас все новые и новые силы, стягивая их отовсюду. Но ничего удивительного в этом не было. Действовал все тот же план гитлеровской клики, имевший целью любой ценой удержать Моравско-Остравский район, сохранить в своих руках его промышленный комплекс, не допустить развития нашего наступления на пражском направлении.

И нам, и новому командованию фронта было ясно: нужно усилить наступающие войска; нанести удар неотразимой мощи. Этот вывод одобрила и Ставка, в связи с чем началась разработка нового плана продолжения операции. 5 апреля 38-й и 1-й гвардейской армиям было приказано перейти к обороне для подготовки к дальнейшему наступлению.

V

Обстановка на нашем и соседних участках советско-германского фронта способствовала успешному решению задач Моравско-Остравской наступательной операции. Справа 60-я армия 1-го Украинского фронта, наступая с северо-запада, также приблизилась к чехословацкой границе и нависала над группировкой противника в районе Троппау. В то же время 40-я армия 2-го Украинского фронта вела успешное наступление с юга в направлении г. Брно. Таким образом, конфигурация фронта в Чехословакии представляла собой дугу, выгнутую на восток, что благоприятствовало нанесению флангового удара с целью обхода Моравско-Остравского промышленного района ударом в направлении на Оломоуц.

Ставка решила воспользоваться таким преимуществом и отдала войскам соответствующие директивы. 2-му Украинскому фронту было приказано развивать наступление на север своим правым крылом и в районе Оломоуца соединиться с войсками правого крыла 4-го Украинского фронта, куда последние должны были наступать после овладения Моравской Остравой.

Таким образом, ликвидация моравско-остравской вражеской группировки по-прежнему возлагалась на 4-й Украинский фронт. Однако теперь в выполнении этой задачи ему должен был содействовать 2-й Украинский наступлением своего правого крыла с целью удара в тыл этой группировки. Одновременно и правое крыло нашего фронта было усилено передачей ему 60-й армии в составе трех стрелковых и танкового корпусов.

Все это и позволило спланировать и подготовить дальнейшее наступление на более прочной основе.

Для правильного понимания принятого решения следует иметь в виду, что дело тут было не только в более умелом по [578] сравнению с прежним фронтовым планом определении необходимых мер. Это само собой разумеется. Но ради справедливости должен заметить, что, во-первых, теперь мы просто лучше знали, с какого рода обороной противника встретились, и, во-вторых, к рассматриваемому времени перед нами было значительно больше вражеских войск, чем в начале операции. Следовательно, требовались как соответствующее увеличение участвующих в их разгроме сил и средств, так и расширение масштабов операции.

Для выполнения директивы Ставки Верховного Главнокомандования генерал армии А. И. Еременко поставил войскам соответствующие задачи. 60-я и 38-я армии должны были действовать смежными флангами на западном берегу Одры, на участке Реснитц, Заудиц, Крановитц, наступая в южном направлении. Первой предстояло расчленить моравско-остравскую группировку противника ударом на Альтштат и отрезать ей пути отхода на запад. 38-й же армии было приказано овладеть Моравской Остравой во взаимодействии с 1-й гвардейской, которая наносила удар по восточному берегу Одры. После выполнения ближайшей задачи предписывалось всем армиям наступать на запад.

38-й армии предстояло по-прежнему наступать на Моравскую Остраву с северо-запада, но с участка, расположенного западнее прежнего, что сулило ряд преимуществ. Это стало возможным в результате двух обстоятельств.

Первое заключалось в том, что, овладев г. Зорау и наступая далее на юго-запад, правофланговые соединения нашей армии, как уже отмечено, прорвались на левый берег Одры южнее Рацибужа и, таким образом, непосредственно с севера нависали над Моравской Остравой. Теперь нас отделяло от этого города расстояние, вдвое меньшее, чем в момент удара в районе Зорау. Однако здесь перед нами была наиболее мощная оборона противника, да и плацдарм, который мы захватили, был маловат для сосредоточения сил и средств, необходимых для наступления.

В то же время правый сосед - 60-я армия генерал-полковника П. А. Курочкина, вошедшая в состав нашего фронта, после овладения Ратибором продвинулась также по левому берегу Одры еще несколько дальше на юго-запад. Это и являлось вторым важным обстоятельством, предопределившим выбор участка прорыва. Ибо в результате упомянутых действий нашей и 60-й армий появилась возможность нанести из ее полосы совместный удар на юг с целью обхода Моравской Остравы с запада.

Правда, на указанном участке также требовалось прорывать долговременную оборону. Однако в дальнейшем подходы к Моравской Остраве при наступлении с запада, несомненно, должны [579] были представлять собой меньшие трудности, чем при ударе с севера, где оборона врага была более мощной.

Речь, следовательно, шла о довольно сложной перегруппировке сил нашей 38-й армии вправо, в полосу 60-й армии, частично передававшуюся нам. Расстояние, если считать по прямой, было небольшое, но скрытная переброска войск могла быть осуществлена лишь кружным путем.

Перегруппировке предшествовали некоторые изменения и составе армии. У нас остались 52-й и 101-й стрелковые, а также 126-й легкий горнострелковый корпуса. 95-й же стрелковый и 127-й легкий горнострелковый со своими полосами вошли в состав действовавшей слева 1-й гвардейской армии. Взамен нам был передан 11-й стрелковый корпус, находившийся до этого в резерве фронта и действовавший на правом фланге 38-й армии.

Это значительно облегчило переброску войск, так как перегруппировать пришлось лишь корпуса, действовавшие в основном на правом фланге армии. И все же дело это оказалось нелегким. Каждому корпусу пришлось при перемещении проделать путь, напоминавший дугу. Естественно, что для находившихся на крайнем правом фланге 11-го стрелкового и 126-го легкого горнострелкового корпусов она была меньшей, а для 101-го и 52-го стрелковых, действовавших левее, - большей. Это хорошо видно из схемы к стр. 512, где перегруппировка показана пунктиром.

Из той же схемы нетрудно понять, что если двум последним корпусам пришлось проделать долгий марш, то и первым было не легче. Ведь им нужно было дважды переправиться через Одру - сначала с плацдарма на правый берег, а затем, северо-западнее, - опять на левый. Главная же сложность состояла в том, чтобы переброску корпусов и их сосредоточение на участке прорыва осуществить скрытно. Эта задача потребовала от войск и командования исключительной собранности и четкости во всем, что было связано с перегруппировкой.

Осложняло, ее и то, что как раз 5 апреля, когда наши войска перешли к обороне с целью перегруппировки и подготовки [580] наступления, противник в стыке 38-й и 1-й гвардейской армий начал производить частые и интенсивные контратаки, поддерживаемые танками и самоходными установками. Ему удалось несколько потеснить наши части и даже захватить ряд населенных пунктов. И нам пришлось уделить много внимания отражению вражеских контратак. К 12 апреля мы не только остановили продвижение врага, но и в основном восстановили свои позиции.

Таким образом, перегруппировка осуществлялась в напряженных и сложных условиях. Тем не менее войска с честью справились с ней. Производилась она только ночами, по тщательно разработанному плану и под непосредственным контролем Военного совета армии. Много энергии и изобретательности вложили в это дело командиры 101, 52, 11-го стрелковых и 126-го легкого горнострелкового корпусов генерал-лейтенант А. Л. Бондарев, генерал-майор С. М. Бушев, генерал-лейтенант М. И. Запорожченко и генерал-майор В. Н. Соловьев.

Хочу еще раз подчеркнуть, что ударная группировка на правом крыле фронта создавалась в момент, когда противник контратаковал на стыке нашей 38-й и 1-й гвардейской армий. Надо полагать, что этим он рассчитывал нанести нам такие потери, которые лишили бы наши войска наступательных возможностей. Но он не только просчитался в этом отношении. Увлекшись попытками осуществить данный план, вражеское командование не вскрыло переброски основных сил 38-й армии на новый участок. Таким образом, создание там сильной ударной группировки явилось для противника неожиданностью.

Не могу не отметить, что в этом, как и во всех мероприятиях по подготовке операции, я с удовлетворением чувствовал твердую руку и огромный опыт генерала армии А. И. Еременко и начальника его штаба генерал-полковника Л. М. Сандалова.

Идея наступления заключалась в стремительном выходе наших войск на р. Опава и форсировании ее с последующим поворотом в юго-восточном направлении - на Моравскую Остраву. Овладеть ею мы должны были, таким образом, ударом с запада и северо-запада.

Этой задаче и соответствовал избранный участок прорыва. Как уже отмечено, он был расположен к западу от Одры. Ближе К реке сосредоточивались войска нашей 38-й армии, правее, т. е. еще западнее, - 60-й армии. Наша разграничительная линия справа тянулась теперь от населенного пункта Заудиц на Юг, а слева - от Сырина по рекам Одра и Ольша до Моравской Остравы.

Участок прорыва у нас был, однако, еще уже. Он составлял примерно треть полосы армии. Здесь ударная группировка армии в составе 11, 101 и 52-го стрелковых корпусов со средствами усиления сосредоточивалась на фронте от Заудица до Краковитца. Первые два корпуса, согласно моему решению, [581] должны были действовать в первом эшелоне, третий - во втором. На 126-й легкий горнострелковый корпус в составе одной стрелковой дивизии и трех легких горнострелковых бригад была возложена оборона всей остальной полосы армии.

На направлении главного удара 38-й армии противник занимал господствующие высоты, обеспечивавшие наблюдение. Кроме того, лесной массив давал ему возможность скрытно маневрировать силами и средствами.

Однако и для нас здесь имелись существенные преимущества. Это направление обеспечивало выход войск кратчайшим путем к р. Опава и возможность быстрейшего ее форсирования. Не менее важно было и то, что здесь по существу исключалась возможность флангового удара со стороны группировки противника, ведущей бой с нашими частями на плацдармах к западу от Одры. Такую попытку мы могли легко нейтрализовать наступлением в юго-восточном направлении, что, в свою очередь, поставило бы в невыгодные условия вражеские войска.

Все это учитывалось нами при разработке плана наступления. Предусмотрели и меры в связи с некоторыми особенностями в действиях противника, выявившимися в последнее время. Они заключались в том, что когда наши войска после артиллерийской обработки легко вклинивались в оборону противника, то он, маневрируя танками, стремился быстро окаймить наши вклинения. Позиции, на которые выходили его танки и самоходные установки, довольно быстро обрастали пехотой. Если гитлеровцам такой маневр удавалось осуществить, то борьба принимала затяжной характер, уменьшая темп продвижения наших войск.

Для срыва подобной тактики мы обычно подготавливали противотанковые артиллерийские средства к тому, чтобы они не отрывались от передовых частей и подразделений, тем самым обеспечивая уничтожение танков противника. Так поступили мы и на этот раз. Тем более что у противника, как нам стало известно, имелось довольно много танков.

Перед нами оборонялись 68-я, 371-я пехотные, 97-я горнострелковая, 17-я танковая дивизии и несколько отдельных [582] частей. Ближайшие же резервы состояли из 16-й танковой и полка 19-й танковой дивизий.

У нас танков было меньше - 5-я и 42-я гвардейские танковые бригады подполковника В. М. Тараканова и полковника В. С. Гаева, танковая бригада 1-го Чехословацкого армейского корпуса и 12-й гвардейский танковый полк. Но мы имели также 24-ю артиллерийскую дивизию прорыва полковника Г. М. Джинчарадзе, которая должна была сыграть важнейшую роль в сокрушении мощных «рубежей обороны. А для борьбы с вражескими танками нам были приданы восемь истребительно-противотанковых артиллерийских полков. Их мы и готовили к действиям, способным сорвать комбинации обороняющегося противника.

VI

В целом о подготовке к наступлению надо сказать, что она велась в не менее сложных условиях, чем перегруппировка. Это станет понятно, если учесть, что перегруппировку мы закончили 14 апреля, а наступать предстояло уже на следующее утро. Но важным залогом успеха было уже то, что переброска и сосредоточение войск прошли скрытно, незаметно для врага. Столь же успешно осуществили все подготовительные мероприятия.

В частности, в течение двух дней, предшествовавших наступлению, мы вели разведку боем силами от стрелковой роты до батальона при поддержке артиллерии и минометов. Все это время командиры дивизий, полков, батальонов, дивизионов, батарей и артиллерийские наблюдатели находились на своих наблюдательных пунктах. Следя за боем, они заседали огневые точки врага. Много ценных сведений доставили разведчики. Их данные дополнил опрос захваченных пленных. В результате этих мер удалось вскрыть систему огня противника, установить его группировку, определить передний край обороны.

В тех же целях широко проводилась инженерная разведка. Она помогла также определить наиболее удобные места для переправ через Опаву и Одру. Кроме того, инженерные части укомплектовали штурмовые группы для блокировки дотов, заготовили в лесах элементы мостов для последующей сборки скоростными методами. Наконец, ими были созданы группы разграждения, которым предстояло сопровождать войска, команды минеров для пропуска своих частей через минные поля и подвижные отряды заграждения, сосредоточившиеся на танкоопасных направлениях.

Были, разумеется, и недостатки в подготовке наступления. Наиболее существенный из них - слабая обеспеченность боеприпасами 76-мм дивизионных пушек и 122-мм гаубиц. Я понимал, что виною тому - трудности снабжения войск по еще не полностью восстановленным железным дорогам. Но все же и я и А. А. Епишев сочли себя обязанными обратиться к Военному [583] совету фронта за содействием, надеясь, что он найдет возможность лучше обеспечить нас боеприпасами. По этому вопросу было послано следующее донесение:

«Военному совету фронта.

Из общего количества орудийных стволов, участвующих в артиллерийской подготовке в предстоящей операции, 50 процентов составляют 76-мм пушки и 122-мм гаубицы.

Боеприпасов на них отпущено 0,6 боекомплекта. Из них планируется 0,3 боекомплекта на артиллерийскую подготовку, на сопровождение - 0,1 и на бой в глубине - 0,2.

Такая голодная норма для прорыва сильной обороны противника слишком слабая. Прошу пересмотреть график отпуска боеприпасов для указанных калибров в сторону увеличения, чтобы иметь максимум 0,6-0,7 боекомплекта на артиллерийскую подготовку и 0,3 - на сопровождение и бой в глубине.

11.4.1945 г.

Епишев
Москаленко»{336}

К сожалению, трудности в снабжении боеприпасами, а также всем прочим испытывал и фронт в целом. Наряду с недостаточной пропускной способностью действовавших железных дорог была и другая тому причина. В то время главные усилия Красной [584] Армии, ее ведущих фронтов были направлены на подготовку Берлинской операции. Там предстояло нанести последний сокрушающий удар по гитлеровской Германии. Поэтому снабженцы, естественно, и стремились в первую очередь полностью обеспечить всем необходимым войска, действовавшие на главном стратегическом направлении.

Что же касается нашего фронта, то ему явно не хватало нескольких дней для решения и этой проблемы, так как боеприпасы находились в пути. Но на просьбу генерала армии А. И. Еременко несколько отсрочить наше наступление Ставка ответила отказом. Это было вызвано ее решением нанести удар по Моравской Остраве на день раньше начала Берлинской операции, намеченной на 16 апреля. Следовательно, нам нужно было начать 15-го, и времени для полного завершения подготовки не осталось. Вероятно, поэтому и ответ А. И. Еременко на нашу просьбу о боеприпаеах гласил: «Такого количества снарядов не будет»{337}.

Мы сочли этот краткий ответ достаточно выразительным. Оставалось спланировать артиллерийскую подготовку в соответствии с имевшимися запасами снарядов, что мы и сделали. Задача несколько облегчалась тем, что боеприпасов к артиллерийским орудиям других калибров и к минометам у нас было достаточно.

Итак, мы едва закончили подготовку, как наступил день нанесения удара.

С утра 15 апреля ударная группировка фронта перешла в наступление. После артиллерийской подготовки, которая прошла вполне успешно, корпуса генералов М. И. Запорожченко и А. Л. Бондарева совместно с левофланговыми частями 60-й армии прорвали передний край обороны противника на фронте до 15 км и, преодолевая сопротивление гитлеровцев, продвинулись в глубину на 7 км. При этом они овладели 13 населенными пунктами. Части 60-й армии продвинулись на такую же глубину. Хорошо помогла нам 8-я воздушная армия. Ее части произвели в тот день 960 самолето-вылетов, громя врага с воздуха.

Нужно сказать, что уже тогда мы смогли отдать должное глубоко продуманному требованию Ставки не откладывать наше наступление. Оно, как уже отмечено, лишь на сутки предшествовало удару на Берлин и потому, с одной стороны, здесь сковало все имеющиеся войска противника, не позволив ему перебросить отсюда ни одного солдата, танка или орудия, а с другой - вражеское командование уже на следующий день лишилось возможности направлять сюда подкрепления.

Наступление наших войск развивалось медленно, но безостановочно. Противник стремился преградить им путь к Опаве, но тщетно. 17 апреля наш 11-й стрелковый корпус прорвался к этой реке. ЕГО 271-я стрелковая дивизия полковника И. ф. Хомича, взаимодействуя с 30-й стрелковой дивизией генерал-майора [585] В. П. Янковского, овладела крупным населенным пунктом Краверже. Во взятии его западной окраины участвовала также левофланговая 322-я стрелковая дивизия 60-й армии под командованием генерала П. И. Зубова. Все они передовыми отрядами с ходу форсировали Опаву. Этот успех обеспечили воины приданной нашей армии 4-й горной инженерно-саперной бригады, которые под огнем противника в течение трех часов навели мост через Опаву.

В тот же день на южном ее берегу один из полков дивизии полковника Хомича занял селение Дворишко. А дивизия генерал-майора Янковского также силами полка овладела плацдармом к северу от Ститина.

В последующие два дня войска 38-й армии продолжали форсирование Опавы и увеличение плацдарма. Отражая многочисленные контратаки, мы расширили его до 10 км по фронту и 5 км в глубину. Переправились на южный берег также две стрелковые дивизии и 31-й танковый корпус 60-й армии. Вместе с их участком плацдарм был равен 15 км по фронту. Дальнейшему его расширению препятствовал долговременный рубеж обороны, проходивший по северным высотам горного хребта, вдоль бывшей границы между Чехословакией и Германией.

VII

Так мы вновь оказались перед мощными укреплениями, рассчитанными на длительное упорное сопротивление. И опять нам предстояло прорывать линию обороны. Причем по сравнению с ней прежняя была, как говорят, цветочками, а ягодки ожидали нас теперь.

Существовала лишь одна возможность: подавить вражеский огонь из долговременных сооружений путем их захвата или разрушения. Иного не было дано. Причем успех не мог быть достигнут разрушением лишь части дотов. Ибо все они имели общую систему огня и овладение одним или несколькими оборонительными сооружениями могло только несколько ослабить ее, но не решить задачу прорыва полосы обороны. [586] Следовательно, предстояло ее «прогрызать» - методично, упорно и настойчиво.

Когда стала очевидной неизбежность такого «прогрызания», возник вопрос о его методах. Ведь доты имели амбразуры лишь в боковых и тыловых стенах. Подступы же к ним с фронта прикрывались плотным огнем соседних долговременных сооружений. В этих условиях были явно непригодны применявшиеся обычно формы и методы ведения боя. Они соответствовали требованиям наступления на полевую оборону. Здесь же нужно было иное.

В поисках решения данной проблемы мы пришли к выводу о необходимости действовать штурмовыми группами. И тут же приступили к их созданию. В каждой дивизии было сформировано по 4-5 таких групп. В их состав входили стрелковая рота, отделение саперов с запасом взрывчатки, 2-3 противотанковых орудия и несколько химиков с дымовыми гранатами или шашками.

Разумеется, была пущена в ход и вся наша артиллерия. А так как даже снаряды крупных калибров при стрельбе с закрытых позиций не давали нужного результата, то все орудия были использованы для ведения огня прямой наводкой.

Любопытно, что и это не всегда действовало - так прочны были стены дотов.

Например, по 9-амбразурному доту в районе населенного пункта Козмице с дистанции 1000 м было выпущено 28 снарядов 152-мм пушки-гаубицы. Мы насчитали 11 прямых попаданий. Но ни одно из них не пробило метровую стену дота, и его гарнизон продолжал оказывать упорное огневое сопротивление. Тут-то и вступила в действие одна из наших штурмовых групп. Причем сопровождал ее младший командир - чех, ранее служивший в этом укрепленном районе и знавший непростреливаемые участки перед дотом. Благодаря этому группа подобралась почти вплотную к стенам сооружения и с помощью огнеметов изгнала гитлеровцев.

Так шло «прогрызание». За три дня - с 19 по 21 апреля - наши части разрушили 10 дотов и 18 бетонированных пулеметных точек, захватили соответственно 10 и 8.

Столь же медленно продвигались мы вперед и в последующие два дня. Но подобные незначительные темпы прорыва не отвечали задачам разгрома группировки противника. Поэтому 24 апреля генерал армии А. И. Еременко принял новое решение. Ударным группировкам 60, 38 и 1-й гвардейской армий были определены еще более узкие участки фронта севернее, северо-западнее и западнее Моравской Остравы. Здесь надлежало нанести сосредоточенные удары с целью расчленения и уничтожения группировки противника и овладения городом.

Нашей 38-й армии предписывалось прорвать оборону в южном направлении. После этого мы должны были повернуть на восток, вновь форсировать Одру и. во взаимодействии с 1-й [587] гвардейской армией овладеть Моравской Остравой, а затем наступать в западном направлении - на Оломоуц.

26 апреля войска армии возобновили наступление. Прорвав оборону противника, мы преодолели горный хребет южнее р. Опава.

При прорыве обороны был ранен член Военного совета армии Ф. И. Олейник. Помнится, 27 апреля я поехал днем на наблюдательный пункт 101-го стрелкового корпуса, расположенный в 400-500 м от переднего края. По дороге машина попала под артиллерийско-минометный огонь, который усиливался по мере нашего приближения к цели, но благодаря искусству водителя И. Тарасенко нам удалось подъехать к НП на 20-25 м, их я преодолел стремительным броском и скрылся в окопе. Вскоре позвонил Ф. И. Олейник и сообщил, что намеревается приехать ко мне. Ввиду обстрела противником дороги я настоятельно рекомендовал ему не приезжать, но вскоре увидел мчавшуюся машину, лавирующую между разрывами мин и снарядов. Оказалось, что это ехал Ф. И. Олейник. Он был ранен в тот момент, когда делал перебежку от машины до окопа, в котором мы находились.

Федор Иванович отказался тогда уезжать в стационарный госпиталь, а проходил курс лечения в медико-санитарном батальоне, с которым он и передвигался последние дни войны.

Накануне освобождения Моравской Остравы состоялась встреча с моим старым боевым товарищем генералом Л. Свободой. Он приехал в штаб нашей армии вместе с Клементом Готвальдом и другими руководителями Чехословацкого правительства. Незадолго до этого Л. Свобода сдал командование 1-м Чехословацким армейским корпусом и занял в правительстве своей страны пост министра национальной обороны. Но по-прежнему жил буднями боев. И это было хорошо видно по тому, с каким вниманием и заинтересованностью он знакомился с обстановкой и действиями наших войск. Нам же доставило огромное удовольствие рассказывать ему и другим членам правительства Чехословакии о мужестве и доблести воинов их страны, сражавшихся вместе с нами. [588]

На следующий день, 30 апреля, войска нашей 38-й армии, продолжая успешное наступление, вышли в район, находившийся в непосредственной близости от западных окраин Моравской Остравы.

Труден был путь к этому городу с множеством заводских труб и силуэтами производственных корпусов. Мы видели: большинство труб дымилось, продолжался выпуск смертоносной продукции войны. Для нас это означало одно: быстрее освободить город, лишить гитлеровцев этого, ставшего для них важнейшим, источника получения оружия, разгромить действующую здесь вражескую группировку.

Теперь, когда позади были все многочисленные долговременные рубежи обороны и мы приблизились вплотную к заводам и жилым корпусам Моравской Остравы, ничто не могло нас остановить.

В тот же день войска 38-й армии прорвали последнюю полосу обороны противника и во взаимодействии с 1-й гвардейской армией, форсировавшей р. Одра севернее города, овладели Моравской Остравой. Вражеские войска, прикрываясь сильными арьергардами, начали общий отход.

В боях на подступах к городу и на улицах плечом к плечу с советскими воинами вела бои и 1-я танковая бригада из состава 1-го Чехословацкого армейского корпуса. Командовал ею [589] отважный сын своей родины Владимир Янко. Бригада дерзко и самоотверженно сражалась на советских тапках за свободу и независимость своей страны. Многих она недосчиталась в своих рядах на трудном пути к Моравской Остраве. Среди павших смертью храбрых был и 23-летний офицер-танкист Стефан Вайда. На его счету было 20 подбитых вражеских танков. 21-й он уничтожил у самого города, на одерском плацдарме. Но для него этот подвиг был последним.

Стефан Вайда посмертно удостоен высокого звания Героя Советского Союза.

Все чехословацкие воины сражались за освобождение Моравской Остравы с беспредельной храбростью и самоотверженностью. И их появление на улицах города вызвало у жителей непередаваемый восторг. Буквально в каждом квартале, как только он был очищен от гитлеровцев, сотни людей горячо приветствовали чехословацких и советских воинов-освободителей.

Моравско-Остравская наступательная операция длилась 52 дня. Она развивалась не по первоначально составленному плану и потребовала от войск существенных перемещений всего оперативного построения. Тем не менее в конечном итоге операция имела полный успех: противник потерял важнейший промышленный район, снабжавший немецкую армию военной продукцией, и при этом понес большие потери. Оставление города еще глубже [590] подорвало моральный дух солдат и офицеров группы армий «Центр», что ускорило ее разгром.

В результате наших ошибок в подготовительный период и вследствие чрезвычайно сильной обороны, организованной врагом на железобетонных поясах, операция приняла затяжной характер.

Каждый этап представлял собой как бы самостоятельную операцию. Наиболее успешным и значительным как по размаху, так и по результатам действий был последний из них. Он и решил судьбу моравско-остравской немецко-фашистской группировки.

Радостная, восторженная встреча наших бойцов населением Моравской Остравы вновь продемонстрировала братство и дружбу советского и чехословацкого народов. В городе еще шел жестокий бой. Гремела артиллерия, наши танки и автоматчики громили врага. Не утихали ожесточенные бои в воздухе. Но ни град пуль, ни взрывы снарядов и бомб не смогли удержать жителей, выбегавших из домов и подвалов навстречу нашим бойцам. Они несли им ранние цветы и сохранившиеся от прошлого урожая фрукты, спешили утолить жажду разгоряченных боем воинов. Это была неповторимая картина единения, самозабвенной дружбы представителей двух народов, охваченных общими чувствами ненависти к врагу и радости победы.

Когда же город был полностью освобожден, все его население вышло на улицы. Повсюду царило ликование. Каждый житель стремился пожать руки советским воинам, выразить свою благодарность, сказать теплое и ласковое слово.

Весь город с искренней скорбью хоронил воинов, погибших при его освобождении, и этого тоже никогда не забыть. Теперь можно лишь пожалеть, что у нас тогда не было художников, кинооператоров, которые запечатлели бы навек эти волнующие картины. Но они неизгладимо сохранились в сердцах участников событий тех дней.

Растроганные братской встречей, радующиеся новой победе, воины нашей армии вместе со всеми войсками фронта готовились к последнему броску на запад, к Праге. [591]

Дальше