Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

71-я отдельная морская стрелковая бригада в битве за столицу

Капитан 1 ранга О. Ф. Кувшинов{102}

Более чем через двадцать лет я вновь побывал в селе Языково, раскинувшемся в живописной местности, невдалеке от города Яхромы. В 1941 году здесь пролегал один из рубежей, на которых Красная Армия остановила немецко-фашистские войска, рвавшиеся к Москве. И теперь, слушая выступления колхозников и офицеров на митинге у могилы моряков, в моем воображении возникли картины боев у Языкова.

Я вспомнил мужественный, героический подвиг своих товарищей и сослуживцев. Как живые, встали передо мной образы моряков-богатырей, воспитанных партией и комсомолом, лучших сыновей Родины, крепких и сильных, овеянных суровым дыханием моря, свято чтивших традиции нашего замечательного флота, - тех, кто отдал жизнь в боях со свирепым и коварным врагом на подступах к Москве. Воображение вернуло меня к осени и зиме сорок первого года, к незабываемым дням Московского сражения. [305]

Фашистские моторизованные и танковые дивизии, обходя нашу столицу с юга, подошли к Кашире и Серпухову. Особенно опасное положение создалось на правом фланге Западного фронта. Гитлеровские войска овладели городами Истра, Клин, Солнечногорск, обошли с севера Истринское водохранилище и, выйдя на Ленинградское и Рогачевское шоссе, устремились к Москве. В последних числах ноября враг ворвался на станцию Крюково Ленинградской железной дороги и в большое село Красная Поляна в 20 километрах от столицы. 27 ноября фашистские войска захватили старинный русский город Яхрому, подошли к Дмитрову. Они стремились форсировать канал Москва - Волга и перерезать Северную железную дорогу, Ярославское шоссе, отрезать путь подходящим с востока резервам и атаковать Москву с тыла.

В это время в район Дмитрова прибыла 71-я отдельная морская стрелковая бригада, сформированная из моряков Тихоокеанского флота. Она сосредоточилась для наступления километрах в 15 южнее Яхромы, в населенных пунктах Гришине и Минеево.

В последних числах декабря 1941 года я сопровождал из Москвы в Дмитров группу моряков, направляемую в 1-ю ударную армию. Когда я собирался в обратный путь, оказалось, что Дмитровское шоссе в районе Яхромы захвачено противником. Вернуться в Москву я уже не смог. Да и тянуло на фронт. В штабе 1-й ударной армии, находившемся в средней школе в центре города, я встретил полкового комиссара Е. В. Боброва и рассказал ему о своем положении. Он предложил мне занять в 71-й бригаде должность офицера связи от Военно-Морского Флота. Когда я выезжал из Москвы, полковник Звягин, ведавший формированием морских частей для фронта, попросил меня при случае посмотреть, как будут действовать в боевых условиях моряки. Воспользовавшись этим указанием, я согласился и принял предложение Е. В. Боброва.

Следует сказать, что в эти дни город обстреливался противником. Когда мы вышли из штаба, то увидели, как над железнодорожной станцией поднялся столб густого дыма с пламенем. Виднелись пожары и на восточной и северной окраинах города.

Из горящего Дмитрова мы выехали в расположение бригады около полудня. Бушевавший долгие часы буран занес все дороги. Наш грузовик то и дело останавливался, и нередко приходилось выталкивать его из сугробов. От пронзительного северного ветра, продувавшего насквозь, не спасали даже наши овчинные полушубки. Вместе с воем ветра доносился гул артиллерийской стрельбы западнее канала. Мороз был градусов 25 и все крепчал.

Евгения Васильевича Боброва я знал еще по Владивостоку, где он служил комиссаром курсов переподготовки офицеров на Второй Речке. Это был высокого роста статный мужчина лет сорока. За его плечами - более чем 20-летний военный стаж: он прошел [306] трудный боевой путь от рядового красноармейца до полкового комиссара, от ротного библиотекаря до комиссара бригады. 17-летним пареньком Бобров с винтовкой в руках пошел защищать Советскую власть в гражданскую войну.

В пути комиссар ознакомил меня с обстановкой на участке фронта армии. Он только что побывал у члена Военного совета армии и был в курсе последних событий. Из его слов стало ясно, что положение на фронте 1-й ударной армии критическое. Передовые части противника подошли вплотную к каналу. Вчера пехота гитлеровцев, поддержанная танками, переправилась на восточный берег по мосту в Яхроме и с ходу захватила село Перемилово. Положение было восстановлено нашей контратакой, в которой приняли участие подразделения 50-й и 29-й стрелковых бригад, 58-й танковой дивизии и 21-й танковой бригады. Они с большими потерями для себя в ночном бою выбили врага из села, после чего мост через канал был взорван.

Однако, чтобы остановить вражеское наступление, не хватало войск. 1-я ударная армия сосредоточилась не полностью, а фашистское командование, лихорадочно подтягивало свои части. В селах Отепаново и Астрецово и в городе Яхроме оно концентрировало большое количество танков, артиллерии, готовясь форсировать канал на широком фронте. В эти дни был дорог буквально каждый час. Малейшее промедление грозило непоправимой бедой. Возникла необходимость нанесения смелого удара по вражескому фронту. Такую задачу Военный совет армии поставил и 71-й бригаде. Все это я узнал от комиссара.

В Минеево мы приехали только вечером. С большим трудом разыскали штабную избу. В деревне было удивительно тихо и совершенно темно. Чувствовалась строгая дисциплина светомаскировки.

В клубах холодного воздуха мы вошли в помещение штаба, освещенное керосиновой лампой. Среднего роста полковник во флотском кителе, стеганых штанах и бурках что-то энергично говорил стоящему перед ним бойцу. Это был командир 71-й морской стрелковой бригады Я. П. Безверхов. Я знал комбрига как опытного боевого командира. Еще унтер-офицером царской армии он воевал с немцами в первую мировую войну. В гражданскую сражался на Урале против Колчака, в оренбургских степях - с белоказаками, в песках Средней Азии - против басмачей. За отличные боевые действия был награжден орденом Красного Знамени и Бухарской Звездой первой степени. Дважды ранен.

Первое наше знакомство состоялось во Владивостоке, до войны. На тральщике, которым я командовал, он, командир береговой службы, по собственному желанию проходил корабельную практику. Две недели Яков Петрович Безверхов плавал на тральщике и весьма исправно нес вахту, неплохо вел штурманскую прокладку. Однажды я [307] опросил его:

- Для чего вам, Яков Петрович, необходимо такое длительное плавание? Ведь вы сухопутный командир.

Помню, он резонно ответил:

- Старый российский фельдмаршал Суворов дважды сдавал экзамен на мичмана. Если имеешь дело с флотом, то учись морскому делу, как следует.

После этого плавания у нас с Безверховым установились хорошие деловые отношения. Когда он стал начальником курсов переподготовки командиров запаса на Второй Речке, я по его просьбе в зимнее время проводил занятия на курсах по минно-тральному оружию.

- Вот, полюбуйтесь, мой ординарец, - показывая на бойца, обратился к нам полковник. - Просит отпустить его в батальон! - И комбриг продолжал прерванный нашим приходом разговор с ординарцем.

- Ваша задача не менее трудная, чем у бойцов батальона, - полковник подошел к ординарцу и взлохматил его белокурые волосы.

Старшина стоял, потупив глаза, и молчал.

- Кто еще из твоих товарищей имеет такую почетную и ответственную должность, а? - полковник обнял ординарца за плечи, внимательным, чуть хитроватым взглядом посмотрел ему в глаза.

Этот паренек, видимо, напоминал полковнику сына Олега, с которым он не успел проститься, уезжая на фронт. Такой «подход» обезоружил ординарца, и он, не настаивая более на своей просьбе, ушел выполнять какое-то поручение командира бригады.

- Парня вполне можно понять, - заметил Бобров. - Сейчас такой момент, когда все от генерала до солдата беспокоятся за судьбу Москвы. Сегодня флагманский химик и начальник политотдела просили у меня разрешения идти вместе с батальонами в наступление.

- Этак у меня весь штаб ринется в атаку, а кто будет управлять боем, - с улыбкой возразил комбриг и сам обратился к Боброву с вопросом:

- Значит начнем, комиссар? - и после небольшой паузы постучал в стену: - Начштаба, командиров ко мне!

Через минуту открылась дверь, и на пороге появился средних лет офицер с двумя шпалами на петлицах. Он был в армейском обмундировании. За начальником штаба Иваном Кузьмичем Рябцевым начали входить командиры подразделений, политработники, офицеры штаба. Пока командиры рассаживались, а начштаба развешивал карту обстановки, я приглядывался к заполнившим комнату товарищам. Оказалось, что многих я знаю по службе на Тихоокеанском флоте. Тут был капитан Н. Л. Тулупов из учебного отряда подводного плавания, в прошлом учитель из Башкирии, участник гражданской войны на Урале, и моложавый, рослый, (с обветренным лицом капитан Аркадий Николаевич Голяко, [308] с которым я служил в Тихоокеанском высшем военно-морском училище. Я его знал как очень сведущего в сухопутной тактике командира. Здесь были и мои недавние воспитанники, курсанты Тихоокеанского военно-морского училища, теперь лейтенанты: Добряков, Королев, Кириллов.

Когда все расселись, начальник штаба кратко доложил обстановку на участке бригады. Он сказал, что 6-я танковая дивизия противника, расширяя клин к югу от шоссе Ольгово - Яхрома, двумя батальонами со средствами усиления заняла Языково, Борисово, Гончарово, Семенково. Гитлеровцы спешно укрепляют эти населенные пункты. Есть основания предполагать, что в ближайшие дни враг предпримет бросок через канал. По данным разведки, у гитлеровцев в районе Степанове, Ольгово имеются танки, по шоссе движется большое количество войск противника с артиллерией и минометами.

Командование армии поставило бригаде задачу: в ночь на 1 декабря атаковать Ольгово, Языково и прилегающие пункты, овладеть ими и выйти в тыл войскам противника, находящимся в Яхроме. Целью этого удара было сковать как можно больше сил врага и оказать помощь оперативной группе генерала Ф. Д. Захарова при выходе из окружения. Совместно с нашей бригадой должны были действовать 44-я и 56-я стрелковые бригады, а затем и 55-я стрелковая бригада. В случае успеха эти силы могли серьезно угрожать вражеским тылам.

После сообщения начальника штаба комбриг изложил план атаки Языкова. Он мне показался очень простым. С севера должен был действовать полуохватом батальон капитана А. Н. Голяко; охват завершал батальон Н. Л. Тулупова с приданной ему ротой лыжников, а с фронта предполагалось направить небольшие сковывающие группы третьего батальона. Атаку намечалось начать с полным рассветом, чтобы воины ясно видели объект наступления.

- А что скажет начальник артиллерии? - спросил комбриг и посмотрел на полковника с черной бородкой клинышком.

Поднялся пожилой офицер в армейской гимнастерке. Он доложил, что перед атакой будет произведена 15-минутная артиллерийская подготовка.

- Но пусть командиры батальонов особенно не надеются на всесилие нашей артиллерии: у нас только две батареи 76-миллиметровых пушек да несколько минометов. Я рекомендую лучше и полнее использовать свои огневые средства, - предупредил он.

Положение с оружием в бригаде было тогда действительно нелегким, не все, что полагалось по штату, было получено.

- По мере продвижения, - продолжал полковник, - артиллерия будет помогать пехоте в уничтожении огневых точек противника по целеуказанию командиров батальонов.

- А танки будут? - задал вопрос кто-то из задних рядов. [309]

- Пехоту ноги кормят. Она везде пройдет, - отвечал начарт. - А танкам нужны хорошие дороги да мосты. Вчера взорвали мост на канале, а сегодня танкисты целый день пытались переправить хотя бы один танк, да так ничего и не вышло. Лед непрочный, ломается. Восемь танкеток переправляли прямо на руках, и то одну утопили. Четыре Т-27 будут приданы батальону Тулупов. Вот как обстоит дело с броневым прикрытием, - окончил полковник.

Комбриг, резко поднявшись со своего места и обращаясь к начальнику артиллерии, сказал:

- Прикажите артиллерийским расчетам наступать вместе с пехотой и подавлять огневые точки врага по указанию командиров рот, взводов, а где надо - по своей инициативе, в зависимости от обстоятельств.

Движение артиллерии во время наступления в боевых порядках пехоты было новым приемом в то время. Комбриг, как видно, внимательно изучал опыт боев.

Далее комбриг поставил конкретные задачи по организации огневого боя стрелковых подразделений и предупредил о необходимости вести непрерывную разведку.

В заключение выступил Бобров. Его речь была краткой и простой. Он говорил о том, что моряки рвутся в бой, что за последние дни подано около ста заявлений о вступлении в партию и комсомол.

- Успех первого боя будет зависеть от вас, товарищи командиры, коммунисты и политработники. Помните, идет большое историческое сражение, которое должно изменить не только положение Москвы, но и ход всей войны. В эти дни партия требует от нас быть впереди. Вы должны показать бойцам, как нужно защищать Советскую власть в тяжелые для нее минуты.

Весь следующий день моряки готовились к бою. По подразделениям проводились митинги и собрания. На митинге во 2-м батальоне выступили комбриг и комиссар.

Возвратившись в штаб, я решил немного отдохнуть перед наступлением и прилег на лавку. Безверхов же не ложился всю ночь. Подойдя к занавешенному разноцветным одеялом окну, он прислушался. Снаружи доносились глухие раскаты артиллерийской канонады.

Беспокоило полковника то, что высланные в сторону Языкова разведчики все еще не возвратились, хотя через три часа бригаде предстояло начать атаку.

Но вот в сенях заскрипели половицы. Вошел начальник штаба, и через минуту на пороге появились разведчики. Они привели мальчика в большой серой шапке, полушубке и валенках, лет тринадцати и мужчину в короткой, не по росту овчинной шубе.

- Вот задержанные, товарищ полковник. Говорят, из Языкова, прямо из фашистских лап, - доложил разведчик. [310]

Комбриг оживился и стал расспрашивать прибывших. Выяснилось, что мальчика зовут Сережей, он ученик шестого класса, а второй - красноармеец из части, оставившей Солнечногорск.

- А как же вы оказались вместе? - доброжелательно спросил комбриг мальчугана.

И тот довольно толково рассказал, как спас красноармейца, попавшего в руки к врагу. Гитлеровцы, отобрав одежду у советского солдата, оставили его на морозе, а Сережа незаметно отнес ему шубу и валенки, а затем повел к своим. Недалеко от Дьякова они и встретили наших разведчиков.

- Ты, Сережа, сделал большое дело, спас бойца Красной Армии, -- сказал комбриг. - А вот что ты нам расскажешь про фашистов? Как они укрепились? Где у них пушки и минометы стоят? Есть ли танки в селе?

Мальчик внимательно посмотрел на комбрига и попросил бумагу и карандаш. Затем, сев за стол, с деловым видом принялся за работу.

Через несколько минут мы рассматривали аккуратно составленную схему. Сережа нанес на нее все дома и постройки колхозников, пушки в промежутках между домами, батарею минометов у церкви, пулеметные гнезда. Он не забыл указать окопы и блиндажи на сельском кладбище, склад боеприпасов в центре деревни, в пожарном сарае, штаб гитлеровской части.

Рассмотрев внимательно схему, комбриг спросил мальчика, у кого он научился составлять планы.

- У меня два брата служат в Красной Армии, - ответил пионер. - Один из них командир, вот он и научил меня.

- А где они сейчас? - спросил Безверхов.

- На войне, под Ленинградом.

Мы сличили план Сережи с нашими разведывательными данными: они в основном совпадали, но значительная часть сведений об обороне гитлеровцев в селе была для нас новой и очень ценной. Его план в деталях показывал круговую оборону врага в Языкове. Такие подробные сведения едва ли мог добыть в данных условиях даже опытный разведчик. Некоторые полезные детали сообщил и спутник Сережи. После беседы их обоих накормили и положили отдыхать. Во время наступления Сережа, хорошо знавший окрестные леса, помог кратчайшим путем почти вплотную подойти к околице Языкова. Больше я не встречал Сережу, но до сих пор с благодарностью вспоминаю маленького разведчика, который помог нам одержать победу.

После тяжелого марша по бездорожью наши батальоны на рассвете заняли исходное положение для атаки на опушке леса у Языкова. Комбриг приказал мне находиться при нем в качестве офицера связи, и мы объезжали с ним позиции. Некоторые подразделения уже начали обживать занятый рубеж: делали снежные окопы, насыпали перед ними высокие брустверы, ломали ветки деревьев и устилали ими дно окопов. [311] Комбриг подзывал к себе командиров рот, батальонов, давал им последние указания.

В роте лейтенанта Черепанова я встретил старшину II статьи Петра Никитина, бывшего минера тральщика «Потрокол», которым я до войны командовал на Тихоокеанском флоте. Никитин с вещевым мешком за плечами и гранатами за поясом лежал в снежном окопе, как впередсмотрящий на баке корабля. Петр Никитин до службы был сборщиком женьшеня. По глухим лесам Сихотэ-Алиня бродил он, как и его отец, в поисках «корня жизни». Придя на флот, Никитин в скором времени стал лучшим минером в дивизионе и отличным вахтенным на тральщике.

- Вот где встретились-то, товарищ командир! - окликнул он меня.

До начала атаки оставалось несколько минут, я торопился на КП.

- Увидимся в Языкове, - крикнул я вместо прощания своему бывшему подчиненному.

Безверхов выбрал место для своего КП на небольшом холме у опушки леса, где рос огромный, развесистый дуб. Когда мы подъехали, на дороге уже сидели наблюдатели с биноклями, а внизу суетились два связиста. Они установили полевые телефоны на утоптанном снегу. Отсюда было видно всю снежную равнину до самой деревни Языкове. Ни куста, ни бугорочка. Блестящий на солнце снег слепил глаза после бессонной ночи. Все пространство простреливалось из любого вида стрелкового оружия и минометов. Это расстояние нужно было преодолеть одним броском, чтобы избежать лишних потерь. Гитлеровцы, засевшие в домах, пока ничем себя не обнаруживали. В морозном воздухе раздались резкие выстрелы наших орудий. В небе засветились сигнальные ракеты. Через головы бойцов со свистом полетели снаряды. Мы увидели, как у околицы вздыбились серые султаны разрывов.

Первым поднялся второй батальон. Капитан Голяко лично повел моряков в атаку. Они идут стремительно, на ходу распахивают полушубки, из-под которых виднеются полосатые тельняшки. Матросы, идущие в первых рядах, надели заветные бескозырки.

Комбриг резко смахнул снег с шапки и соскочил с лошади.

- Молодцы! Смотри, комиссар, как они идут, - проговорил с восхищением Безверхов.

- Да, хорошо, - спокойно ответил Евгений Васильевич.

Вдруг комбриг умолк, нахмурился.

Противник открыл губительный огонь по атакующим из всех видов оружия. Гитлеровцы превратили село в мощный узел сопротивления, хорошо организовали систему огня. Над полем боя появились пикирующие бомбардировщики. [312] Моряки 2-го батальона залегли. Комбриг приказал выдвинуть артиллерию в боевые порядки пехоты для стрельбы прямой наводкой и подал сигнал атаки для 1-го и 3-го батальонов.

Прошли первые полчаса боя. На КП стали поступать донесения. Комиссар Романов из 2-го батальона сообщал: «Батальон ворвался на окраину, ведет бой за каждый дом. Фашисты упорно сопротивляются. При подходе к кладбищу рота лейтенанта Бортаковского была прижата к земле сильным огнем из крайнего дома. Подоспевший в это время артиллерийский расчет Кривицкого выкатил на руках свою пушку и прямой наводкой несколькими выстрелами уничтожил засевших в доме гитлеровцев».

Вскоре из первого батальона тоже прибыл связной и доложил, что батальон ведет бой за скотный двор и школу, где гитлеровцы хорошо укрепились. Особенно отличились пулеметчики. Командир пулеметной роты лейтенант Кулик был ранен, но в тот момент, когда один расчет вышел из строя, он лег сам за пулемет «максим» и вел огонь, пока подразделение не захватило каменное здание школы. При этом был полностью уничтожен минометный расчет противника.

Все тише слышались треск пулеметов, разрывы гранат. Бой переместился с окраины села вглубь. И вдруг новое сообщение по телефону: «Командир второго батальона убит, а комиссар ранен». Это была серьезная потеря. Комбриг бросился к телефону, но связь оказалась прерванной. Пришлось немедленно перенести КП в район кладбища, ближе ко второму батальону.

Когда мы вступили в Языково, в селе была обычная суматоха после боя. Посредине улицы стояли разбитые прямым попаданием огромные вездеходы, похожие на троллейбусы, штабные автобусы, мощные тягачи. Везде валялись убитые. Около церкви - штабеля снарядов и патронов, оставленных противником.

Задуманный комбригом план окружения вражеского гарнизона в Языкове не был полностью осуществлен из-за неудачи на левом фланге, где действовал батальон майора Тулупова.

Здесь рота лыжников лейтенанта В. Д. Сморгунова должна была обойти село с тыла, перерезать дорогу на Борносово и ударить по деревне Языково с запада. Лыжники проделали 20-километровый путь, бесшумно подошли к селу на рассвете, и теперь им следовало преодолеть широкую открытую лощину, которая хорошо просматривалась из села.

Чтобы не выдать своего присутствия, лейтенант приказал роте залечь на опушке березовой рощи, вплотную подводившей к крайним домам колхозников. Командир роты предполагал с началом атаки коротким броском миновать лощину и замкнуть кольцо окружения. Бойцы залегли и стали ждать сигнала атаки. Через полчаса небо осветила ракета. Вдали в просветах между стволами берез уже были видны темные очертания построек. [313] Лыжники поднялись и двинулись вперед. Неожиданно рощу потрясли взрывы, выше деревьев взметнулись грязно-серые столбы снега и земли. Бойцы наткнулись на минное поле. Раненый лейтенант Сморгунов нашел в себе силы подняться и с криком «За мной!» побежал вперед к селу. Он помнил, что спасение только там. Уцелевшие бойцы устремились за своим командиром. Не успели они добежать до опушки, как новая серия взрывов накрыла роту - теперь непрерывно били немецкие минометы. Сморгунов и. бежавшие рядом с ним красноармейцы упали замертво. Все же остатки лыжного отряда удалось спасти нашим танкеткам. Старшина Пузанов, возглавив лыжников, устремился за танкетками и вывел своих товарищей с минного поля.

Но и здесь вышла заминка. Танкетки из-за глубокого снега двигались по дороге «в кильватер». Стоявшая у церкви немецкая противотанковая батарея быстро пристрелялась и в несколько минут подбила две машины. Двум другим удалось при поддержке лыжников подойти к батарее и частично уничтожить ее личный состав. Но замкнуть кольцо окружения вокруг деревни не удалось. Потому-то часть вражеского гарнизона вырвалась из Языкова.

Бой уже гремел на окраине деревни Борносово, когда от раненых нам удалось узнать подробности гибели капитана Голяко.

Преодолев сопротивление гитлеровцев на северной окраине, передовые подразделения во главе с капитаном ворвались в Языкове и начали очищать дом за домом. Фашисты стреляли из подвалов, с чердаков, из окон домов. Приходилось выбивать противника штыком и гранатой, а кое где - его же автоматами. Вот разгоряченный боем капитан остановился, чтобы дать нужное приказание, а с чердака соседнего дома сухо и коротко протрещала автоматная очередь. Капитан пошатнулся и упал. Это была тяжелая для нас потеря. Весть о смерти любимого командира быстро облетела батальон. В командование вступил комиссар батальона Романов. С возгласом «Вперед, товарищи! Отомстим за командира!» он поднял бойцов, но в следующий миг уже был ранен, хотя и не подал вида... А на другом участке наступающих возглавил комсомолец, 22-летний младший лейтенант Митин. Он повел моряков батальона, выбивая фашистов из последних домов и сбрасывая их в реку Волгушу.

Позднее я узнал подробности героических дел комсомольца Василия Кирилловича Митина. До фронта он служил командиром прожекторного взвода на одной из батарей береговой обороны Тихоокеанского флота, однако служба в прожекторном взводе не удовлетворяла смелого и решительного офицера Митина, и он все время просил командира батальона перевести его на должность командира огневого взвода, - поскольку очень любил артиллерийскую технику. Но его не переводили. [314] Когда же началась война, Василий Кириллович подал рапорт о переводе в морскую пехоту, при этом заявил командиру: «Пустите меня на фронт. Что я у вас буду небо «мазать»? Лучше пойду фашистов бить». Митина отпустили. В бригаде он был назначен командиром огневого взвода в противотанковый дивизион, но матчасти не оказалось. В бою за Языкове Митин участвовал со своим взводом как пехотинец. Но вот лейтенант с группой бойцов, уничтожив прислугу, захватил у врага миномет. Повернув его в сторону противника, моряки открыли огонь по отходящим гитлеровцам и продолжали стрелять до тех пор, пока не кончился боезапас. На второй день боя смельчаки первыми ворвались в Борносово, захватили новый комплект мин у врага и вновь громили врага его же собственным оружием. На поле боя Митин показал себя инициативным и находчивым командиром. Он в течение двух недель успешно воевал трофейным оружием, пока не получил артиллерийскую противотанковую батарею отечественного производства.

Я узнал от краснофлотца Маничева и подробности подвига, совершенного моим воспитанником Никитиным. Со стороны кладбища в село ворвалась рота лейтенанта Черепанова. Продвигаясь с боем вдоль села, моряки встретили упорное сопротивление. Гитлеровцы, засевшие в большом доме, сильным пулеметным огнем преградили путь наступающим. Дом был обложен до окон бревнами и мешками с землей, окна превращены в амбразуры, из которых простреливалась вся улица. Несколько раз атакующие поднимались в атаку, но каждый раз на них обрушивался многослойный свинцовый ураган. Продвижение роты приостановилось. Черепанов понимал, что задержка наступления усилит врага.

Уничтожить огневую точку вызвался Никитин и попросил при этом:

- Дайте побольше гранат, да почаще беспокойте фашистов!

Лейтенант разрешил.

- Берите помощников по своему усмотрению, а гранат - сколько донесете!

Окинув взглядом бойцов отделения, лежавших за срубом колодца, старшина скомандовал:

- Захаров, Маничев, Малеев, за мной!

Никитин повел свой отряд в обход огородами. Шли осторожно, скрываясь за изгородями, кустами прошлогодней полыни, по открытым участкам пришлось ползти.

И вот цель почти достигнута. Уже видны из-за угла знакомые белые наличники на окнах. Осталось преодолеть несколько метров. Ползли особенно осторожно. Обнаружив в заборе щель, маленький Никитин ловко юркнул в нее и со двора подал [315] команду:

- Все заходите с улицы. Услышите взрыв - бегите к окнам и действуйте по обстоятельствам.

Затем старшина пробрался к окну, из которого выглядывал ствол пулемета и метнул в него связку гранат. Раздался сильный взрыв, окно окуталось дымом. Никитин в упор расстрелял трех выбежавших гитлеровцев и ворвался в дом. Оставшиеся в живых гитлеровцы, выбивая сапогами стекла, выпрыгивали на улицу, где Захаров, Малеев и Маничев встречали их огнем. Выбежав в переулок, Никитин увидел, что из погреба, метрах в 30 от дома, бьет вражеский пулемет. Старшина бросился туда, но его тяжело ранило. Все же моряк дополз до погреба и последней гранатой уничтожил пулемет.

Когда мы подошли к месту взрыва и заглянули в погреб, то увидели прислонившегося к стене мертвого обер-лейтенанта. На его новеньком сером мундире красовались два железных креста. Из дневника гитлеровца мы узнали, что он прошел по Чехословакии, Польше, Франции и Белоруссии, погубив сотни невинных людей. За все злодеяния ему отомстил советский моряк.

Из погреба были извлечены трупы еще нескольких офицеров. Там же нашли оперативные документы. Оказывается, в погребе помещался штаб вражеского батальона.

После боя к комбригу Безверхову подошли два моряка. Они привели высокого, сухощавого старика и мальчика лет десяти - двенадцати.

- Вот кого, товарищ полковник, следовало бы наградить, - обратился один из моряков к Безверхову, показывая на деда и мальчика. - Они многим нашим краснофлотцам спасли жизнь, убив фашистскую «кукушку».

И моряки рассказали подробности.

- Когда мы вышли из леса и пошли в атаку, то заметили, что два наших бойца ранены, хотя со стороны врага выстрелов вроде не было. Стали наблюдать и увидели, что начали падать моряки и в соседнем отделении. Впереди, неподалеку стояла высокая кудрявая елка, и вдруг среди ее ветвей блеснул огонек: это действовал фашистский снайпер. Надо было его как-то снять. Пока обдумывали план действий, услышали необычный выстрел, и с дерева что-то с шумом упало. Когда мы подбежали, около ели уже были они, - моряки указали на старика с мальчиком, - а на снегу лежал гитлеровский снайпер, убитый, как рассказал мальчик, дедушкой.

Полковник Безверхов поблагодарил Якова Стегалина и его внука, крепко пожал им руки.

Заключительные бои за Языкове тоже были ожесточенными.

... Держались еще несколько укрепленных точек: каменная церковь и ряд домов у обрывистого склона холма. Артиллерист лейтенант Г. И. Стулов с группой моряков - Худяковым и Борисовым, скрываясь за постройками, переползая сугробы, подкрались [316] к вражеской пушке, стоявшей между домами. Перебив гранатами немецких артиллеристов, они захватили орудие, выкатили его на улицу и прямой наводкой начали огонь по колокольне церкви.

Веером разлетаются осколки кирпича. Колокольня окутывается дымом и красноватой пылью. После нескольких метких выстрелов пулеметы верхнего этажа замолчали.

Моряки уже были готовы открыть огонь и по нижнему этажу, откуда гитлеровцы еще огрызались пулеметными очередями, но разведчик Пяткевич доложил, что там свои, колхозники. Боец сообщил, что в церкви - овощехранилище и там скрываются жители села, выгнанные немцами из домов.

- Делать нечего, придется добивать фрицев врукопашную, - согласился лейтенант.

Стрелки Окунев, Захаров и Прохоров подобрались к окнам церкви и забросали пулеметчиков противника гранатами.

Наступавшие с разных сторон подразделения бригады соединились вечером в центре села. Но начался артиллерийский обстрел села. Оказывается, огонь вела батарея крупного калибра из Ольгово. Немецкие артиллеристы стреляли довольно метко: видимо, их наблюдатель сидел высоко и хорошо просматривал наше расположение.

Комбриг приказал командиру артиллерийского дивизиона капитану Мамаеву подавить огонь батареи противника. После наблюдения капитан установил, что НП противника находится на колокольне села Ольгово. Рассчитав данные для первого залпа батареи 76-миллиметровых пушек, капитан сам встал к орудию и открыл огонь. Стрельба оказалась эффективной: НП противника был, видимо, уничтожен. Через несколько минут огонь немецкой батареи прекратился и не возобновлялся в течение всего дня.

На другой день в Языкове привели первых пленных. Они шли под конвоем огромного роста главного старшины К. И. Пономарева, обвешанного немецкими гранатами, с новым немецким же автоматом на шее.

В 1936 году он окончил на Балтике школу учебного отряда подводного плавания, краснофлотцем прибыл на Тихий океан. Дни и ночи проводил он в отсеках, изумляя всех своим упорством и трудолюбием, умением организовать людей, и в течение двух лет стал старшиной группы электриков. Константин Иванович был всеобщим любимцем на корабле. Там, где он, никогда не скучно, там и тяготы походной жизни переносились легче.

На фронт Пономарев попал с большим трудом; считали, что он принесет большую пользу, оставаясь на своем месте. Тогда Константин Иванович обратился к члену Военного совета флота.

«Не могу терпеть, - заявил Пономарев генералу, - когда льется кровь нашего народа, когда враг все дальше и дальше углубляется [317] на нашу землю. Прошу отпустить в морскую пехоту».

В 71-й бригаде Пономарев был назначен командиром взвода в роту лейтенанта Борзаковского и вскоре стал известен всей бригаде.

- Вот, товарищ комбриг, привел консервированных фашистов! - с улыбкой доложил главный старшина, указав автоматом на гитлеровцев, с тревогой смотревших на нас. Они переступали с ноги на ногу и ежились от мороза в своем довольно легком обмундировании.

- Это почему же консервированных? - строго спросил полковник.

- Мы их извлекли из силосной ямы. От них до сих пор неприятно пахнет, - по-прежнему улыбаясь, ответил моряк.

Пленных, среди которых оказался один офицер, допрашивал комбриг. Переводчиком был начальник химической службы Н. А. Будрейко, окончивший до войны Московский университет и хорошо знавший немецкий язык. На все вопросы пленные упрямо твердили одно: «Рус капут, Москва капут».

Комбриг вдруг резко встал и сказал, обращаясь к конвою: «За баню!». Это означало: «В расход».

Видимо, интонация комбрига возымела действие, а может быть, пленный офицер уловил тайный смысл слов комбрига, но он вдруг заговорил по-русски. Он оказался весьма разговорчивым, что было редкостью в то время. Лейтенант дал ценные показания.

- Наш полк в бою у Языкова понес огромные потери. Я командую ротой с начала войны. За все время рота потеряла всего 50 человек, а за последние три дня боев в моей роте из 200 человек осталось 16 солдат и 2 офицера... Я хорошо понимал, что командование не похвалит за такие потери, и искал смерти... но попал в плен. Последние два-три дня были самыми черными днями нашей части.

После допроса пленного Безверхов сказал многозначительно: «Это хороший признак, раз фашистские офицеры заговорили. Значит наша берет. Верно, мы здорово научились их лупить!» «Свидетельство врага - лучшая нам похвала», - ответил присутствовавший при допросе комиссар Бобров.

Позднее мы узнали, как были взяты пленные. Рота лейтенанта Борзаковского получила приказ прорваться в глубину обороны противника в деревне Борносово и атаковать укрепленную точку, которая мешала нашему продвижению.

Бойцы перебежками и ползком приближались к селу. В это время фашисты, засевшие в деревне, открыли огонь из пулеметов и автоматов, особенно сильный со стороны скотного двора. Лейтенант Борзаковский подозвал к себе [318] Пономарева:

- Товарищ старшина, возьмите с собой бойцов и выбейте из конюшни противника.

- Есть! - как всегда решительно ответил старшина. Старшина и трое краснофлотцев поползли, скрываясь за сугробами снега. Они незаметно подкрались, окружили сарай и бросили гранаты в соломенную крышу. Сарай окутался дымом и вспыхнул. Немецкие пулеметчики пытались спастись бегством, но меткими очередями несколько фашистов было уложено насмерть, остальные сдались.

В первые дни боев вражеские самолеты, разведав, что у нас неважно обстоит дело с зенитной артиллерией, снижались и бомбили наши позиции с малых высот. Правда, больших налетов не было, но два-три самолета бомбили боевые порядки ежедневно по нескольку раз. Тогда комбриг отдал приказ отражать атаки авиации всеми имеющимися средствами. Это принесло успех. Да и бойцы сами стали изобретать приемы борьбы с самолетами. Сержант Павел Чекмарев, командир отделения противотанковых ружей, в прошлом комендор зенитной батареи, сбил фашистский «юнкерс». Он нашел старое колесо от телеги, повесил его на изгородь и приладил к нему ружье. Получилось что-то вроде турели для стрельбы по воздушным целям.

Пример сержанта подхватили другие: через несколько дней из противотанкового ружья (ПТР) сбил самолет и краснофлотец Сергей Вотинов.

Теперь фашистские летчики не решались снижаться. Моряки при появлении фашистских стервятников открывали такой плотный огонь, что им приходилось или сбрасывать свой груз с большой высоты, или бомбить запасные цели.

Интересные находки обнаружили мы после освобождения Языкова. В штабном фургоне гитлеровцев оказалось несколько комплектов нового офицерского обмундирования со знаками различия, орденами и медалями. Пленный лейтенант рассказал, что офицеры его полка готовили это обмундирование к параду на Красной площади в Москве. Они были совершенно уверены, что войдут в столицу в ближайшие дни.

Шофер Киселев нашел в кабине брошенного неприятелем бронетранспортера аккуратный фанерный ларец, в котором хранилась подкова, совершенно новая, тщательно отшлифованная, смазанная маслом и завернутая в водонепроницаемую бумагу. Долго думали мы, каких же лошадей гитлеровцы собирались подковать, ведь подкова не подходила даже для самого большого нашего артиллерийского жеребца. Пленный пехотинец сообщил, что немецкие шоферы, танкисты и артиллеристы такие подковы возят с собой для счастья, как талисманы, оберегающие их якобы от смерти. Этот талисман спасал своего хозяина во Франции, в Бельгии, Польше, но под Москвой изменил: около транспортера, завязшего в реке, был найден мертвый шофер. [319] После освобождения Языкова штаб бригады переместился в деревню Дьяково, в трех километрах от Языкова. И я теперь больше находился там.

На другой день батальоны бригады совместно с лыжниками взяли еще три деревни: Гончарове, Борносово и Семенково. Гитлеровцы так поспешно отступали, что не успевали увозить даже своих раненых. В Борносове они сожгли свой лазарет. На месте пожара было обнаружено около двух десятков обгоревших трупов. Наши части подошли вплотную к селу Ольгово. Нам предстояло занять его, чтобы отрезать гитлеровскому гарнизону в Яхроме путь отступления на запад. Но вражеское командование на смену разгромленным подразделениям подтянуло из резерва свежие. Комбинированной атакой пехоты, танков, артиллерии и авиации фашисты хотели испугать моряков, подавить их волю к победе. Но этого не случилось.

Ободренные первыми успехами, морские пехотинцы стойко и мужественно встретили врага. Артиллеристы, минометчики, истребители танков и стрелки дерзко и умело уничтожали гитлеровцев и их технику. Четверо суток днем и ночью вели бой моряки. Контратаки эсэсовцев чередовались с атаками морских пехотинцев. Борносово и Гончарове трижды переходили из рук в руки. В эти дни моряки проявили невиданный ранее героизм.

На третий день утром в штаб сообщили, что враг начал наступление на Борносово. На его пути встала рота лейтенанта Ф. П. Исаева. Комбриг отдал по телефону приказ комбату Тулупову: «Задержать врага во что бы то ни стало!», а сам направился на передовую, чтобы лично руководить обороной.

Весь день слышался то удаляющийся, то приближающийся шум боя. Только поздно ночью при составлении оперативной сводки на ноль часов нам удалось установить приблизительную картину боя. С полным рассветом в этот день первый батальон готовился начать наступление на село Ольгово. В то время, когда бойцы завтракали в Борносове, наблюдатель Кравцов, сидевший на чердаке одного из домов, доложил:

- Фашисты наступают!

Рота Исаева заняла снежные окопы, отрытые накануне у околицы, и приготовилась к обороне. Командир роты разместил свой КП в погребе на краю деревни и стал наблюдать. Немцы наступали редкими цепями. Семь рядов насчитал Исаев; они шли, как волны, последняя только появлялась из укрытия, а первая уже карабкалась на пригорок у Борносово. Быстро приближались танки. Вглядываясь в машины и людей, движущихся по снежной равнине, лейтенант решил не обнаруживать себя преждевременно.

- Без команды огня не открывать! - предупредил Исаев бойцов, лежавших в окопах, когда до противника оставалось метров 800. - Пусть подойдут ближе! [320]

Медленно текут минуты. Бойцы уже слышат рев моторов, лязг гусениц. А сзади в населенном пункте начался пожар, дым застилает улицу.

Из глубины обороны открыла огонь наша артиллерия.

- Пора! - скомандовал лейтенант, и на наступающего врага опрокинулся шквал огня. Но фашистские танки и бегущие за ними пехотинцы неумолимо приближаются. Командир ротного миномета, старшина II статьи Петр Рудаков, заняв позицию в крайнем доме, метко посылает мину за миной в самую гущу врагов. Его бойцы даже без бинокля видят плоды своей работы: на снежном поле появились неподвижные серо-зеленоватые точки.

Долго не удается поджечь фашистские танки. Первым выкатывает свою пушку для стрельбы прямой наводкой командир орудия старшина I статьи Виктор Макеенко, в прошлом комендор на минном заградителе. Он становится к прицелу и первыми тремя снарядами поджигает передний танк. Командир другого расчета сержант Исаев с дистанции примерно в 200 метров поджег второй. Два танка подожгли «пэтээровцы». Отсеченные огнем от своей пехоты, вражеские танки повернули назад. За ними стали отползать прижатые к земле пехотинцы.

Через некоторое время озлобленные неудачей немцы бросились во вторую атаку, но и она была отбита. К роте подошло подкрепление - взвод лейтенанта Мишакова. Чувствуется, что резервов у Тулупова немного, вот он и бережет людей - ведь неизвестно, сколько еще придется отражать атак.

После ожесточенного артобстрела Борносова зажигательными снарядами и налета Ю-88 загораются дома, сараи. Кое-где бойцы успевают тушить пожар. И началась новая, еще более ожесточенная атака, за ней - третья, четвертая. Все минометы бригады под командованием лейтенанта Кириллова используются для отражения атак противника. Теперь уже вся наша артиллерия оставила свои укрытия и бьет прямой наводкой.

Вот что рассказал мне об этом бое артиллерии с танками командир батареи лейтенант Николай Бородин, бывший курсант Тихоокеанского высшего военно-морского училища.

- Захватив Борносово, мы ждали танковой атаки немцев. Моя батарея взаимодействовала с ротой лейтенанта Исаева из 1-го батальона. Было раннее зимнее утро, расчеты только успели позавтракать, как из-за холма у села Ольгово показались два фашистских танка. Они развернулись и поползли вдоль увала. Прошли метров 300 и скрылись. «Это разведка! - заметил комиссар батареи политрук Шаповалов. - Ну, командир, теперь держись, гитлеровцы попрут!» Мы замерли в ожидании. Первый танк появился на горке как-то внезапно, за ним - второй, третий... Я насчитал их более десятка. Головные машины, выстроившись фронтом, ринулись в нашу сторону. Мы открыли [321] огонь с дальней дистанции всей батареей. Снаряды рвались впереди танков и между ними. Столбы снега и земли, поднимаемые разрывами, засыпали их, но танки все шли и шли, наращивая скорость. Орудийные расчеты состояли из хорошо обученных комендоров береговой артиллерии, но по танкам они стреляли впервые. Наши промахи, видимо, ободряли врага. Еще несколько минут - и танки раздавят нас. Что делать?

Тут оборвалась связь. Проваливаясь по колено в снегу, я бросился по открытому полю к первому орудию. Подбежал к командиру расчета коммунисту Григорию Петрову (до войны он был наводчиком на батарее, неоднократно бравшей призы). Срывающимся голосом выкрикнул: «Прямой наводкой!» Старшина прицелился, вздрогнула пушка. Первый танк подбит. Это воодушевило бойцов. Остальные расчеты тоже открыли огонь прямой наводкой. Четыре танка запылали у нас на виду, остальные повернули назад.

В начале второй атаки было повреждено орудие старшины I статьи Туезова, а фашистский танк вырвался вперед и устремился к этому орудию. Наводчик Сергей Кичигин первым оценил опасность. Он схватил бутылку с горючей жидкостью, связку гранат и побежал навстречу вражеской машине. Метнул бутылку и... промахнулся. Танк дал очередь из пулемета. Смертельно раненный Кричигин упал в снег. Однако комсомолец собрал последние силы, приподнялся и бросил связку гранат под танк. Все увидели фонтан огня и снега. После боя тело героя нашли под гусеницами догоравшей машины.

Из взвода главного старшины Пономарева уцелело только восемь бойцов. А работали они своеобразным конвейером: четверо стреляли, а четверо заряжали диски к немецким автоматам. У бойцов раскалилось оружие, стало обжигать руки, но фашистские автоматчики продолжали засыпать моряков пулями. Без стона и крика гибнут в неравной схватке боевые друзья старшины. Вот уже осталось лишь трое: командир взвода и автоматчики Ошурков и Пирогов. Они ранены, но с яростью продолжают драться. Расстреляны последние патроны. Вражеские лыжники обтекают левый фланг, хотят окружить и взять героев живыми.

Одновременно с фронта поднялась цепь автоматчиков во весь рост и с криком бросилась на наш почти пустой окоп. Снежный вал уже не спасает: он изгрызай и исхлестан вражескими пулями и осколками.

- Гранаты к бою! - крикнул старшина. Взрывы гранат разметали фашистов и снова прижали их к земле.

Лобовая атака сорвалась. Некоторые автоматчики отползают, но в целом противник продолжает упорствовать. Дальние цепи немцев обходят деревню с фланга по лощине реки Волгуши и оказываются в тылу у моряков. [322]

К окопу, где залегли бойцы главного старшины Лебедева, прорвалась группа гитлеровцев. Пулеметчик Окунев не растерялся и меткой очередью скосил первых поднявшихся фашистов, но остальные зашли с тыла. Всего метров 50 отделяло атакующих от окопа. Лебедев скомандовал: «В штыки!» Он взял винтовку убитого бойца, поднялся во весь рост, за ним мгновенно вскочили все. С винтовками наперевес и с криками «ура!» они бросились на врага. Увлеченная примером отделения Лебедева, устремилась в контратаку вся рота Исаева. Началась рукопашная схватка. Гитлеровцы не выдержали натиска и пустились наутек.

Но слишком неравны были силы: немецкое командование посылало все новые и новые подкрепления, а бригада их не имела. Свежие группы врагов охватывали фланги обороны в Борносово. Только в сумерках комбриг Безверхов отдал приказ оставить деревню. Поодиночке и группами, отстреливаясь, моряки отходили, скрываясь в дыму горящих строений.

Здесь вновь проявил мужество, отвагу и боевое умение краснофлотец Григорий Маничев, который после смерти командира отделения Никитина во время разгрома штаба фашистов в Языкове был назначен командиром отделения пулеметчиков. Во время танковой атаки немцев он скрытно занял позицию у околицы Борносово в яме. Находясь со своим расчетом на фланге наступающих фашистов, смелый воин хладнокровно пропустил вражеские танки к деревне, а потом с короткой дистанции открыл огонь из пулемета, отсек неприятельскую пехоту и прижал ее к земле.

Через некоторое время фашисты обнаружили позицию пулеметчиков и открыли огонь из автоматов, пулеметов и минометов. В течение часа сдерживал Маничев наступление целого взвода. Несколько бойцов из его отделения было ранено и убито. Да и он сам дважды получил ранение, но не покинул позиции. Сознание и долг подсказывали - нужно держаться, пока товарищи, засевшие в домах, не уничтожат прорвавшиеся немецкие танки.

В этом бою Маничев из своего пулемета расстрелял не один десяток вражеских солдат и офицеров. Немецкая пехота так и не прорвалась к своим машинам... Танки были уничтожены, и атака захлебнулась.

Быстро распространилась по всей бригаде весть о подвиге сержанта-дальневосточника Василия Ивановича Рогова. В бою за Борносово он стрелял по вражеской пехоте с открытой позиции и заметил, что на него из-за сарая идет немецкий танк. Смелый воин не дрогнул и принял бой. Первый снаряд Рогова угодил в гусеницу, танк завертелся на месте. Но танковым снарядом в расчете нашего орудия были убиты два артиллериста. Заменив наводчика, Рогов стал к пушке и продолжал поединок. [323] От прямого попадания следующих снарядов танк загорелся. Наша пушка тоже вышла из строя. Все оставшиеся в живых бойцы были тяжело ранены...

Рогов, будучи ранен, схватил автомат, гранаты и смело вступил в бой с группой автоматчиков противника. Он все время менял свои позиции. Выстрелы из автомата перемежались с разрывами гранат, которые бросал Рогов, когда фашисты подбирались совсем близко к снежному окопу, где укрывался сержант. Все новые и новые группы гитлеровцев ползком, глубоко зарываясь в снег, окружали отважного тихоокеанца. Василий Рогов понимал, что ему отсюда уже не уйти, гранаты и патроны подходили к концу...

Вспомнил моряк торжественные слова военной присяги: «До последнего дыхания быть преданным своему народу, своей Советской Родине, Советскому правительству». Он поднялся во весь рост и громко крикнул:

- Советские моряки в плен не сдаются! - и брошенной гранатой заставил врагов снова залечь.

Время шло. Еще слышались из окопа короткие очереди автомата, но Рогов чувствовал, что силы покидают его. Вот он уже выронил из рук оружие и, как сквозь сон, услыхал родное русское «ура!». Это подоспели бойцы подкрепления из взвода лейтенанта М. В. Молодцова. Услышав стрельбу и разрывы гранат в тылу у фашистов, они перешли в контратаку и вернули потерянную позицию.

Комбриг и комиссар находились главным образом на передовой, а я - в штабе бригады. Полковник Безверхов всегда появлялся там, где было наиболее трудно и опасно. Матросы и офицеры любили своего отважного командира, безгранично верили ему и смело шли за ним. Эту любовь Яков Петрович заслужил не только постоянной заботой о своих подчиненных, сочетавшейся с высокой требовательностью к ним, но и личной храбростью и бесстрашием в бою.

Однажды в полдень в Дьяково прискакал комбриг на неоседланной крестьянской лошади. Вбежав в штабную избу, он скомандовал:

- Штаб, в ружье! Примкнуть штыки!

Через несколько минут весь наличный состав штаба, политотдела и тыла бригады был построен перед домом. Полковник сказал:

- На участке Тулупова гитлеровцы прорвались к Языкову, резервов нет. Нужно спасать положение. По машинам!

Полсотни людей быстро взобрались на немецкие грузовики, стоявшие уже с заведенными моторами. Этот наш импровизированный отряд под энергичным руководством комбрига сделал свое дело, не дал гитлеровцам прорваться на фланге. В этот день Безверхова легко ранило. [324]

Дорого обошлись гитлеровцам бои в районе Языкова. Два батальона 4-го полка 6-й танковой дивизии противника были полностью уничтожены. Около 600 трупов оставил неприятель на поле боя. Трофеи частей бригады были весьма солидны. Следуя указанию комбрига вооружаться за счет противника, почти все моряки за дни боев обзавелись различным оружием врага.

Бригада и взаимодействовавшие с ней части с честью выполнили поставленную перед ними задачу. План гитлеровского командования - форсировать канал крупными силами - был сорван. Другие части 1-й ударной армии, подошедшие к этому времени, укрепили нашу оборону на канале. А 6 декабря началось решительное контрнаступление по всему фронту. В третий раз выбив немецко-фашистские войска из деревень Борносово и Гончарово, бригада вместе с частями армии погнала врага на запад.

Вскоре в разгаре сражения на реке Ламе бригада была преобразована во 2-ю гвардейскую стрелковую. Во многих боях приняла участие наша бригада в ходе контрнаступления под Москвой. Последним был бой за Спас-Помазкино. Вскоре после этого бригада была выведена на отдых и пополнение в город Клин, где получила гвардейское знамя. Я возвратился в Москву, а оттуда - на Тихоокеанский флот.

В непрерывных боях моряки прошли путь от канала имени Москвы до границ Калининской области. Они освободили 75 населенных пунктов, захватили большие трофеи.

Вот что сообщало Совинформбюро в сводке от 5 февраля 1942 года, как бы подытоживая боевую деятельность бригады:

«За последние дни боев на одном из участков Западного фронта гвардейская часть командира Безверхова разгромила три полка вражеской пехоты и захватила 15 немецких танков, 460 автомашин, 5 броневиков, 15 транспортеров, 20 орудий, 50 пулеметов, 30 минометов, 200 автоматов и большое количество снарядов, патронов и гранат»{103}.

За успешные боевые действия, храбрость, мужество и отвагу 51 человек из состава бригады были награждены орденами. Я. П. Безверхову и комиссару бригады Е. В. Боброву были вручены ордена Красного Знамени.

«Бои 71-й морской стрелковой бригады, - отмечается в отчете штаба 1-й ударной армии, - которые она вела за Языково, Борносово, Тимоново и на реке Ламе, были самыми ожесточенными и самыми успешными из всех боев, какие вели части армии в битве за Москву. Бригада дралась дерзко и умело. Моряки штыковыми атаками выбивали гитлеровцев из деревень и наводили ужас на фашистских солдат»{104}. [325]

После короткого отдыха « Клину бригада была переброшена на Северо-Западный фронт в район Старой Руссы. Здесь собирались силы для уничтожения окруженной в «демяновском котле» 16-й фашистской армии. В течение двух месяцев она вела ожесточенные бои с фашистскими войсками. Здесь бригада понесла тяжелые потери, много командиров пало смертью храбрых и было тяжело ранено. Гвардии полковник Я. П. Безверхов был убит.

В начале мая бригаду вывели из боя и на ее базе была сформирована 25-я гвардейская стрелковая дивизия, которая с победными боями прошла путь от Воронежа до Будапешта. В 1944 году дивизия стала именоваться Чапаевской.

Дальше