Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Паневежис

Размещение. Очередные победы. Ранения. Новые утраты

В начале августа 1944 года мы перебазировались в Паневежис Литовской ССР. Был сделан бросок около 700 километров на юго-запад от Ленинграда. Туда же перелетел 1-й гвардейский минно-торпедный полк под командованием Героя Советского Союза гвардии подполковника И. И. Борзова. Предстояло участвовать в ликвидации окруженной в Либаве Курляндской группировки, насчитывавшей более 30 дивизий - 16-ю и 18-ю армии противника. Задача эта возлагалась на 2-й и 1-й Прибалтийские фронты и Балтийский флот. Авиации КБФ надлежало срывать морские перевозки фашистов: бомбить порты, наносить удары по конвоям и транспортам на переходах, топить вражеские боевые корабли.

Поспешно отступая, фашисты предпочитали оставлять за собой груды развалин и пепла. То же они сделали и на аэродроме в Паневежисе: все, что успели, разрушили. Взорвали большой четырехэтажный жилой дом, здания служебного и хозяйственного назначения. Привели в негодность взлетно-посадочную бетонированную полосу, рулежные дорожки. Территория гарнизона оказалась крайне захламленной различного рода мусором и нечистотами. Вскоре, однако, был наведен минимально необходимый порядок для боевой работы и походной жизни авиаторов.

Летчики полка разместились в уцелевшем небольшом одноэтажном каменном доме с толстыми стенами, бетонированным полом и прорезанными у самого потолка продолговатыми узкими окнами, зарешеченными железом. Вероятно, прежде это был какой-то склад. В нем было очень сыро. Естественного света и воздуха не хватало. Отапливали помещение двумя железными печками. В осенние и зимние месяцы дневальный матрос топил их старательно и непрерывно. И тем не менее стены [193] отпотевали и временами в углах стекали струйки воды. Спали на деревянных койках, связанных парами одна над другой.

Вместе с летчиками поселились я и парторг Восков. Он - внизу, а я - над ним. Каждый раз, когда я влезал к себе наверх, койки наши со скрипом раскачивались, и Восков не забывал предупредить: «Осторожнее, опрокинешь!»

Технический состав в большинстве занимал сколоченные и зарытые в землю ящики. Столовые были устроены в бараках из досок.

Истребители наши быстро ознакомились с районом полетов, особенностями введенного в строй аэродрома и приступили к выполнению боевых заданий. Часто летали на Либаву. До нее по прямой было 240 километров. Один боевой вылет на Либаву занимал около двух часов. Для Як-9 это была не проблема. Особенно для Як-9Д (дальнего действия), позволявшего летчику находиться в воздухе до 5 часов. Боевая работа в Паневежисе отличалась напряженностью и результативностью. В среднем делали до 6 вылетов в день. Только с 10 августа по 15 октября 1944 года летчики полка сделали 409 боевых вылетов, сбили 33 вражеских самолета. Разборы командиром полка полетов на Либаву (на них я бывал нередко) раскрывали их крайнюю сложность. Даже над Коткой летчики не попадали под такой сильный зенитный огонь, как над Либавой. А кроме того, Либаву защищали наиболее опытные из уцелевших фашистских летчиков-истребителей. У них появились истребители с радиолокационными установками. Поэтому наши самолеты стали в качестве противолокационного маневра пересекать линию фронта на бреющем полете. Это облегчало скрытность подхода к цели, однако увеличивало вероятность поражения огнем с земли. Больше стало ранений в момент перелета линии фронта, возросли и безвозвратные потери. Но никакие трудности не могли помешать нашим летчикам драться и побеждать геройски.

Старший лейтенант И. Н. Емельяненко и младший лейтенант А. П. Жолобов 17 августа 1944 года в шесть утра вылетели на разведку коммуникаций Рижского залива и порта Пярну. После 40 минут полета туда на высоте 3000 метров в районе Пярну они встретились с двумя ФВ-190. Жолобов первым обнаружил противника и доложил по радио ведущему. Вражеские самолеты находились сзади. Емельяненко тотчас развернулся и [194] приказал Жолобову бить ведомого ФВ-190, а сам пошел на ведущего. В ходе ожесточенной схватки Емельяненко увидел падающий, объятый пламенем самолет и решил, что сбит его ведомый младший лейтенант Жолобов. Тем временем боезапас у Емельяненко кончился, и он пошел на сближение, настиг противника и винтом своего «яка» отрезал «фоккеру» руль высоты. Вражеский истребитель свалился в беспорядочное падение. Самолет Емельяненко тоже стал падать. Но отважный летчик с этим быстро справился. Сектором газа проверил мотор. Работает, только сильно трясет. Машина управляема. Порядок! Лететь можно! Емельяненко взял курс на свою территорию, напряженно следя за воздухом: новые встречи с противником были бы теперь крайне некстати. Вдруг он заметил одиночный истребитель, и тотчас Ивана Емельяненко охватила невыразимая радость: он узнал своего ведомого. Падающий горящий самолет, оказывается, был «фокке-вульфом». Его сбил Жолобов.

Боевые друзья сели на свой аэродром. Они не только сбили два самолета, но и доставили важные разведданные.

У самолета Емельяненко одна лопасть воздушного винта оказалась отбитой на 10 см, вторая загнута, третья тоже немного отбита. Летчик был крайне возбужден, долго не мог успокоиться. Я видел, как он, доложив командиру о выполнении задания, стал закуривать. Свернуть цигарку не смог. Из-за предательского дрожания пальцев рук слетела с бумажки насыпанная махорка. Кто-то из друзей поспешил сунуть Ивану папиросу. Ее он выкурил с жадностью. Как врачу мне было ясно: летчик невредим только физически. Его нервная система перенапряжена. И не вдруг вернется он к исходному состоянию. Я пригласил его на медпункт. По дороге туда и в момент осмотра Емельяненко продолжал рассказывать о подробностях происшедшего. То было необычно радостное возбуждение: ведь закончилось все лучшим образом. Пульс у Емельяненко достигал 120 ударов в минуту. Сердце в буквальном смысле колотилось, кровяное давление повышено. А мышечная сила в руках - по динамометру - заметно снизилась. Иван Никифорович стал на весы: потери за время полета чуть больше килограмма. Вероятно, за счет пота.

Пользуясь подходящим случаем, я заговорил об отпуске или доме отдыха - на выбор, чтобы можно было ходатайствовать перед командованием. Но об этом Емельяненко, как и осенью сорок второго в Ленинграде, [195] и слышать не хотел. Пришлось употребить власть, чтобы хоть на короткое время освободить летчика от нервного напряжения. По моему докладу командир полка приказал не включать Емельяненко в боевой состав в течение недели. Передышка, хотя и короткая, возымела свое действие. Летчик отоспался. Функциональные показатели нормализовались.

После И. И. Горбачева, Д. И. Зосимова и Н. И.Митина И. Н. Емельяненко был четвертым летчиком в полку, совершившим воздушный таран. Это была его тринадцатая победа. До конца войны он одержал их еще девять. Итого, 12 личных и 10 групповых побед, 47 воздушных боев, 415 боевых вылетов. С таким счетом закончил войну И. Н. Емельяненко, награжденный орденом Ленина, четырьмя орденами Красного Знамени, орденами Отечественной войны I степени и Красной Звезды и многими медалями. (Подполковник в отставке И. Н. Емельяненко живет в городе Орехово в Запорожье. Последний раз мы виделись 8 и 9 мая 1980 года в Ленинграде. Вместе с другими однополчанами ездили в поселок Шепелево на возложение венков к могилам похороненных там наших летчиков.) Успешно закончил войну и молодой тогда летчик А. П. Жолобов, кавалер трех орденов Красного Знамени.

У нас было правилом: чем сложнее обстановка, тем настойчивее поиск возможных и нужных способов профилактики и борьбы с летной утомляемостью. В паневежисский период отпали театр, концерты. Далеко позади остался и Ленинградский Дом офицеров КБФ с его прекрасными вечерами отдыха. Зато теперь появилось новое увлечение - футбол. В полку была создана сборная футбольная команда. Удалось найти для нее все необходимое, включая и спортивную форму. Все выглядело по-настоящему. Играть с командами других частей ездили на стадион в Паневежис. Роль судьи квалифицированно выполнял Д. С. Восков. Во время футбольных игр отдыхали не только те, кто играл, но и зрители, болельщики. Это была хорошая эмоциональная разрядка в нелегкий паневежисский период осени 1944 года.

При выполнении ответственного боевого задания 1 сентября 1944 года смертью храбрых погиб один из любимейших летчиков полка В. И. Ткачев. За два года боевой работы он вырос от сержанта до капитана, от [196] рядового летчика до заместителя командира 1-й эскадрильи. Был награжден тремя орденами Красного Знамени и Почетной грамотой ЦК ВЛКСМ. Он уничтожил 12 вражеских самолетов лично и 8 - в группе.

На следующий день, 2 сентября, когда мы еще не успели проводить в последний путь В. И. Ткачева, произошло новое печальное событие. Начальник штаба майор Ю. В. Храмов, назначенный на эту должность два месяца назад, вылетел во главе шестерки «яков» сопровождать торпедоносцев для нанесения удара по кораблям противника на переходе в море. Через полтора часа произвел преждевременную посадку на своем аэродроме лейтенант Сидоровский - ведомый Храмова. Зарулив самолет на стоянку, Сидоровский торопливо направился на командный пункт. Его доклад командиру был неутешительным. Он видел, как глубоко в тылу противника самолет с бортовым номером семьдесят пять получил повреждение и от мотора потянулись две белые струи. Очевидно, полагал Сидоровский, выливалась вода из радиатора. Развернувшись вслед за ведущим, чтобы сопроводить домой, Сидоровский услышал по радио: «Прощай, Сидоровский!» Через минуту самолет упал в лес... Над местом падения ведомый сделал четыре виража, но, кроме разбившегося самолета, ничего не увидел. Никаких признаков, что летчик жив, и никаких надежд, что мог уцелеть при таком падении.

С кладбища мы вернулись, когда было уже темно. В летном общежитии пустовали два новых места. Обе койки стояли в неприкосновенности, тщательно заправленные их недавними хозяевами. Храмов это сделал сегодня утром, а Ткачев - вчера. Ощущение было такое, будто похоронили мы их обоих.

Расплата за Ткачева и Храмова настигла врага на следующий же день. Торпедоносцы потопили большой транспорт с живой силой и боевой техникой противника. А наши истребители, обеспечивая удар гвардейцев, сбили четыре фашистских истребителя без потерь с нашей стороны.

После обеда 6 сентября погода ухудшилась. Воспользовавшись паузой, летчики, свободные от дежурства на аэродроме, собрались в общежитии на берегу небольшой речушки Невяжа. Каждый занялся своим делом: одни читали книги, другие просматривали свежие газеты, большинство же писали письма домой. В наступившей тишине слышались звуки гитары и тихий голос командира 2-й эскадрильи Б. М. Сушкина, [197] задушевно напевавшего любимые всеми лирические песни. Звуки гитары и голос Сушкина не мешали, я бы даже сказал, помогали собраться с мыслями, предаться своим личным чувствам, воспоминаниям, переживаниям.

Склонившиеся над письмами летчики, казалось, отключились от всего окружающего. Психологическое состояние их можно было понять. В суровых буднях войны случалось и так, что, взявшись за карандаш, летчик в последний раз говорил с теми, кому писал. И в этом случае письмо старшего лейтенанта Е. В. Макарова оказалось последним. Оно еще не успело к месту назначения, а летчика уже не стало...

16 сентября 1944 года Е. В. Макаров встретился с истребителем противника на лобовых атаках. На глазах у всех, рассказал Д. А. Кудымов, летавший вместе с Макаровым, истребители врезались друг в друга и, объятые пламенем, оба рухнули в воду.

Уже после того, как погиб В. И. Ткачев и не вернулся Ю. В. Храмов, мы потеряли в одном вылете еще четырех замечательных летчиков: командира 1-й эскадрильи капитана В. А. Свешникова, лейтенантов И. А. Борзого, П. С. Лагутина, В. П. Щербину. Они погибли на пути к цели при пересечении линии фронта. Несколько раньше погиб старший лейтенант П. Д. Дорохов. Всего несколько сот метров не дотянул он до берега, занятого нашими войсками. Падая в воду вместе с самолетом, успел передать по радио: «Прощайте, товарищи. Бейте врага крепче!»

Старший лейтенант Н. П. Цыганков, лейтенанты М. 3. Соболевский и Н. А. Сидоровский находились в госпитале.

Николай Петрович Цыганков был ранен 21 августа 1944 года автоматным огнем с земли при перелете линии фронта на бреющем во время сопровождения торпедоносцев для удара по кораблям противника в порту Либава. Летчик получил тяжелый огнестрельный перелом обеих костей левой голени. 26 августа мы эвакуировали его самолетом ЛИ-2 («Дуглас») в Первый ленинградский военно-морской госпиталь. В качестве транспортной иммобилизации воспользовались гипсовой повязкой. Н. П. Цыганкову ногу удалось сохранить, но к летной работе он не вернулся.

Сейчас Николай Петрович Цыганков, кавалер четырех орденов Красного Знамени, живет и трудится в Ленинграде. На его счету 502 боевых вылета, более 50 воздушных боев и 12 сбитых самолетов врага, из них - [198] 4 лично, остальные в группе. Он был вторым, после П. Г. Богданова, и последним из числа раненых летчиков полка, не вернувшихся в строй.

М. З. Соболевский 29 августа вынужденно садился на свой аэродром на подбитом в бою самолете. В момент удара самолета о землю язык летчика оказался между зубами и был почти полностью перекушен. Быстро наложив повязку, мы спешно отправились в Паневежис. В специализированном госпитале челюстно-лицевые хирурги тщательно сшили язык. Заживление раны прошло гладко. Соболевский вернулся в строй и успешно летал до конца войны. Он был удостоен четырех орденов Красного Знамени.

В послевоенные годы с М. 3. Соболевским мы встретились только спустя двадцать восемь лет, 8 мая 1975 года, в Ленинграде. На его вопрос, узнаю ли его, я потребовал: «Покажи язык!» Михаил Захарович сразу все понял. Широко и трогательно улыбаясь, он незамедлительно и так же старательно исполнил мою просьбу, как в свое время в госпитале, когда я навещал его в Паневежисе. М. 3. Соболевский живет в Одессе.

Н. А. Сидоровскому вскоре после его печального доклада о Храмове в тот же день в автомобильной аварии повредило стопу. К счастью, все закончилось довольно удачно. Примерно через месяц Николай Александрович вернулся в боевой строй. Сейчас он живет и трудится в Калининграде.

Неожиданно вернулся Храмов! Он стоял в проеме дверей, широко расставив ноги, придерживаясь руками за притолоку, похожий на какой-то сказочный призрак. Шутка ли: явился человек, которого в мыслях многие уже похоронили.

Трудно передать словами, что испытывали боевые друзья в тот момент. Удивление и охватившая нас радость были настолько сильными, что все мы словно окаменели. А потом, заметив, что стоять на ногах Юрию Васильевичу трудно, мы бережно подхватили его и на руках перенесли на кровать.

Поддерживаемый друзьями, Храмов сел. От нас не ускользнуло то, что это причинило ему физическую боль.

- Несколько раз казалось, что он выручит, - тихо произнес Храмов, взвесив на ладони извлеченный из кармана брюк пистолет и сунув его под подушку.

Юрий Васильевич был растроган встречей. Губы его чуть приметно вздрагивали, глаза наполнялись влагой, [199] он еле сдерживал слезы. Голова забинтована. На левом виске - следы впитавшейся в повязку крови. Лицо осунулось, рельефнее обычного выделялись скулы. Губы - сухие, обветренные, в трещинах. Пристально, с участием, вглядывались мы в зоркие глаза летчика, впалые и воспаленные. Они по-прежнему излучали человеческую теплоту и приветливость, светились верой в людей. Это были глаза типично русского человека, глаза воина великого народа-героя.

Мы понимали, что Храмов крайне измучен, обессилен, нуждается в покое и отдыхе, восстановлении сил. И потому никто не решался спрашивать. Как врач я готов был немедленно приступить к своим обязанностям. Но не мог Храмов уйти, не рассказав о подробностях случившегося. Стремление поделиться ими с боевыми друзьями было, пожалуй, одной из первейших и неотложных потребностей летчика. Успокоившись после волнений первых минут встречи, глубоко вздохнув, Юрий Васильевич начал свой рассказ:

- Шли низко над лесом, чуть не задевая верхушки. Неожиданно оказался пробитым радиатор. Пришлось развернуться на обратный курс. Но вода быстро вылилась, и мотор остановился. Высота небольшая. Планировать долго не мог. Самолет неудержимо потянуло вниз. Когда до земли оставались секунды, передал ведомому несколько слов. От Сидоровского, наверно, уже знаете...

Неожиданно Храмов спросил, почему не видит Сидоровского. Не дождавшись ответа, стал интересоваться и другими, кого сейчас не было в летном общежитии. В их числе назвал Свешникова и некоторых других, погибших за время его отсутствия. Мы невольно насторожились. Уж очень не хотелось огорчать его. Пусть о них Храмов узнает позже. А сейчас, взяв инициативу на себя, я поспешил сослаться на служебную занятость отсутствующих. Друзья понимающе поддержали меня.

Продолжая рассказ, Юрий Васильевич отметил, что не почувствовал и не помнит удара о землю. Помнит только, как стремительно приближался неминуемый удар, мгновенно и неощутимо погасивший сознание и всякое восприятие. Храмов не знает, сколько лежал он без сознания. Он помнит себя с того момента, когда был уже на ногах, выбравшись из обломков самолета. Но как он выбирался - не помнит. Он отчетливо понимал, что идет, и тут же ловил себя на мысли о том, что не знает, где находится, откуда, куда и зачем идет, [200] почему и как оказался здесь. Сколько продолжалась эта автоматическая ходьба, он и теперь не мог вспомнить.

Но вот Ю. В. Храмов почувствовал, что лицо его заливает кровь. Рукой коснулся левого виска. На ладони кровь. Он ощутил боль в ногах. Она явно мешает идти. Вылет и все другие события, предшествовавшие этой машинальной ходьбе, все еще оставались вне сознания.

Состояние, в котором оказался летчик, довольно странное на первый взгляд, врачу понятно. Это так называемая ретроградная амнезия - провал (утрата) памяти на все недавнее прошлое в результате сотрясения головного мозга. Картина, похожая на пробуждение от наркозного сна, когда сознание тоже возвращается не сразу, вслед за восстановлением двигательных реакций и речи. Просыпаясь от наркоза, больной уже двигает руками, ногами, может встать и пойти, разговаривает (иногда очень связно), но все это поначалу делается неосознанно. И лишь постепенно, по мере улетучивания из организма наркотического препарата и прекращения его действия, все более полно возвращается сознание, и шаг за шагом всплывают в памяти больного события, предшествовавшие наркозу. У Храмова утраченное в результате сотрясения головного мозга сознание тоже возвращалось постепенно. Одно за другим всплывали в его памяти события, воссоздавая полную картину случившегося.

Вспомнив все, летчик стал действовать. Он внимательно осмотрелся. Кругом низкорослый лес. Тишина. В ушах шум и звон. Страшная головная боль. Кровотечение из раны левого виска продолжается. Храмов достал из кармана индивидуальный пакет первой помощи и наложил тугую повязку на рану. (Как было важно иметь летчику перевязочный материал именно в кармане! Бортовые аптечки, имевшиеся на Як-1, себя не оправдали. В дальнейшем от них пришлось отказаться.) Ему захотелось вернуться к самолету, чтобы уточнить, в каком он состоянии. Но, подумав, не стал терять времени. Его мысль напряженно работала в одном направлении - выбраться к линии фронта и скорее в полк.

На руках у Храмова чудом уцелевшие часы и компас. Они да солнце над горизонтом - достаточные ориентиры, чтобы определиться на местности. Направление к линии фронта, как он вскоре понял, было выбрано правильно. С трудом пробираясь густой чащей леса, Храмов неожиданно оказался на краю опушки, вблизи колодца. Притаившись, решил понаблюдать за домом, \ 201\ чтобы не напороться на нежелательные осложнения. Вскоре из него вышел пожилой человек в штатском и стал доставать воду из колодца. Видно, хозяин. Летчик решил обратиться к нему. Показав пистолет, он дал знак не шуметь и немедля подойти. К удивлению Храмова, человек без боязни и с готовностью подошел и сказал по-русски с литовским акцентом:

- Я вижу, вы русский офицер. Не опасайтесь меня, я помогу вам.

Храмов не мог, понятно, довериться сразу и потому некоторое время держал пистолет наготове. Выяснилось, однако, что ему повезло. Литовец рассказал ему о немецких комендатурах на хуторах. Посоветовал, как их миновать и как безопаснее идти в сторону фронта. Предложил ночлег на чердаке дома. Но добавил, что это не совсем безопасно, немцы приходят к нему за молоком по вечерам. От ночлега Храмов отказался, но согласился наскоро поесть и взять в дорогу хлеба. Литовец подсказал ему, что забинтованная голова далеко видна и обращает внимание, посоветовал замаскироваться под местного жителя. Храмов снял бинт, надел картуз, осторожно прикрыв им рану на виске, стараясь не потревожить образовавшийся сгусток и не возобновить кровотечение. Поверх кителя надел крестьянский пиджак, а в руки взял цепь. В таком наряде летчик имел вид деревенского жителя, отправившегося в лес по своим делам.

Пока было светло, шел все время лесом, обходя вязкие болота. Но вот и сумерки, а за ними ночь. Храмов вспомнил назначенное им самим и утвержденное командиром время похорон Ткачева и подумал, что они уже состоялись и что его отсутствие усугубило траур боевых друзей. Многое отдал бы тогда Храмов, чтобы передать в полк (где, как он был уверен, его считают погибшим), что он жив.

Все более ощущалась усталость. Поврежденные ноги совсем разболелись. Ныло все тело. Идти дальше не было сил, да и направление легко потерять в темноте. Решил остановиться и переночевать в стоге сена. С тревожной настороженностью прислушивался к тишине. Каждый шорох казался подозрительным.

Храмов просмотрел карманы Партийный билет, полковую полевую печать, удостоверение личности и орденскую планку ненадежнее запрятал. Лишнее, что могло демаскировать, выбросил, в том числе кобуру от пистолета, шлемофон. Зарывшись в сено, он долго не мог [202] заснуть. Думал о сыне и жене в Подмосковье. В голове неотступно вертелось: «Жди меня, и я вернусь, только очень жди...» Незаметно для себя Храмов погрузился в короткий сон и тотчас оказался дома. Пятилетний Славик зовет его к столу, за которым старательно хлопочет жена Валентина Андреевна. Юрий Васильевич спешит к ним, торопливо переодевается во все сухое и просит закрыть дверь и окно: очень сквозит, холодно...

Храмов открыл глаза и понял, что продолжает улыбаться сыну и что его насквозь прошибает озноб. Согреться нет сил. Через какое-то время снова заснул. Но опять ненадолго. Судорогой свело ноги. Мучительная боль прервала сон. Попробовал выпрямиться. Не получилось: ноги не подчинялись и причиняли нестерпимую боль. С тревогой подумал: «А что, если ноги откажут совсем?»

С рассветом вылез из-под сена. Озноб прошел. Стал потеть. Захотелось пить. Ощущалась слабость. С трудом встал на ноги. Голова закружилась. К счастью, на ногах устоял. Но держали они нетвердо и плохо передвигались. Постепенно разошелся.

Дважды Храмов натыкался на немцев. Как назло случалось то, чего больше всего остерегался. Первый раз, обходя болото, он оказался на краю открытой полянки. На ней фашисты занимались строевой подготовкой. Их было человек десять. В другой раз надо было пересечь лесную дорогу. Выбравшись из чащи на обочину дороги, он напоролся на танк со свастикой. До него было метров тридцать. Танкист, бросив короткий взгляд в сторону «литовца», продолжал возиться у гусеницы.

В обоих случаях пронесло. Мысли работали с лихорадочной быстротой, хладнокровие и трезвый расчет сделали свое дело. В обоих случаях летчик правильно исходил из того, что немцы его заметили. Пытаться скрыться, повернуть назад или шарахнуться в сторону - значит привлечь к себе внимание, вызвать подозрение, рисковать быть схваченным. Мобилизуя остатки физических сил, всю свою волю, летчик уверенно шел мимо. Он показывал врагу, кося глазами в его сторону, что идет по своим делам не первый раз, хорошо все тут знает, немцев в том числе, что они его не интересуют и не пугают, остерегаться их он и не думает, поскольку «свой». В эти критические мгновения жизнь Храмова оставалась в его собственных руках: он верил в безотказность своего пистолета. [203]

На третий день он почувствовал, что линия фронта уже недалеко. Последние километры и сам огневой рубеж нельзя было преодолевать днем. Предстоял самый опасный этап.

Вот и долгожданная ночь штурма. Если духом летчик по-прежнему оставался несгибаемым, то физические силы его были близки к истощению. Голова болела, как никогда. Открытая рана продолжала кровоточить. Его снова и снова знобило. Слабость и недомогание мешали ползти вперед. Вот и речка, извилистая и неширокая, с обрывистыми голыми берегами. Глубина ее Храмову неизвестна. Она разделяет немецкий передний край и наш. До наших - не более пятисот - восьмисот метров. Но каких! В ночное небо то и дело взлетают осветительные ракеты. В промежутках стреляют пулеметы, посылая в темноту заградительные очереди. Используя складки местности и темные интервалы между ракетами, Храмов по-пластунски пробирался к реке.

Неожиданно перед ним оказалось вражеское пулеметное гнездо. Это было в самый последний момент, когда очередная ракета погасла и Храмов готов был прыгнуть под обрыв. Летчик не стал связываться с фашистом, пытавшимся преградить путь к обрыву. Чуть ли не заглядывая в лицо врага, Храмов резко махнул рукой. Это должно было означать: «Не мешай своему выполнять срочное и особой важности задание». Воспользовавшись заминкой противника, он в мгновение ока исчез под обрывом. И когда взвилась очередная ракета, его уже не было видно. Когда же стало темно, летчик бросился в воду. Глубина оказалась небольшой, всего до пояса. Вслед за очередной ракетой по воде хлестнули пулеметная и несколько автоматных очередей. С нашего берега тоже заговорил пулемет. Он бил не по летчику, а в сторону вражеского пулеметного гнезда, как бы прикрывая переход человека с того берега. Фашист был вынужден отвечать. Пулеметчики, нащупав друг друга, завязали между собой яростную перестрелку, потеряв Храмова, уже успевшего прижаться к своему берегу.

Обессиленный, мокрый до нитки, выбрался Храмов на свой берег. И тотчас услышал окрик на чистейшем русском языке. Храмов сказал подбежавшему к нему, что он летчик. Русские парни не стали больше ни о чем спрашивать, сопроводили его в штабную землянку. Там быстро во всем разобрались, уложили его до утра отдохнуть. На следующий день ему помогли добраться до [204] своей части. От направления в госпиталь, предложенного армейскими товарищами, отказался.

И вот наш Юрий Васильевич дома.

После лечения и отдыха он снова стал летать и громить фашистов. Он сделал 195 боевых вылетов, провел 17 воздушных боев, сбил шесть вражеских истребителей. Четырьмя орденами Красного Знамени, орденом Красной Звезды и многими медалями отмечен боевой путь коммуниста Храмова. Полковник в отставке, доктор военно-морских наук, профессор Ю. В. Храмов живет и трудится в Ленинграде.

Оказание врачебной помощи воздушному стрелку-радисту и Герою Советского Союза Павлу Ильичу Павлову. «Личный фактор» летчика в аварийной ситуации. Боевая учеба летчиков. Некоторые итоги боевой работы полка за год

Половине всех раненых летчиков полка первая помощь оказывалась на своем аэродроме, на глазах у однополчан. При этом во всех случаях они торопились к месту происшествия Конечно, не ради любопытства, готовые по-своему на все, только бы спасти боевого друга, облегчить его участь.

Однажды в Паневежисе возвращался с задания подбитый торпедоносец. Экипаж радировал: летчик ранен, штурман убит. Еле дотянув до края аэродрома, самолет с ходу сел на фюзеляж со стороны, противоположной старту, вблизи аэродромного медпункта. В момент удара о землю фюзеляж деформировался, и самолет загорелся. Врач торпедоносцев капитан А. Н. Лебедев и я, находившиеся у медпункта в ожидании летчиков с задания, бросились к самолету. Вместе с нами бежал предусмотрительно с ломиком в руках майор Жолудь из управления авиадивизии. Подкатила и наша «санитарка». Слышны крики стрелка-радиста. У него сломана нога. Лишен малейшей возможности что-либо предпринять. Командир экипажа молчал.

Со стороны, противоположной языкам пламени, с помощью ломика и других инструментов был немедленно обеспечен доступ к стрелку-радисту. Тем временем с другого борта специалисты аэродромной службы укрощали огонь. Несколько человек занимались высвобождением остальных членов экипажа. Люди работали быстро, слаженно, без лишних слов понимая друг друга.[205] Никто не думал о личной опасности быть поглощенным пламенем взрыва. Он мог случиться в любой момент. Но не случился. Пожар удалось ликвидировать и предупредить его возможные тяжелые последствия. К сожалению, летчик оказался мертв. Он скончался, посадив самолет.

У стрелка-радиста (в воздухе он был невредим) имелся открытый перелом обеих костей голени, случившийся при аварийной посадке, множество ушибов и ссадин. Стопа оказалась повернутой каблуком сапога в сторону. На носилках пострадавшего доставили на аэродромный медпункт и уложили на перевязочный стол. Вокруг многие из тех, кто только что действовал на месте происшествия. Представители командования полка и дивизии, находившиеся здесь же, обращаются к спасенному с множеством вопросов, желая уточнить обстановку. Это были вполне закономерные вопросы, однако нельзя было ими злоупотреблять. Мы прекратили «интервью» и предложили всем, кто не имеет отношения к дальнейшему оказанию помощи, оставить медпункт. Распоряжение было выполнено незамедлительно.

Алексей Николаевич наложил пострадавшему наркозную маску Эсмарха в виде проволочного каркаса, накрытого несколькими слоями марли, принял из рук сестры открытую ампулу с хлорэтилом и дал непродолжительный наркоз. При полном обезболивании я придал стопе правильное положение, остановил опасное кровотечение перевязкой нескольких сосудов в ране, наложил асептическую повязку и транспортную шину М. М. Дитерихса. Ввели морфий, противостолбнячную сыворотку и организовали бережную эвакуацию пострадавшего в госпиталь.

Случалось иногда и так, что вслед за одной аварийной посадкой следовали вторая и третья. И тогда создавалась особо напряженная обстановка для всех, встречавших самолеты, но в первую очередь для медиков. Ибо в центре таких аварийных событий всегда оставался пострадавший человек. Ему требовались прежде всего врач и медицинская сестра. От их находчивости и распорядительности порой во многом зависели и жизнь раненого, и его возвращение к летной работе. Неспроста еще в 1865 - 1866 годах гениальный хирург Н. И. Пирогов писал в своих знаменитых «Началах общей военно-полевой хирургии»: «Если врач в таких случаях не предпримет себе главной задачей действовать [206] сначала административно, а потом и врачебно, то он совсем растеряется и ни голова его, ни руки не окажу г помощи».

14 сентября 1944 года с аэродрома Паневежис взлетал Герой Советского Союза капитан Павел Ильич Павлов. Командир полка Павел Иванович Павлов и я наблюдали взлет самолетов на задание, находясь у командного пункта управления полетами. На взлете у «яка» Павла Ильича отказал мотор, когда шасси еще не были убраны. Высота 5 - 6 метров, скорость 160 - 180 километров в час. От летчика требовалось упростить внезапно возникшую аварийную ситуацию, облегчить ее возможные последствия. Первое, что мгновенно и верно оценил Павлов, было то, что посадка на колеса недопустима. Взлетная полоса уже позади. Хотя внизу и оставалось еще ровное летное поле, но впереди - препятствие. Оно угрожало лобовым столкновением на пробеге. При этом возникла бы громадная сила удара, равная величине отрицательного прямолинейного ускорения. Величина эта зависит не только от скорости и веса движущегося тела, но и (в решающей степени!) от длины пути торможения. Наибольших значений (при всех прочих равных условиях) отрицательное ускорение достигает, когда скорость мгновенно гасится до нуля, что и бывает при ударе о неподатливое препятствие. Тяжелые последствия такого удара самолета, весившего около трех тонн и двигавшегося со скоростью более полутораста километров в час, представить себе нетрудно. Нельзя было не выключить и зажигание, не рискуя взорваться при падении.

Учитывая все это, Павел Ильич, летчик с быстрой реакцией и навыками, доведенными до автоматизма, принял единственно правильное решение: убрать шасси, выключить зажигание и садиться прямо перед собой на фюзеляж. Его действия осуществились мгновенно. Окажись на его месте кто другой, с иным «личным фактором», все могло закончиться иначе.

Увидев упавший на взлете самолет, мы поспешили на помощь.

Летчик пострадал серьезно. Удар на фюзеляж и отрицательное ускорение, возникшее при этом, оказались значительными. Они обусловили тяжелое динамическое воздействие на организм и удар летчика головой о прицел. В результате - общая контузия и сотрясение головного мозга с потерей сознания. Летные очки у пострадавшего сорваны на затылок. Летчик не без умысла [207] успел это сделать одним рывком, стремясь уберечь глаза от возможных осколков. Наряду с этим шлемофон, вероятно слабо закрепленный, сдвинулся так, что горло оказалось сдавленным застежками. Потеря сознания от сотрясения головного мозга при ударе дополнялась и усугублялась острым кислородным голоданием от удушения застежками. Лицо синее, летчик не дышит.

Сбежавшиеся к месту происшествия взволнованы, а некоторые решили, что наш общий любимец Павлов-маленький уже мертв.

Внезапно возникшая сложнейшая ситуация превращалась в своего рода трудный экзамен для медиков. Но разве только от врача и медицинской науки может зависеть исход этого поединка? А если изменения уже необратимы? Возможно. Но не это владеет сейчас моими помыслами и не это определяет поведение сбежавшихся людей.

В эти критические мгновения зовет и повелевает необходимость рациональных действий. Охваченные этим порывом люди вместе с врачом и под его руководством готовы бросить очередной вызов смертельной опасности и, не теряя бесценных секунд, принять еще один бой за жизнь пострадавшего.

Мобилизовав собственную выдержку, я уже на бегу, оставив пикап, стал действовать, отдавать распоряжения. Лишних попросил не мешать. Необходимых с ходу привлек в помощь, коротко и ясно предлагая им выполнять то, что от них требуется. С участием расторопных помощников - боевых санитаров быстро открыли фонарь и немедленно устранили удавку, сжимавшую горло и крупные сосуды шеи летчика. Освободив его от привязных ремней, бережно извлекли и уложили на уже подставленные носилки.

Зрачки у пострадавшего широкие, на свет не реагируют. Это - признаки глубокого бессознательного состояния. Мои пальцы властно тянутся к пульсу. Прощупывается! Слабый, но есть! Внезапно вспыхивает никому не заметная, внутренняя радость: не все еще потеряно! Сестра по моей команде быстро и четко занимается уколами для поддержания сердца и стимуляции дыхания. Она ловко открывает ампулы и передает их в чьи-то старательные руки, помогающие скорее набирать спасительное содержимое в шприц.

Немедленно раздвигаю челюсти и захватываю инструментом язык, чтобы не западал и не препятствовал вентиляции воздуха. [208]

- Держите так, - предложил я одному из помощников у изголовья, вручая языкодержатель.

- Есть, - послышался спокойный голос командира. Это он подвернулся мне под руку.

Мы обменялись короткими тревожными взглядами и немедленно приступили к искусственному дыханию. В нужном ритме я сдавливал и отпускал грудную клетку летчика, а Павлов-старший в такт мне слегка потягивал и отпускал инструмент, удерживавший язык. Когда сестра закончила с уколами, языкодержатель перешел к ней в руки. Наблюдавший за часами доложил о трех минутах, оставшихся позади. Они показались вечностью. Только на шестой минуте последовал первый самостоятельный вдох с прерывистым хрипом и шумным выдохом. Затем второй, третий. Дыхание восстановилось! Заметно улучшился пульс. Синюшность лица исчезла. С облегчением вздохнули все, кто здесь находился. Было ясно: опасность грозной катастрофы миновала. Еще через несколько минут, уже в машине, на пути в лазарет, вернулось сознание. Павел Ильич задвигался и застонал. Открыл глаза и, ничего поначалу не понимая, с удивлением переводил взгляд то на сестру, то на меня, непрерывно щупавшего пульс на его руке.

- Как дела, доктор? - спросил Павел Ильич тихо.

Вопрос был вполне осмысленным и уместным Летчика интересовали его дела как пострадавшего.

- Хороши, Павел! Будут еще лучше, - ответил я, рукавом смахивая со лба градом катившийся, пот.

- Спасибо. Куда едем?

- В свой лазарет.

- Хорошо, что не в госпиталь. Страсть не люблю находиться там.

К счастью, у него не оказалось переломов костей. Из видимых повреждений - обширная ссадина на лбу, заплывший глаз да кровоподтек на левом предплечье, как свидетельство попытки защитить голову при падении. Удалась она не вполне, но удар смягчился, конечно. В течение нескольких дней летчик жаловался на боль в кончике языка. Позже, с моих слов, он узнал, в чем дело.

С трудом удалось выдержать Павла Ильича в лазарете в течение трех недель. После месячного отпуска, предоставленного по моему ходатайству, капитан Павлов возобновил летную работу. (Полковник Павел Ильич Павлов умер скоропостижно в сентябре 1963 года на сорок четвертом году жизни). [209]

Роль «личного фактора» в аварийной ситуации хочется показать еще на одном примере. Молодой летчик С. получил задание обкатать над аэродромом новый мотор на самолете Як-7У. Через час полета, когда С. уже собирался на посадку, на высоте трехсот метров из-под капота и через выхлопные патрубки стало выбрасывать антифриз - жидкость, добавлявшуюся в радиатор против замерзания воды. Это произошло, как объяснил потом старший инженер полка В. Г. Зубков, в результате нарушения верхнего уплотнения двух цилиндров левого блока.

С. принял правильное решение. Садиться, не теряя времени. Однако ситуация осложнялась тем, что антифриз залил козырек кабины. Земля от обозрения закрылась. Чтобы ее видеть, С. открыл фонарь и немного высунулся из кабины. Встречная струя воздуха немедленно сорвала летные очки. Антифриз забрызгивал лицо, угрожал попасть в глаза. От высовывания пришлось отказаться. Но из кабины земля снова не видна. Опасности слепого в своем роде полета на неисправной машине и малой высоте принудили к срочной посадке.

Летчик резко потерял высоту, развив скорость, превышающую посадочную, и пошел к земле по ветру, против старта и, к сожалению, с выпущенными (несколько ранее) шасси. Получился значительный «промаз». Як-7У коснулся полосы только в самом ее конце. Выравнивание было поздним, скорость большая, и машина, ударившись о землю колесами, взмыла, сделав большого «козла». Выскочив за границу летного поля, самолет упал на левую плоскость с последующим приземлением на фюзеляж. Шасси снесло.

По счастливой случайности летчик легко отделался, хотя его «личный фактор» в этой ситуации оказался, не на высоте. Ему не хватило внимания. Оно все ушло на необходимость разглядеть землю и защититься от антифриза. Но шасси! Шасси остались забытыми. Не обнаружилось навыка, когда мысль и действие сливаются воедино. В итоге правильное решение срочно садиться не было доведено до конца. Правильная мысль не подкрепилась правильными действиями. На вопрос командира С. ответил коротко: забыл убрать шасси.

Конечно, было очень важно знать индивидуальный особенности практически здорового летчика, его «личный фактор», чтобы содействовать более рациональному тактическому использованию каждого из них, помогать и таким путем предупреждать ранения, травмы, [210] потери. Однако в условиях суровых будней войны я как врач мог эффективно вмешиваться в процесс боевого использования летчика только в тех случаях, когда удавалось отметить какие-то отклонения в состоянии его здоровья. Но и это было чрезвычайно важно. Ибо своевременно принятые меры надежно предупреждали летные происшествия, которые могли зависеть от здоровья.

Со второй половины сентября 1944 года интенсивность боевой работы наших истребителей еще больше возросла. Они стали обеспечивать действия и торпедоносцев, и пикировщиков 12-го гвардейского полка, приземлившихся в Паневежисе во главе с дважды Героем Советского Союза В. И. Раковым. Возросшая боевая нагрузка не смутила наших замечательных летчиков. Как и всегда прежде, они успешно справлялись со своими трудностями. Одерживая новые победы, они называли своих «яков» именами погибших товарищей. Самолеты с именами Виктора Свешникова и Василия Ткачева на борту символизировали бессмертие славных советских асов. Они продолжали жить в сердцах боевых друзей и в их новых блестящих победах.

Одну из них летчики полка во главе с Павлом Ивановичем Павловым одержали в воздушном бою 16 сентября 1944 года. В том бою они сбили 15 ФВ-190 без потерь с нашей стороны. За всю войну это самый результативный в полку воздушный бой. Наши асы настигли врага немедленно после гибели Евгения Макарова в предыдущем вылете того же дня. Это был один из многих славных откликов на наказ Петра Дорохова бить врага крепче. Капитан Бурунов, старший лейтенант Емельяненко и лейтенант Антонов уничтожили тогда по два вражеских самолета. На память о том дне у меня, как и у многих однополчан (а также в зале боевой славы полка в 44-й школе Ждановского района Ленинграда), хранится фоторепродукция плаката, посвященного этому событию. Это - одна из наших дорогих реликвий военных лет.

Почти одновременно с пикировщиками В. И. Ракова в Паневежисе успешно включились в боевую работу и вновь прибывшие к нам в полк летчики-истребители старший лейтенант Николай Нагорный, лейтенанты Иван Готальский, Алексей Лебедев, Николай Ежов, Анатолий Низовкин, Михаил Сахно и другие. По оценкам командира полка Павлова, это была надежная и своевременная подмога. С врачебной точки зрения все они отличались безукоризненным состоянием здоровья. [211]

Полеты на боевые задания дополнялись интенсивной учебой летного состава. Она складывалась из тренировочных полетов и наземной подготовки. Одной из форм боевой учебы летчиков на земле были летно-тактические игры под руководством начальника штаба и командира полка. На таких играх нередко бывал и я. Это была еще одна из форм моего общения с летчиками, помогавшая глубже постигать их «личный фактор». Летно-тактические игры для меня были полезны и в другом отношении. Они проводились на основе реальной боевой обстановки. Знать ее мне было важно. Исходя из обстановки, я имел возможность своевременно провести предполетный опрос или очередной осмотр летчиков, то или иное необходимое занятие с ними, проследить за организацией и режимом отдыха, питания и т. д. На тактических играх затрагивались и вопросы оказания помощи летчикам в особых условиях, в частности приводнившимся в открытом море.

В моих материалах, относящихся к концу 1944 года, сохранились сведения об одной из таких игр.

Игра проводилась с руководящим летным составом, до командира звена включительно. То было время (ноябрь - декабрь), когда кроме эпизодических на порт Либава совершались массированные налеты балтийской авиации: бомбардировщиков и штурмовиков под прикрытием истребителей. Каждый такой удар заранее тщательно и всесторонне готовился, до мелочей прорабатывался на земле.

Подполковник Павлов без всяких вступлений предоставил слово начальнику штаба. Майор Ю. В. Храмов подробно доложил обстановку на нашем участке фронта. Затем объявил задачу, поставленную нашему полку: блокировать аэродром в Либаве с целью обеспечения боевых действий бомбардировочной авиации в либавском порту. Каждый из участвующих летчиков играл сначала за командира полка. После того как решения каждым были приняты и некоторые заслушаны, итог подвел Павлов. Он указал на ошибки, отметил наиболее ценные соображения и дал окончательное свое решение. Оно было лишено каких бы то ни было условностей и потому воспринималось как настоящий боевой приказ. Руководствуясь им, летчики могли сию же минуту идти по самолетам и лететь громить фашистов на аэродроме и в воздухе, лишая их возможности помешать нашим бомбардировщикам нанести удар по кораблям и транспортам, скопившимся в порту. [212]

- Полет на цель трехъярусным строем, - приказывал командир. - В каждом ярусе десять «яков» - первая десятка штурмует аэродром, вторая... - И т. д.

Объявленный командиром полка приказ надлежало довести до каждого летчика. И теперь каждый играл роль командира эскадрильи - ведущего той или иной десятки. Ему надлежало назвать конкретных участников, кто с кем в паре летит, разъяснить летчикам детали и особенности задачи, поставленной его группе. После того как приказ был доведен и понят всеми летчиками, слово опять начальнику штаба. Он задает контрольные вопросы.

- Товарищ старший лейтенант Уманский, ваш ведомый доложил по радио, что он подбит. Ваши действия?

- Прикажу возвращаться домой. Курс - сто восемьдесят градусов, я прикрою.

- Правильно. Вы увидели, что ведомый не дотянул до береговой черты, приводнился в пятнадцати километрах севернее П. и держится на спасательной капке (жилете).

- Передам в эфир: «По флоту! В пятнадцати километрах севернее П. приводнился летчик, окажите помощь!» Назову свой позывной. Так повторю несколько раз, барражируя над местом приводнения, пока не подберут катера или обстановка не заставит прекратить наблюдение.

- Правильно. Товарищ старший лейтенант Казакевич, вы - ведущий штурмующей десятки. Увидели на аэродроме истребители противника с запущенными моторами. Они готовы к немедленному взлету. Одновременно вы заметили пару Ме-109, идущих вам в лоб. Они от вас на расстоянии двух тысяч метров. Ваши действия?

- Буду немедленно штурмовать, чтобы сорвать взлет проклятых фашистов, - уверенно отвечает Казакевич.

- Что еще? - спрашивает Храмов, немного выждав.

- Бить гадов, и все тут, что же еще, - подтверждает свой ответ летчик.

- Неправильно! - заключает Храмов, интригующе улыбаясь, хорошо зная, как исчерпывающе верно умеет Казакевич действовать в бою и что сейчас он просто не замечает допущенной в ответе неточности. Но на нее начальник штаба не может не обратить внимания всех.

Л. П. Казакевич - один из блестящих летчиков [213] кавалер четырех орденов Красного Знамени и ордена Отечественной войны I степени. Отличный воздушный разведчик. Часто находившийся в личном распоряжении командующего ВВС КБФ. Его разведданные всегда предельно точны, постоянно обеспечивали бомбардировщикам возможность безошибочного выхода на цель и ее уничтожение. Сейчас Леонид Павлович стоял неожиданно смущенным, в недоумении глядя на Храмова.

- Неправильно, - повторил Юрий Васильевич сохраняя хитроватую улыбку. - Надо, кроме того, немедленно передать по радио о замеченном воздушном противнике и предупредить товарищей, - серьезно резюмировал Храмов.

- Так точно! - спохватился Казакевич, принимая замечание как нечто само собой разумеющееся. - В действительности я не забуду. Там (Казакевич показал пальцем в небо) незаметно рука тянется к гашеткам и одновременно толкаешь в эфир нужную речь, - добавил Казакевич при общем оживлении присутствующих, сделав ударение на словах «незаметно» и «одновременно».

«Разные условия обстановки и соответственно разные реакции опытного летчика на одну и ту же, казалось бы, задачу», - отметил я про себя, думая о физиологических основах неточности ответа Казакевича. Дело в том, что крайняя напряженность и скоротечность воздушного боя вызывают предельно возможную для организма летчика мобилизацию нервно-эмоциональных процессов. Отсюда не только быстрота, четкость и слитность мысли и действия, достигающие скорости рефлекса. Но отсюда же и то, что в воздушном бою ничего не упускается из того, что требует обстановка и чем располагает хорошо подготовленный летчик, каким был Л. П. Казакевич.

Совсем другое дело - спокойный разбор задачи на земле. Здесь нет всего того мобилизующего, что отличает обстановку реального воздушного боя, и потому организм позволяет себе расслабиться. При этом автоматизм выключен. Все упования на память. А она не всегда надежна. Память иногда подводит. Подвела она и Казакевича. В итоге он упустил на занятиях то, чего никогда не упускал в воздушном бою.

Л. П. Казакевич умер 23 мая 1983 года в Вильнюсе. [214]

Год 1944-й подходил к концу. Это был год новых выдающихся успехов советских людей на фронтах и в тылу. Радостно было сознавать их. Государственная граница СССР была восстановлена на всем протяжении, кроме Курляндии. Боевые действия частично переносились на территорию фашистской Германии и восточноевропейских государств.

Успешно заканчивал 1944 год и наш полк. По данным наградного листа подполковника Павлова, с 1 ноября 1943 года, со дня его вступления в командование полком, по 9 сентября 1944 года, когда был подписан документ командиром дивизии гвардии полковником М. А. Курочкиным, летчики полка произвели 2533 боевых вылета, из них - 654 на разведку, фотографирование кораблей, ВМБ и сухопутных целей противника. Добытые в разведывательных полетах сведения о противнике имели важное значение для успешных действий пикировщиков и торпедоносцев. В остальных вылетах наши истребители прикрывали их меткие удары по врагу. За этот период летчики полка сбили 97 самолетов противника различных типов.

К XXVII годовщине Великого Октября многие наши летчики и техники были отмечены высокими правительственными наградами. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 5 ноября 1944 года подполковник Павел Иванович Павлов удостоен звания Героя Советского Союза. Это был хороший подарок к празднику. Однополчане сердечно поздравили своего любимого командира. Его личный боевой счет к тому времени включал 554 боевых вылета, 44 воздушных боя, 10 сбитых вражеских самолетов лично и 5 - в группе. До конца войны он уничтожил еще двух стервятников.

Авиационные врачи Балтики, воодушевленные, как и все советские люди, обстановкой на фронтах и трудовыми успехами в тылу, продолжали делать все для лучшего обеспечения боевых действий доблестных летчиков, поддержания их здоровья.

В свою очередь, и летчики с уважением относились к своим медикам, ценили их труд. В газете ВВС КБФ «Летчик Балтики» от 17 декабря 1944 года передовая статья называлась «Авиационный врач». В том же номере была напечатана моя статья о некоторых эпизодах из фронтовой практики. Продолжение ее - в двух последующих номерах, от 19 и 20 декабря 1944 года.

То, что наряду с описанием героических дел наших [215] славных летчиков газета рассказывала о нас, врачах, прибавляло нам сил, воодушевляло и дальше трудиться не щадя себя для Победы.

Дальше