Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Снова Приютино

Удары по врагу крепнут. - Не вернулся Павел Ильич Павлов. - Летчики перед боевым вылетом. - Майор Горбачев

В начале июля 1942 года фашисты захватили Крым. Получив возможность использовать высвободившиеся в Крыму войска в других местах, противник снова вернулся к сумасбродной идее захвата Ленинграда штурмом, стремясь во что бы то ни стало взять реванш за провал варварского плана удушения колыбели Октября блокадой. Именно с этой целью 11-я армия Манштейна после Крыма оказалась под Ленинградом.

Для участия в боях Ленинградского и Волховского фронтов в районе Синявина, приведших к разгрому полчищ врага и срыву очередной попытки фашистов овладеть [53] Ленинградом, мы и вернулись в Приютино - ближе к полю боя почти вчетверо. Это было, видимо, немаловажно для истребителей Як-1 с их довольно ограниченным запасом горючего.

31 августа. Полеты и полеты. Один за другим. Только что взлетела шестерка истребителей во главе со Слепенковым для сопровождения бомбардировщиков Пе-2, поднявшихся с соседнего аэродрома Гражданка. Им предстояло нанести удар по железнодорожной станции Волосово и уничтожить эшелоны врага с боеприпасами, горючим и боевой техникой.

В момент взлета истребителей я стоял у санитарной машины с включенным мотором, испытывая своеобразное чувство: уже давно знакомое, но каждый раз новое и непривычное. В нем заключалось нечто большее, чем просто чувство долга и ответственности. Это было искреннее чувство человеческой тревоги за близких людей, ставших по-настоящему родными. Их судьба задевала самые тонкие струны души. Ведь никогда наперед не знаешь, все ли вернутся. Кто не вернется? Кто и в какой помощи будет нуждаться? Придется ли оказывать ее на своем аэродроме, или летчика надо будет искать? И скоро ли найдешь, успеешь ли помочь? Это были каждодневные вопросы. Они не имели готовых ответов. Они заставляли снова и снова перед вылетом пристально всматриваться в хорошо знакомые черты боевых друзей-летчиков. И вовсе не для того, чтобы зафиксировать в памяти последнее перед вылетом слово летчика, его характерную улыбку, исполнить какую-то просьбу, становившуюся иногда последней для тебя в их жизни и потому особо трогательной. Но для того, чтобы еще и еще раз оценить самочувствие летчика. Чтобы не прозевать того из них, кто сам не скажет, но кого следовало бы, пока не поздно, придержать по состоянию здоровья. Как не может инженер пустить в воздух неисправный самолет, так и врач должен быть убежден в непогрешимости здоровья летчика. Врачу порой бывало гораздо труднее, чем инженеру. С машиной поступай как хочешь. Она вся в руках специалиста. А летчик? Это - личность с высоким интеллектом, сознанием долга, горячим сердцем. Попробуй иногда такого удержать. Твоя попытка немедленно может быть отвергнута самим же летчиком - объектом твоего внимания и забот.

В таких случаях, надо сказать, выручала служба, дисциплина, доверительное отношение летчиков к [54] своему врачу. От меня как врача авиаполка в необходимых случаях требовалось своевременно воспользоваться властью командира, чтобы правильно реализовать свое врачебное заключение. Но, прежде чем прийти к. нужному заключению, я должен был знать своих летчиков. А чтобы их знать, надлежало быть очень внимательным в повседневном с ними общении. И не только на старте, непосредственно перед вылетом и после его завершения, а и, как говорится, на дальних подступах к боевому вылету: в часы, свободные от полетов, на досуге, в столовой, на занятиях, при разборе полетов, периодических медицинских осмотрах и т. д. Во всем этом многообразии форм общения и возможностей наблюдать своих подопечных заключался большой смысл, понятный летчикам. Они умели ценить ревностное отношение врача к их здоровью, понимали, что доктору авиаполка такая бдительность необходима так же, как и летчику в боевом полете, чтобы избежать оплошности...

...Но вот мы услышали знакомый гул возвращавшихся с задания самолетов. Они уже над аэродромом. Их легко пересчитать. Вернулись все! Тревожного чувства как не бывало. И не только вернулись, но и с победами в воздушном бою.

У цели наши летчики заметили Ю-86 в сопровождении шести Ме-109. Вероятно, «юнкерс» имел особо важное задание, раз шел в таком солидном охранении. Но оно его не спасло. Чтобы вражеские истребители не могли помешать нашим бомбардировщикам действовать по намеченному плану, Слепенков, быстро оценив обстановку, дал сигнал: «Иду в атаку!» - и бросился на Ю-86. С дистанции 50 - 70 метров одной очередью из пушки и пулеметов сбил фашиста. Стремительность атаки привела в замешательство «мессершмиттов». Они, даже не пытаясь противодействовать, намеревались уйти. Но наши «яки» навязали им бой. В результате Слепенков снайперской стрельбой уничтожил еще один самолет врага - Ме-109. На два стервятника он израсходовал только половину боезапаса!

Тем временем «петляковы» блестяще сделали свое дело - вдребезги разнесли скопившиеся эшелоны врага и без потерь вернулись домой.

В тот же день, 31 августа, капитан Павел Иванович Павлов сбил еще один Ме-109. Это была третья победа в полку за один день.

Неожиданно памятный день омрачился. С боевого задания не вернулся Павел Ильич Павлов - первопроходец [55] полка, открывший боевой счет, теперь приближавшийся уже к полусотне уничтоженных фашистских самолетов. Друзья видели, как на подбитой огнем зенитной артиллерии машине Павел Ильич развернулся в свою сторону, перелетел линию фронта и произвел вынужденную посадку на лес. Дальше - полная неизвестность.

Единственное, что могло утешить, это то, что посадка сделана на территории, свободной от врага. Однако никто не мог сказать, что с летчиком. Разум в подобных неясных случаях допускал различные варианты, не исключая и самого крайнего. Но всегда хотелось верить в лучший исход. И пока летчик не найден или пока не исследованы обстоятельства на месте происшествия, ни во что другое никто не верил. Никто! Оптимистами мы оставались до конца. Оптимизм выручал. Он всегда побуждал к действию. Вот и на этот раз срочно организовали поиск. Летчика удалось найти, правда, только через сутки. К счастью, он был жив. У него оказалось множественное осколочное ранение обеих голеней и стоп с обширным повреждением мягких тканей.

Первую медицинскую помощь Павел Ильич оказал себе сам. Снял разбитые осколками и мокрые от крови сапоги и наложил повязки, воспользовавшись индивидуальными пакетами первой помощи. Очень пригодился бортпаек. Идти он не мог. Пробовал ползти, пытаясь выбраться на дорогу, но силы отказывали. Несколько раз стрелял из пистолета вверх, чтобы привлечь внимание (территория-то своя!). Но безуспешно. Кругом тихо и, как на грех, безлюдно. Решил ждать, уверенный, что его ищут и обязательно найдут.

Через три месяца Павел Ильич снова стал летать и сбивать самолеты противника.

За боевые успехи многих летчиков наградили орденами Красного Знамени. Я. 3. Слепенков удостоился этого почетного и высокого знака воинской доблести дважды. В числе награжденных были оба Павловы, Журавлев, Зосимов, Королев, Романов, Рубцов, Сушкин.

Наступила осень 1942 года. Бои за Синявинский плацдарм продолжались. В них участвовали и наши летчики.

5 сентября. В воздухе бодрящая утренняя прохлада. Солнечно. Видимость отличная. Почти безветренно. В лесных зарослях, укрывавших нашу грозную для врага [56] боевую технику, среди молодых березок, кое-где уже подернутых золотом ранней осени, разместился КП 1-й эскадрильи. Около него - группа летчиков: капитан Д. И. Зосимов, старшие лейтенанты В. П. Меркулов, Н. И. Митин, младший лейтенант П. С. Макеев, сержант В. И. Ткачев. Они ждут боевого задания. Но пока есть свободная минута, их тянет на природу, В полутемной сырой землянке им не сидится.

С медицинской точки зрения все они были готовы к очередному боевому вылету. Находились, что называется, в лучшей форме. Хорошо выспались. Утром с аппетитом позавтракали. Пульс и кровяное давление в норме. Эти мои предстартовые наблюдения дополнялись отсутствием каких-либо жалоб и хорошим настроением летчиков. Они восторгались березками, шутили, рассказывали анекдоты, забавные истории. Было похоже, что им предстоит увеселительная осенняя прогулка, а не боевой вылет. Я старался поддержать, поощрить, а то и направить, организовать атмосферу их эмоциональной разрядки. Это являлось одной из немаловажных сторон моей работы врача авиаполка. (К этому вопросу мы еще вернемся в разделе о летной утомляемости.)

Мимо нас по тропинке в сторону КП 2-й эскадрильи проходили майор Горбачев и старший лейтенант Королев.

- Привет начальству от подчиненных!

Летчики, услышав голос заместителя командира полка по летной подготовке, быстро повернулись в его сторону, приняв положение «смирно». А сержант Вася Ткачев с молодцеватой юношеской выправкой недавнего курсанта бодро и громко, как бы сразу за всех, выкрикнул: «Здравия желаем, товарищ майор!»

Горбачев и Королев приветственно помахали и, не останавливаясь, прошли дальше. Новый заместитель в полку недавно. Около двух месяцев назад сменил капитана Панфилова, назначенного в другую часть, но уже заслужил всеобщее признание однополчан. Летчики его полюбили. Иван Илларионович Горбачев был молод, красив, строен, всегда подтянут. Поясной ремень затягивал так, что и пальца не поддеть. Хромовые сапоги начищал до блеска. Внешний вид его был безукоризнен. И это в условиях напряженной боевой работы. Секрет заключался в его высокой требовательности к себе. Умел он не приказом, а личным примером, своими боевыми делами увлекать людей. При случае не забывал напомнить о дисциплине. «Ставшая чертой характера, [67] она - великая сила, верный союзник побед в воздушном бою», - наставлял он. Летчики полка хорошо знали приверженность Горбачева к «дисциплинке», именно поэтому так старательно подтянулись, приветствуя проходившего мимо заместителя командира полка.

Однополчане хорошо знали, чем были вызваны следы ожогов на его лице, руках. 10 августа 1941 года в воздушном бою над Ирбенским проливом Иван Илларионович таранным ударом на МиГ-3 сбил Ме-109. Стервятник упал в пролив. Но и сам Горбачев вынужден был оставить загоревшийся самолет - выпрыгнул на парашюте. В тяжелом состоянии, обожженного и закоченевшего, извлекли его из воды. После лечения и переучивания на Як-1 прибыл в наш полк. На его груди сверкали тогда три ордена: Ленина, Красного Знамени и Красной Звезды. Недавно его наградили четвертым боевым орденом. Еще сегодня при входе в столовую мы видели большой фотопортрет Горбачева в красочном оформлении по случаю его очередной победы. Плакат гласил: «Мастер таранного удара майор Горбачев сбил еще одного фашистского стервятника - Ме-109. Летчики, соколы Родины! Отомстим за поруганную Родину!» Однополчане понимали: в изготовление плаката пропагандист Гринишин вложил все свое умение и личные симпатии к Горбачеву.

Как заместитель Горбачев вполне устраивал командира полка Слепенкова. Они с полуслова понимали и хорошо дополняли один другого. Их отношения были полны взаимного уважения и сердечности. Это видели все и считали их примером для себя, своею гордостью.

Из землянки показался капитан Гладченко.

- Прошу заходить!

Смысл приглашения был ясен: поступило боевое задание. Требовалось шестеркой Як-1 сопроводить пикировщиков Пе-2 на бомбовый удар по переднему краю противника. Во главе истребителей шел командир 1-й эскадрильи капитан Павел Иванович Павлов.

Получив в моем присутствии боевое задание, летчики с серьезными лицами поспешили к самолетам. Они шли твердой походкой, сосредоточенные, внутренне переключаясь на предстоящий полет. Такого рода нервно- эмоциональные переключения повторялись ежедневно, по нескольку раз в день, на протяжении месяцев и долгих лет войны, не оставаясь, понятно, безразличными Для организма летчика, его нервной системы. [58]

...Задание выполнили успешно и пикировщики, и истребители. Вернулись все. В состоявшемся воздушном бою Павел Иванович сбил Ме-109.

Я постарался снова посчитать у них пульс, измерить кровяное давление. И то, и другое заметно превышало предполетные данные. Спустя некоторое время после полета, когда нервное возбуждение улеглось, измерения повторились: пульс и давление вернулись к исходному. Как правило, так бывало до тех пор, пока не появлялись признаки летного утомления.

В тот день, 5 сентября, Павел Иванович Павлов и Павел Семенович Макеев, сопровождая штурмовиков Ил-2 для удара по аэродрому Красногвардейск, сбили еще два Ме-109. Успешно выполнив задание, наши летчики без потерь вернулись домой.

11 сентября 1942 года. Ранены Д. В. Пимакин, П. Ив. Павлов, Д. И. Зосимов. Мое участие в возвращении раненых летчиков в строй. Посещение раненых в госпитале.

Только что на моих глазах произвели посадку на подбитых самолетах раненный в локтевой сустав младший лейтенант Пимакин и сержант Ткачев. Капитан Павлов, ведущий группы, вынужденно приземлился недалеко от аэродрома Смольный (ныне аэропорт Ржевка), вблизи поселка Ковалево. Но где заместитель командира 1-й эскадрильи капитан Зосимов и что с ним, неизвестно.

Все произошло в одном вылете на прикрытие действий наземных войск в районе Дубровской (8-й) ГЭС - Синявина. Между ними 8 - 10 километров.

Пимакину мы оказали помощь немедленно. На рану наложили давящую (тугую) повязку, проволочной шиной и косынкой зафиксировали руку в положении сгибания в локтевом суставе под прямым углом. Ввели противостолбнячную сыворотку. Для обезболивания - морфий. Сантранспортом направили в Первый военно-морской госпиталь.

Спешу к Павлову. К месту его вынужденной посадки меня перебросил на По-2 сержант Козьминых, а сам он полетел искать Зосимова, прочесывать на бреющем полете окрестности аэродрома Приютино.

Павел Иванович Павлов, как удалось выяснить сразу же после нашей посадки с Козьминых, находился в [59] лазарете поселка Ковалево. Встреча у его постели была радостной.

- Доктор, я ждал тебя, знал, что ты найдешь... Чуть не отправили в армейский госпиталь. Но воздержались. Поверили, что за мной приедут свои, - произнес Павлов удовлетворенно заметно ослабевшим, тихим голосом, привлекая меня к себе здоровой рукой. Мы обнялись.

Первая помощь летчику была уже оказана. Наложены асептические (стерильные) повязки на раны, введена противостолбнячная сыворотка, морфий. Оставалось добавить иммобилизацию - шинирование поврежденных множеством разной величины осколков левой руки и левой ноги.

Раненый бледен. Вероятно, не только и не столько от потери крови. Это был один из верных признаков истощения организма, результат предельного нервного напряжения в тяжелом полете. Отсюда целая совокупность и других признаков: общая слабость, несвойственная Павлову вялость жестов и речи, апатия, определенная безучастность, низкое кровяное давление, слабый пульс, холодный потный лоб, синюшность губ, учащенное поверхностное дыхание.

С моим появлением раненый заметно повеселел и спросил, что с остальными. А потом стал улыбаться, шутить и рассказывать, как все случилось. Моя попытка убедить, что основное нам уже известно от Пимакина и Ткачева и что ему лучше теперь полежать спокойно, не вспоминать и не переживать все снова, оказалась напрасной. И я понял: летчик не успокоится, пока не расскажет. Я стал внимательно слушать.

В неравном бою нашей шестерки «яков» с восемнадцатью ФВ-190 самолет Павлова получил серьезные повреждения. Разбита приборная доска. Рядом с кабиной пробито левое крыло. Пробит бензобак. В пробоинах и правая плоскость. Но самолет управляем! Кабина заполнилась дымом. Дышать трудно. Фонарь еле удалось открыть: повреждены пазы, а левая рука и нога отяжелели, стали непослушными. Рукав гимнастерки и брюки пропитались кровью.

Он развернулся в сторону Невы. На ее правом берегу - наши. Мотор то и дело дает перебои, угрожая остановиться. От перебоев в моторе корпус самолета все время вздрагивает. Вдобавок ко всему вражеский истребитель преследует и короткими очередями ведет огонь. Но безрезультатно. Причиной тому железная [60] воля Павлова: он все время сбивает прицеливание врага, маневрируя отворотами и скольжением.

Но вот подоспела на помощь новая группа «яков». Пирату, надеявшемуся на легкую добычу, не удалось уйти от расплаты. Он вспыхнул факелом, врезался в землю и взорвался. На душе у Павлова стало легче. Одна смертельная опасность отпала. Теперь все зависело от собственного подбитого самолета. Только бы не отказал мотор.

- Тяни, вывози, сивка! - пытается громко крикнуть Павел Иванович. - И, как видишь, доктор, сивка вывезла...

Продолжая рассказ, он заметил, что очень опасался взрыва самолета. Ведь кабину все время наполняли пары бензина и эмульсия масла. Прыжок с парашютом исключался: сначала было рано - внизу противник, потом стало поздно - высота потеряна, силы на исходе, мотор вот-вот остановится и тогда - катастрофа.

Заметив подходящую площадку, летчик решил садиться. Убрал газ и с большим усилием перекрыл кран. Наудачу выпустил шасси. Расчет оказался точным: самолет, плавно коснувшись земли, благополучно остановился. С трудом выбрался из кабины. Немного отойдя от машины, упал, потеряв на какое-то время сознание. А когда оно вернулось, встать от слабости уже не мог. Вскоре подбежали люди и доставили его в Ковалево.

По свидетельству Павлова, в тот день «яки» сбили восемь вражеских самолетов. Досталось и «якам». Все они были подбиты, половина летчиков ранены.

Пока я сидел у постели Павлова, пришла санитарная машина. Ее прислал Кузьминых. Он знал, куда направить. С медицинской точки зрения противопоказаний к эвакуации не было, и мы двинулись в путь - в свой лазарет в Приютине.

Тридцать лет спустя, 9 августа 1972 года, в газете «Страж Балтики» была опубликована (посмертно) статья Павлова «Над Синявинским плацдармом». Вспоминая случай с ранением и нашу с ним встречу, Павел Иванович пишет буквально следующее: «...появился наш следопыт, как мы звали полкового врача Василия Георгиевича Митрофанова. Он душою чувствовал, где могут произвести посадку подбитые самолеты, где находятся живые или погибшие летчики полка. Многие обязаны жизнью этому человеку». Вероятно, меня поймет читатель, если скажу, как дорог и трогателен для меня [61] столь теплый отзыв боевого летчика, любимого командира. Но вернемся к прерванному изложению.

По прибытии в Приютино мы узнали, что недалеко от поселка Колтуши летчик Кузьминых с бреющего полета отчетливо видел остатки сгоревшего самолета. Рядом - никого. Примерно в полукилометре он отметил зенитную батарею. Там, по мнению Кузьминых, могли кое-что знать о случившемся и туда следовало обратиться.

Сведения Козьминых уточняли направление поиска, но оставляли по-прежнему неясной и еще более тревожной судьбу Зосимова. Мы почти не сомневались: Козьминых видел остатки зосимовского «яка». Однако никто в полку не хотел верить и не верил в самое худшее: не такой он летчик, чтобы погибнуть.

Да, всегда при виде Зосимова казалось, что трагический исход не для него. Сам он решительно отвергал для себя такую возможность как нечто нелепое, отвергал легко, с улыбкой, без всякой рисовки. И не потому, конечно, что наивно закрывал глаза на опасности боевого полета. Отнюдь нет. В игнорировании возможности погибнуть на войне заключалось его личное отношение к психологической проблеме опасности. Барьер опасности летчики наши преодолевали повседневно и успешно. Преодолевал его и Зосимов, придерживаясь правила: «Успех летчика - в разумном бесстрашии». Только в этом случае, утверждал Зосимов, летчик может сполна реализовать свои профессиональные возможности в сложной ситуации и действовать с максимальным шансом на успех. Именно такому отношению к опасности училась молодежь у старших, на личных примерах Слепенкова, Павловых, Горбачева, Зосимова, Меркулова, Королева, Митина, Ковалева, Ломакина. Никто из них не понимал бесстрашие как безразличие к опасности. Это было бы противоестественно. Только психически больные люди не реагируют на опасность. Бесстрашные - это те, кто умеет отрицательные эмоции страха подавить силой воли, высоким сознанием долга. Таков был Зосимов.

Капитана Зосимова однополчане знали как одного из блестящих мастеров воздушного боя. Ровно через месяц после начала Отечественной войны, 22 июля 1941 года, он таранил на МиГ-3 фашистский бомбардировщик Ю-88, за что был удостоен ордена Ленина. А еще раньше за отличие в финской кампании Д. И. Зосимов принял из рук М. И. Калинина орден Красного [62] Знамени. В августе 1942 года был награжден этим орденом еще раз. Только за три месяца (июнь - август 1942 года) капитан Зосимов имел на своем счету 5 сбитых самолетов врага. Недавно он один вел воздушный бой с восьмеркой Ме-109. Их длительные атаки окончились безрезультатно, несмотря на их восьмикратное превосходство в силах.

Дмитрий Иванович пользовался репутацией интересного собеседника. Надо сказать, что на редкость удачно, психологически удивительно совместимо, подобрался руководящий состав 1-й эскадрильи: командир, его заместитель, комиссар. Все они были великими оптимистами, не умевшими, казалось, унывать ни при каких обстоятельствах. Но главное, конечно, что их крепко объединяло, - это глубокое знание каждым своего дела, чувство долга, обязательность, надежность во всем, И в большом, и в малом.

Я отбыл на санитарной машине к месту, отмеченному на карте Анатолием Козьминых, и вскоре был в расположении зенитной батареи. Там сказали: «Летчик жив! В сознании! Находится в Колтушах. Его отнесли туда бойцы-зенитчики. На их глазах все произошло. Они первыми подбежали и оказали помощь».

Луч надежды уже засветился, настойчиво пробившись сквозь тьму неведения о судьбе Зосимова. Каков действительный характер повреждений? Какова их опасность для жизни, выздоровления и возвращения в строй? Все это продолжало волновать меня.

И вот я у цели. Вот он - наш Зосимов! Живой! Он улыбается, сердечно меня приветствует и тут же переходит к делу. Сначала, как и Павлов, интересуется остальными. А потом, без паузы, начинает рассказывать обстоятельства случившегося с ним несчастья. Остановить Зосимова было невозможно.

В отличие от несколько апатичного и вялого поначалу Павлова Зосимов был возбужденным. Он говорил необычно торопливо хрипловатым голосом простуженного человека. Необычным, сбивчивым казался и строй его возбужденной речи. Ему, видимо, хотелось сказать многое и как можно скорее. Потому фразы получались короткими, не всегда законченными, отрывистыми:

- Немного попало. Так, вроде порядок. А вот костомаха. Отказывает, - говорил он, показывая взглядом на поврежденную ногу. - Куснули малость. Фрицы проклятые! Но ничего. Обойдется. Мы тоже дали им прикурить! [63]

Летчик все время менял положение в постели, не находя удобного места. Он постоянно хотел пить. Временами ему становилось холодно. Он просил потеплее укрыть, но не касаться ожогов: это страшно болезненно. Пульс частый, слабый, кровяное давление низкое. Температура немного повышена. У Зосимова были ожоги лица, рук, задней поверхности правой ноги. В области лба и волосистой части головы - ссадины, ушибы с кровоподтеками. Задняя поверхность обожженного бедра поражена множеством мелких металлических осколков, глубоко засевших в толще мягких тканей. Это так называемое «обожженное ранение», особенно опасное из-за возможности развития микробов в ране. Обращал внимание небольшой отек правого бедра. Оно было толще левого на один-полтора сантиметра. Площадь ожога, оказавшегося, к счастью, поверхностным, составляла около пятнадцати процентов поверхности тела. Ожоги таких размеров относятся к обширным. Они нередко носят угрожающий для жизни характер. Особенно у тех, у кого, подобно Зосимову, ожоги сопровождались большой нервно-психической травмой.

В ходе схватки, о которой я уже знал от Павлова, самолет Д. И. Зосимова был подбит, а сам он ранен осколками в правое бедро. Когда, возвращаясь домой, он находился по эту сторону линии фронта, самолет загорелся. Следовало бы, казалось, выброситься с парашютом. Высота позволяла. Но Зосимов этого не сделал. Он решил попробовать спасти машину. Вероятно, трудно представить себе более рискованное решение. Чтобы с этим согласиться, надо немного вдуматься. В самом деле; в столь критической обстановке, когда подбитый самолет уже горел и мог в любой момент взорваться, летчик решает спасти дорогостоящую машину Як-1. В этой ситуации летчику не изменило понимание того, что вверенным ему народом оружием он должен дорожить. Вот почему Зосимов не прыгнул сразу. Шансы на спасение самолета летчик считал ничтожно малыми - не более одного процента из ста. Зосимов мог этого не делать, и никто его не упрекнул бы. Но решение принято.

Зосимов эволюциями сбивал пламя. Не получалось. Огонь проник в кабину, обжигая лицо, руки. Загорелись гимнастерка, парашют, брюки. Горячий воздух перехватывал дыхание. Хотя и открыт фонарь, дышать все труднее. Он уже понимал, что самолет не спасти. Попытка сделана, совесть чиста, теперь прыгать! Но, увы, [64] поздно. Высоты нет. И ее уже не набрать для прыжка Выход один - садиться на горящем самолете.

Зосимов повел горящий самолет на посадку. Скорость огромная. Крайне острая и скоротечная аварийная обстановка не позволила погасить ее до нормальной посадочной скорости. В распоряжении летчика мгновения, считанные секунды. А успеть надо многое, чтобы максимально обезопасить встречу с землей. Она не только стремительно приближалась, но и плохо просматривалась из-за огня и дыма. Летчик действует четко. Навыки, доведенные до автоматизма, срабатывали безотказно. Отстегнул привязные ремни, чтобы на земле поскорее выбраться из огня. Руку перенес на прицел. Иначе, ударившись о приборную доску, можно потерять сознание и, не будучи в состоянии действовать, сгореть вместе с машиной. Надо было спешить, чтобы опередить взрыв. Теперь он неминуем, хотя зажигание и выключено.

В момент удара на фюзеляж с громадной силой рвануло вперед. Противодействовать инерции - вне человеческих возможностей. Искры посыпались из глаз летчика, но сознания он не лишился. Самолет продолжал брюхом ползти по земле, но уже без Зосимова. Он вовремя вывалился из кабины, угодив в канаву, полную грязи. По канаве, будто специально подвернувшейся для укрытия, летчик спешил отползти как можно дальше. Вероятно, не прошло и минуты, как с грохотом взметнулось огромное пламя с клубами дыма. Летчика оно не задело.

- Зося успел тютелька в тютельку, - заключил свой рассказ Зосимов.

У Зосимова имело место возбуждение центральной нервной системы, характерное для начальных проявлений одного из осложнений ранения - шока. Тревожила меня опасность его углубления, когда состояние возбуждения, истощаясь, может переходить в следующую, более опасную для жизни стадию шока. Ей присуще не возбуждение, а угнетение функции центральной нервной системы и других жизненных функций организма. Сидя у постели Д. И. Зосимова, я, разумеется, не знал, что сложная и не до конца исследованная проблема шока меня увлечет и станет в послевоенные годы темой моих научных работ.

- Доктор, ты, конечно, думаешь: почему Зося не прыгнул сразу? Да? Скажу. Чтобы помочь тебе понять летчика. Ты ведь к этому стремишься? И правильно. [65] Инженер машину понимает. А ты по части нашего брата разуметь должен. Сказ один, доктор: характер летчика не позволил действовать иначе, - говорил необычно торопливо Зосимов все тем же хрипловатым голосом. - Где-то у Горького сказано, что женщина без характера - это все одно, что хлеб без соли. А я скажу так: летчик без характера гораздо хуже той бабы. Без характера летчику, да еще истребителю, никак нельзя, - рассуждал Зосимов, неоднократно за свою боевую жизнь доказавший, какая могучая сила заключена в его характере.

Его характер и сегодня проявился, до конца выдержал суровое испытание. Пусть цель не достигнута - самолет спасти не удалось, - но разве он не победил!

Меня настораживал его хрипловатый голос. Очевидно, ожог слизистой верхних дыхательных путей, отсюда - отек голосовых связок и изменение голоса. На почве таких ожогов может развиться отек подсвязочного пространства. И тогда возможна асфиксия - острое удушье на почве непроходимости закрытого отеком дыхательного горла. Чтобы этого не случилось, прибегают к трахеотомии - рассечению трахеи с введением в нее специальной металлической изогнутой трубки. Через нее и дышит больной, пока не спадет отек. Затем трубка извлекается. Дыхание восстанавливается естественным путем, а рана в трахее (дыхательном горле) заживает без дополнительных вмешательств. Нам такая радикальная мера, к счастью, не потребовалась. Отек голосовых связок у пострадавшего не нарастал, наоборот, довольно быстро стал исчезать, и уже в ближайшие дни голос восстановился до обычного.

Молодым врачам, с их недостатком личного опыта, в трудные минуты приходится мысленно обращаться к своим учителям. Я часто вспоминал профессора А. В. Мельникова. Это он в первые месяцы войны тренировал нас по военно-полевой хирургии. Настойчиво требовал не забывать о так называемой газовой инфекции - микробах, развивающихся в бескислородных, или аэробных, условиях. Это была излюбленная его тема. Его конек. Среди таких микробов кроме столбняка он выделял еще четыре очень опасные их формы. Их он назвал «группой четырех». Развиваясь в ране, они вызывают отек тканей, а два вида из этой группы выделяют еще и газ. Отсюда - газовая инфекция. Она могла быть и у Зосимова. Канава с жидкой грязью, в которой побывал летчик, спасла ему жизнь, уберегла от взрыва, но в [66] рану попала земля, а с нею и микробы. Конечно, раны тщательно очистили от грязи, но не от микробов. Возможно, они и не проявят себя. Но будет поздно, если они разовьются и покажут всю свою страшную силу. Пока этого нет - действовать!

В аналогичных, не совсем ясных случаях надо, учили нас, ориентироваться на главную опасность. Все взвесив, решили не увлекаться покоем и другими доступными на месте способами борьбы с проявлениями шока. Предпочли бережную эвакуацию в госпиталь. Операция могла быть квалифицированно сделана только в госпитале. Широкие и глубокие продольные («лампасные») разрезы, проникающие до мышц бедра, с обязательны'; рассечением оболочки, покрывающей мышцы, ликвидируют напряжение тканей. Создается возможность оттока жидкости из тканей в повязку, уменьшения отека и болевых ощущений. Разрезы обеспечивают аэрацию тканей - доступ к ним воздуха, кислорода. Микробы, для которых необходима безвоздушная среда, оказываются в неблагоприятных условиях и погибают. Опасность для жизни раненого, как правило, ликвидируется.

Перед дорогой раненого тщательно перевязали, для уменьшения болей ввели морфий, поврежденную ногу шинировали. Позаботились, чтобы больному не было холодно. Ехать старались как можно осторожнее.

Из Приютина Зосимов продолжил путь вместе с раненым Павлом Ивановичем Павловым, Трогательной была их встреча. Оба забинтованные, они потянулись друг к другу. Павлов нежно коснулся губами бинтов на голове Зосимова. Из-за повязок, отека лица и хриплого голоса он был почти неузнаваем. Но Павлов сделал вид, что ничего необычного не замечает.

Лежа в санитарной машине рядом, они разговаривали: уверяли друг друга в пустячности ранений, разбирали, как все произошло, справлялись об остальных. С Павловым Зосимову, казалось, стало легче. Он заметно приободрился, снова стал шутить.

Наконец мы прибыли в приемное отделение Первого военно-морского госпиталя. Раненых осмотрели опытные хирурги - ведущий хирург госпиталя Николай Варфоломеевич Петров и Федор Маркович Данович, ставший впоследствии профессором.

Сразу после перевязки Павлова распорядились поднять наверх, в палату третьего этажа. Зосимову предложили операцию.

Ибо поставленный диагноз, подтвержденный последующим [67] бактериологическим исследованием кусочков тканей, сомнений не оставлял.

- Согласен, - не колеблясь ответил Зосимов.

Под наркозом Данович, консультируемый Н. В. Петровым, произвел семь «лампасных» разрезов бедра. Операция была сделана по всем правилам хирургического искусства высокого класса. Для контроля на бедро наложили шелковую нить - лигатуру, по Мельникову. Она нетуго охватывала конечность несколько выше начала разрезов. Чтобы нить не смещалась, ее фиксировали к коже специальным клейким веществом - клеолом.

Теперь - ждать. Если отек уменьшится, - лигатура ослабнет. Это будет означать: анаэробный процесс остановился, пошел на убыль. Это будет то, ради чего предприняты все усилия. А если нить врежется? Этого не должно быть. В это не хочется верить. Это будет говорить о нарастании отека, о том, что процесс продолжается. Тогда может стать вопрос об ампутации конечности.

Ту ночь я провел в госпитале. Медленно тянулось время в ожидании результатов оперативного вмешательства. Под утро дежурный хирург наклонился к постели больного, осторожно отвернул одеяло и полез пальцем под лигатуру. Удовлетворенная улыбка озарила его лицо. Ее смысл понимали все. Ее понимал и раненый. Не только понимал, но и чувствовал. Ибо ему стало значительно легче.

Вслед за хирургом и я убедился лично: лигатура ослабла. Хотя состояние раненого оставалось еще тяжелым, предстояло еще много трудных дней и ночей и для больного, и для врачей с их заботливыми помощниками - медицинскими сестрами и нянями.

Наше участие в восстановлении здоровья раненых летчиков не ограничивалось оказанием первой помощи и направлением в госпиталь. Оно продолжалось и после госпитализации, подобно тому как внимание и заботы семьи не прекращаются вслед за направлением близкого человека в больницу, пусть даже самую первоклассную. Заботы продолжаются и часто оказываются очень существенным слагаемым в общей сумме лечебных усилий медиков.

Выздоровление - чрезвычайно сложный процесс. Это - результат не только лекарственных назначений,[68] хирургических вмешательств и ухода за больным. Многое зависит от сил организма раненого, его воли к выздоровлению, морального состояния. Именно поэтом- мы говорим не о лечении болезней, ран, ожогов, но о лечении больных, раненых, обожженных. Это один из замечательных принципов советской медицины - лечить не болезнь, а больного. Участие однополчан, являясь естественным и закономерным выражением любви к раненым, стимулировало их моральные и физические силы. Я выполнял своего рода роль связного между полком и госпиталем: передавал приветы, уведомлял о новостях в полку и состоянии раненых, передавал подарки и поздравления с наградой или очередным воинским званием. С моим участием решались вопросы предоставления после госпиталя отпуска или дома отдыха, определение годности и допуск к летной работе.

Чувствовать себя в госпитале уверенно среди раненых летчиков мне помогали деловые контакты с Первым ленинградским (ныне ордена Ленина) военно-морским госпиталем. (Он был основан Петром I еще в 1715 году.) В годы войны я бывал в нем, что называется, на правах своего человека, особенно среди хирургов. В нем лечились большинство раненых летчиков полка в бытность нашу под Ленинградом в июне 1942 - июле 1944 года.

Наши связи с госпиталем продолжались и после того, как полк далеко ушел на запад. Продолжаются и поныне. Хирургическое отделение как эстафету от хирургов военных лет приняли мои ученики по академии: сначала Г. Я. Савченко, затем X. А. Харебов.

Замечательным коллективом госпиталя в те годы руководил прекрасный врач, опытный организатор и отзывчивый человек Г. Е. Гонтарев. С глубоким уважением и признательностью вспоминаю талантливых хирургов во главе с Н. В. Петровым, медицинских сестер, санитарок. В нелегких условиях блокады под артиллерийским обстрелом они героически делали все для раненых бойцов. Хирурги госпиталя с пониманием и уважением относились к специфике авиационной службы, помогали нашему командованию принимать решения о дальнейшем служебном использовании летчиков, закончивших лечение в госпитале. Раненые полка по достоинству ценили заботу о них. Она им помогала в главном - в их стремлении поскорее встать в строй. [69]

Спустя несколько дней после того как были доставлены Павлов и Зосимов, я снова прибыл в госпиталь навестить раненых. Их было там уже шестеро. Они занимали две палаты. В одной из них - командир нашей новой 3-й эскадрильи майор Теплинский, летчики Иван Чернышенко, Иван Емельяненко и Дмитрий Пимакин. Другую небольшую палату рядом занимали Павлов и Зосимов. Обе палаты вместе Павлов в шутку называл «авиационным гарнизоном». Начальником его считали Павла Ивановича.

У майора Теплинского - огромный ушиб в области спины и закрытый перелом лопатки с обширным подкожным кровоизлиянием - синяком почти во всю спину. Выглядел он тяжелобольным. Обложенный подушками, он лежал полусидя. Дышал часто и поверхностно, глубже не мог - больно. Стоило чуть неосторожно повернуться или глубже вздохнуть, начинался болезненный кашель. Выручали обезболивающие препараты.

Своеобразен механизм его травмы. В воздушном бою снаряд самолета противника попал в бронеспинку И-16. Она сместилась и плашмя нанесла тупой удар в спину Теплинского. Сгоряча он не сразу почувствовал всю тяжесть полученной травмы. Сила удара поначалу как бы натолкнулась на предельно мобилизованные в пылу боя защитные силы крепкого организма. Это позволило летчику, сохраняя самообладание, действовать с учетом особенностей обстановки и суметь покинуть на парашюте неуправляемый самолет. Приземлился на территории, не занятой врагом. Мы нашли его крайне возбужденным. С повисшей рукой, летчик как бы не замечал травмы, говорил, что пустяк, до завтра заживет, и требовал включить его в боевой состав на следующий день. Лишь с постепенным уменьшением шоковых реакции и возбуждения Теплинский почувствовал себя плохо. И ему уже не требовалось объяснять, что полететь он сможет не так скоро.

Рядом - Иван Чернышенко. Его самолет был подожжен в воздушном бою и свалился в неуправляемый штопор. Летчики знают, как нелегко в подобных случаях отделиться от самолета, чтобы воспользоваться парашютом. Чернышенко нашел в себе достаточно сил и справился почти с невозможным. Приземлился на передовой в расположении наших войск с ожогами лица и рук (надо сказать, что ожоги у летчиков полка составляли 9 процентов от всех ранений и травм). [70]

Иван Емельяненко, раненный в воздушном бою в ногу и руку, тоже вынужден был покинуть подбитый самолет. Почти в 17 процентах случаев аварийных ситуаций в воздухе летчики наши пользовались парашютом. Он их не подвел ни разу. Это лучшее свидетельство и умения летчиков, и хорошей работы парашютно-десантной службы (ПДС).

Емельяненко оставил самолет на высоте 1500 метров. Произвел затяжку, чтобы не расстреляли кружившиеся над ним самолеты противника. Раскрыл парашют только в 150 метрах от земли. За 30 секунд свободного падения потерял 1350 метров. С раскрытием парашюта скорость падения упала с 45 - 46 до 6 метров в секунду. При этом возникло отрицательное ускорение - перегрузка, в пять раз превышавшая вес летчика и составлявшая более 300 килограммов. Резко изменилось и направление действия ускорения. Если в момент свободного падения оно действовало в направлении от ног к голове (как в начале движения лифта вниз, когда человека как бы приподнимает, отрывает от площадки), то в момент раскрытия парашюта отрицательное ускорение подействовало в обратном направлении - от головы к ногам (как в момент остановки движущегося вниз лифта, когда человека придавливает к площадке, он как бы продолжает по инерции движение вниз). В результате действия перегрузок и резкого изменения направления действующих сил у Емельяненко произошло переполнение сосудов обоих глаз кровью и кровоизлияние в их белковые оболочки.

Приземлился он в лесу, на своей территории. Нашли его быстро.

С Емельяненко рядом в палате лежал Дмитрий Пимакин с мелкоосколочным, проникающим в локтевой сустав ранением. Самочувствие у него хорошее. Рука почти не болит, только плохо разгибается в локте. Вся надежда на лечебную физкультуру. Ею он занимался старательно и успешно.

Майору Теплинскому, несмотря на его тяжелое состояние, уже виделся счастливый день, когда он выйдет из госпиталя и отправится на побывку к семье, чтобы, вернувшись, с новыми силами бить врага. Мечта о встрече с семьей согревала его, ускоряла выздоровление.

- Похлопочите, доктор, - просит он, перестав кашлять. - Самому неудобно. А побывать дома очень хотелось бы. [71]

Говорить ему было трудно, мешал болезненный кашель.

- Не беспокойтесь. Непременно побываете дома.

- Нет, правда, доктор? Вы уверены? - улыбаясь, спрашивает Теплинский.

- Правда. Отпуск будет. Обязательно!

- Спасибо.

Ответ мой не был для красного словца, просто приемом успокоить больного. Я понимал, конечно, что не я командую, не я подписываю отпускные билеты. Однако я хорошо знал и другое - с командиром полка у нас полное взаимопонимание. Помня об этом, я с чувством удовлетворения сознавал, какое великое дело в работе авиационного врача доверие и поддержка командира.

Великий физиолог И. П. Павлов называл слово могучим, всеобъемлющим условным раздражителем. От меня как авиационного врача требовалось помнить об этом и уметь правильно пользоваться им.

Тут подает голос Чернышенко. Он хотел бы на долечивание в свой лазарет в Приютино.

- Ну, а ты что скажешь, Иван Никифорович? - спрашиваю Емельяненко.

- Пока войну не кончим, мне, доктор, ничего не надо, кроме возможности бить фашистов, - отвечает Емельяненко, широко улыбаясь.

И действительно, в отпуск на родную Украину он съездил только в 1945 году. Вернулся в полк с очаровательной молодой женой-землячкой.

Захожу в палату к Павлову и Зосимову. У Павла Ивановича все идет на поправку, настроение бодрое. Садится в постели. Пробует вставать и даже ходить на костылях с помощью няни для страховки.

- Немного барахлит температура по вечерам. В остальном порядок, - докладывает о себе Павлов. - В нашем авиационном гарнизоне подводят двое: Зося и Теплинский, остальные - хоть куда.

- Не слушай его, доктор. Мне тоже легче, - отзывается Зосимов.

Голос у него уже не хриплый, но еще слабый и тихий. Отеки на лице исчезли. Стал снова похожим на себя. Однако общее состояние показалось мне более тяжелым, чем в день госпитализации.

У Зосимова и Павлова индивидуальный пост, как и у Теплинского. Няня все время рядом. Ухаживает заботливо, старательно. Вот она помогает Дмитрию [72] Ивановичу поменять положение больной ноги. Сам Зосимов сделать это не в силах.

- Так, так. Много, много, - корректирует он действия няни.

Она перестаралась. Сместила ногу чуть больше, чем хотел Зосимов. Но какой болезненный этот лишний сантиметр! Подушку поправить, перестелить постель - все это дается ослабевшему Зосимову нелегко. Перевязки - только под наркозом, настолько они болезненны.

Он плохо спит, плохо ест. Черты лица заострились. Глаза окаймлены темными кругами. Температурит. Временами его познабливает, а после - потеет. Вдобавок ко всему нет самостоятельных физиологических отправлений. Стул - только с клизмой, а мочу по нескольку раз в сутки выпускают катетером (резиновой трубочкой). Все это неприятно больному, травмирует и угнетает его психику, утомляет, ухудшает и без того тяжелое состояние.

Я пытаюсь переключить его угнетенное и сосредоточенное на своих страданиях сознание на внешний мир, разорвать порочный круг, в котором причина и следствие постоянно меняются местами, снова и снова замыкая и повторяя круг. Тяжелое состояние портит настроение, а подавленное, удрученное настроение, в свою очередь, ухудшает общее состояние. Что можно сделать, чтобы пробить брешь в этом замкнутом круге? Казалось, и Зосимов думает над тем же и вместе со мной ищет путь к облегчению.

Наконец я решил поделиться с раненым намерениями организовать эвакуацию его в Москву. Не сомневался: это заинтересует Зосимова. В Москве его семья, отец, мать. Там несравненно спокойнее: нет варварских обстрелов, нет блокады. Там Центральный военно-морской госпиталь. В нем он продолжит лечение. Зосимов, как я и предполагал, не сразу выразил согласие. Мысль об эвакуации его самого занимала уже не первый день. Но не в его манере было просить, даже теперь, на госпитальной койке.

Опираясь на идею эвакуации, мы и стали действовать. Вовлеченными в сферу действий кроме меня и Зосимова оказались лечащие врачи госпиталя, командир полка, главный врач и командующий ВВС КБФ.

Основная трудность заключалась в том, что тяжелое состояние делало раненого пока нетранспортабельным. Однако и эту трудность удалось повернуть в интересах выздоравливающего, прибегнув к методу убеждения, [73] воспользовавшись опять-таки словом и заключенной в нем могучей силой.

Наша доверительная беседа о перспективах эвакуации часто сопровождалась грохотом то и дело возобновлявшегося артобстрела района. На каждый разрыв снаряда Зосимов негодующе хмурился. Однако предстоящая поездка в Москву начинала формировать основу для коренного изменения его настроения, переключала его внимание на тот заветный уголок внешнего мира, который манил, ласкал воображение. Зосимов как бы заново оказывался перед необходимостью активной деятельности.

- Убедил, доктор. Задача ясна. Приступаю к выполнению, - улыбаясь сказал он.

- Вот и хорошо. Ты быстрее поправляйся, а я пойду к начальству продвигать задуманное.

- Договорились.

Эвакуация раненого летчика, надо сказать, в ленинградских блокадных условиях сорок второго года была делом непростым. Обстановка требовала возвращения раненых в строй в более короткие сроки, не прибегая к эвакуации. Оно и понятно. Медицинских сил в Ленинграде было достаточно. А такие боевые летчики, каким был Зосимов, составляли золотой фонд ВВС Балтики, вокруг которого формировалась молодежь, приходившая из училищ. Поэтому эвакуировали только в особо обоснованных случаях с разрешения командования. Потребовалось оно и для Зосимова.

Слепенков выслушал меня, не прерывая.

- Хорошо, доктор. Согласен, о Зосимове придется докладывать Самохину, - коротко заключил он.

- К нему пойдем через Корнева.

- Действуйте.

- Есть!

Уходя от командира, я не сомневался: все, что мною намечено в отношении раненых, будет выполнено. Порукой тому слепенковская поддержка. Ее я почувствовал уже при первой встрече. Он не забыл и обещанного мне тогда врачебного воинского звания: на моем кителе ровно через три месяца появились две с половиной нашивки военврача третьего ранга вместо двух средних старшего военфельдшера.

Утром следующего дня я позвонил В. Н. Корневу, Главный врач ВВС поддержал идею эвакуации Зосимова в Москву. Приказал дать ему рапорт командира [74] полка, и заключение госпиталя, чтобы доложить командующему.

Отлаженный механизм сработал четко. В тот же день нужные документы были собраны. На докладе у командующего Корнев приказал быть и мне на случай дополнительных вопросов. Но они не возникли.

- Какие тут могут быть возражения? Хотя и очень жаль - замечательного летчика теряем. Надеюсь, вернется, - сказал генерал-лейтенант М. И. Самохин, выслушав Корнева.

- Специалисты находят, товарищ командующий, что Зосимов может вернуться в строй. Правда, не так скоро, - добавил В. Н. Корнев, поддерживая надежду командующего встретиться с Зосимовым снова на Балтике.

- Пусть выздоравливает как следует. Там будет видно. Без работы не останется, - ответил М. И. Самохин. - Когда медицина определит срок, выделим специальный самолет. И о прикрытии позаботимся. Так и передайте летчику!

- Есть, товарищ командующий!

Выйдя от командующего и простившись с В. Н. Корневым, я поспешил в госпиталь. Сначала, как обычно, побывал в палате у Теплинского. Потом направился к Зосимову и Павлову. Улыбку мне было не сдержать, конечно. Уже с порога я объявил:

- Эвакуация разрешена командующим. Приказано передать: будет специальный самолет с прикрытием, как только немного станешь на ноги.

Зосимов очень обрадовался. Сомнений не оставалось: опасный круг, в котором находился Зосимов, был разорван. Усилиями медиков госпиталя и командования своевременно удалось мобилизовать и призвать на помощь пошатнувшуюся было волю летчика к выздоровлению Это обстоятельство и сыграло едва ли не решающую роль на одном из труднейших этапов борьбы за его жизнь и возвращение в строй.

Будни войны продолжаются

Боевая работа в полку шла своим чередом. Летчики мстили за кровь боевых друзей, за дорогих ленинградцев, находившихся под варварскими обстрелами и бомбежками в тисках вражеской блокады.

20 сентября 1942 года восемь наших Як-1 сопровождали штурмовиков Ил-2, наносивших штурмовой и [75] бомбовый удары по кораблям противника в Финском заливе. Обеспечив «илам» успешное выполнение задания, истребители сопровождения в воздушном бою с противником, численно превосходившим их вдвое, сбили четыре «фиата». Отличились Журавлев, Нетребо, Ткачев, Романов, Рубцов. «Илы» и «яки» потерь не имели.

Спустя несколько дней, 26 сентября, восьмерка наших «яков», прикрывавших наземные войска в заданном районе, одержала победу над четырнадцатью истребителями противника, уничтожив два Ме-109. Отличились младший лейтенант Нетребо и сержант Ткачев. В этом неравном воздушном бою смертью храбрых погиб один из лучших летчиков полка, заместитель командира 2-й эскадрильи старший лейтенант Максим Савельевич Королев. Не стало нашего любимого Макса, как называли его друзья.

На поиски я отбыл вместе с комиссаром эскадрильи политруком Ю. В. Храмовым. Место происшествия нашли быстро. Но, увы, надежды наши не оправдались. Помогать было некому. Капитан Романов, доложивший о гибели Королева, к сожалению, не ошибся. Летчик был убит в воздухе. Падал вместе с самолетом с высоты около трех тысяч метров.

С невыразимой душевной болью смотрели мы на все, что осталось от нашего однополчанина, с которым еще сегодня утром разговаривали, слышали его смех, шутки. Что-то тяжелое сдавило грудь. Мы долго стояли молча, обнажив головы. Случившееся казалось настолько невероятным, что даже вещественные доказательства не хотелось принимать за реальность.

- Но ничего не поделаешь, - говорил Слепенков - Война. Слабости не место.

Мы бережно подняли останки М. С. Королева.

Похороны состоялись 28 октября 1942 года со всеми возможными в то время воинскими почестями. Была вторая половина пасмурного ленинградского дня. Низкие, тяжелые облака, дождь. Траурная процессия была готова двинуться в свой печальный путь на Румболовскую высоту, это десятый километр Дороги жизни, от бывшей усадьбы Оленина в Приютине - четыре километра. Там Всеволожское кладбище.

Неожиданно донесся привычный звук летящего поблизости истребителя Як-1, а затем Ме-109. Еще мгновение, и Як-1 показался из облачности. Он шел на посадку против старта - первый признак неблагополучия на борту. Наших «яков» в то время в воздухе не было. [76] Невольно возникали вопросы: откуда и что с ним? Из-за облаков вынырнул Ме-109. По-воровски, с яростью хищника он гнался за подбитым «яком». Полого пикируя, Ме-109 имел большое преимущество в скорости перед «яком» на посадке. Стервятник, словно коршун, настиг жертву и дал очередь. Як-1 с высоты не более 50 метров свалился в отвесное падение... Раздался взрыв на земле, и в небо потянулись клубы густого черного дыма. Бандит безнаказанно скрылся.

Тяжелое это было зрелище - убийство на наших глазах. Несколько человек во главе с Храмовым бросились к месту падения самолета. Я остался у гроба: там, куда поспешили товарищи, доктор не требовался.

- Армейский «як», - сообщил вернувшийся вскоре Храмов.

На месте происшествия тотчас заработали люди, чтобы потушить огонь, попытаться установить личность погибшего и сообщить в его часть или в вышестоящий штаб.

Кортеж наш двинулся. Пока ехали, погода заметно улучшилась. Небо почти очистилось. Показалось низкое солнце. Лишь изредка его закрывали набегавшие облака, уплывавшие на запад.

С. Я. Плитко открыл траурный митинг. От командования полка слово - четырежды орденоносцу майору Горбачеву. По числу наград он первый в полку. Горбачев приблизился к открытой могиле друга. Сбросил накинутый на плечи кожаный реглан и передал кому-то подержать. Долю минуты молчит. Сосредоточенный взгляд его обращен вдаль, в сторону Ленинграда. Силуэт города в ясную погоду хорошо виден с Румболовской высоты. Слегка кашлянув, Горбачев начал. Никто из нас не мог знать тогда, что выступает он в последний раз, что воевать ему осталось совсем недолго. Всего три дня.

Его речь была по-настоящему трогательна:

- Прощай, Максим! Дело, которому ты отдал молодую жизнь, в надежных руках твоих верных друзей. Их у тебя много. Друзья твои подтверждают сегодня клятву - довести наше правое дело до победного конца. Это будет обязательно сделано, несмотря ни на какие трудности. Придет радостный день Победы! В новых песнях Родины, в ее делах народ прославит героев-воинов и золотом впишет их имена в свою историю. В ней сохранится и твое славное имя, дорогой Макс. Смерть фашистским оккупантам! [77]

Его гневно возвысившийся голос в конце слетка дрогнул. Горбачев отвернулся. И все увидели, как бесстрашный мастер воздушного тарана, не стыдясь навернувшихся скупых слез, поднес к глазам носовой платок.

Вслед за Горбачевым выступил капитан Г. А. Романов. У него М. С. Королев был заместителем. Их связывала крепкая боевая дружба. Они были неразлучны. Вместе дрались и в этом последнем воздушном бою. Их разлучила смерть. Но только физически. Ибо в сердце друга М. С. Королев оставался жить. И, как все павшие, будет вечно жить в делах и памяти поколений.

От молодых летчиков выступил сержант В. И. Ткачев. Молодые принимали эстафету от старших. В ту грозную пору они быстро мужали, набирались опыта и боевой мудрости и, в свою очередь, передавали эстафету дальше, новым отрядам поступавших летчиков. Пятерка однокурсников, они одновременно прибыли к нам в полк: Ткачев, Чернышенко, Сальков, Левенский, Бокалов. От ее имени и говорил сейчас Василий Ткачев...

Подполковник Слепенков был задумчив. Он не собирался выступать. И не выступил. Немногословный по натуре, он не любил говорить в подобных случаях. Но и без слов однополчане хорошо понимали своего командира, всегда готового в бой, чтобы отомстить за кровь и гибель своих товарищей.

Под звуки автоматного салюта гроб с останками М. С. Королева опустили в могилу. Это была одна из первых могил полка на Румболовской высоте. Надо сказать, далеко не все летчики, погибшие в бытность нашу в Приютине, похоронены там. Многие покоятся в других, не всегда точно известных местах, для некоторых могилой стали холодные воды Финского залива. Но никто не забыт! Всем балтийцам, у которых нет могилы на земле, сооружен общий памятник в Лиепае.

На следующий день, 29 сентября 1942 года, командир полка получил задание прикрыть войска в районе Анненское - Арбузово - Московская Дубровка - 1-й и 2-й Городки. Группу истребителей из шести И-16 и четырех Як-1 возглавлял Я. 3. Слепенков. Барражируя в заданном районе, наши летчики на высоте 4000 метров встретились с двадцатью Ме-109. Завязался неравный воздушный бой. Фашисты, имея численное превосходство, надеялись на легкую победу. Но стервятники не знали, что слепенковцы бьют не числом, а умением. По-суворовски. Враг забыл, что наши летчики - у себя дома, защищают родное ленинградское небо. Внизу у [78] них - родная советская земля. Сознание всего этого удесятеряло их силы в схватке с бандитом, ворвавшимся в чужой дом.

Моральное превосходство и мастерство наших летчиков одержали верх. Противник вынужден был отступить, потеряв два Ме-109. Оба они упали южнее поселка ? 3 торфоразработок, в двух километрах восточнее Марьина. Их сбили Слепенков и Ткачев.

- Рубанули двоих - за Королева и за вчерашнего брата-армейца! - отрапортовал командир встречавшим его однополчанам.

Пропагандист Д. М. Гринишин оформил плакат-«молнию» «Бить врага по-слепенковски!». Отмечалась и боевая работа В. И. Ткачева. Всего лишь три месяца назад он прибыл из училища, а уже имеет три личные победы. Очень скоро он стал опытным летчиком.

Майор Горбачев накануне последнего вылета. Слепенков и Плитко в госпитале у раненых. Годовщина полка. Итоги за три месяца боев

После ужина 30 сентября 1942 года майор Иван Илларионович Горбачев и я возвращались домой. Было темным-темно, грязно. Шли тропинкой по памяти, а кое-где на ощупь.

- Держитесь за мною, дорогой. Выведу точно, - говорил Горбачев, шагавший впереди. Слово «дорогой» была его любимая форма обращения. Даже упрекая кого-либо, он говорил: «дорогой».

В тот вечер Горбачев был в хорошем настроении, разговорчив.

- Вы знаете, дорогой, жену свою вчера видел во сне. Догонял, бегая за нею вокруг стола. И я, и она громко смеялись. Так и не догнал. До чего же любопытное явление - сновидение! Что медицина думает по этому поводу?

Коротко я рассказал механизм сновидений с позиций павловских физиологических представлений того времени о сне как о разлитом торможении коры головного мозга, на фоне которого отдельные центры могут бодрствовать, воссоздавая порой в искаженном и причудливом виде картины из пережитого.

- Это интересно, - отозвался Горбачев. - Многие тайны природы раскрыты. А непознанного, дорогой, - бездонная пропасть. Удивительное дело: чем больше люди узнают, тем больше открывается неразгаданного. [79] Но, обратите внимание, это не пугает человека, а подзадоривает его неистощимую жажду знаний. Шаг за шагом он раздвигает представление о мире. Давно ли было - летать не умели? Летаем! Полетят и на другие планеты! Будет достигнуто многое, о чем сегодня и не мечтается...

Я шел вслед за Горбачевым и думал о том, насколько он любознательный и как хорошо выражает свои мысли, касаясь сложных проблем, заглядывая в отдаленное будущее людей Земли. Потом он замолчал. Молчал и я. Не хотелось перебивать ход его мыслей. А он вдруг стал напевать только что появившуюся тогда песню Соловьева-Седого «Играй, мой баян». Пел Иван Илларионович приятным тенором, очень душевно:

Играй, мой баян, и скажи всем друзьям,
Отважным и смелым в бою,
Что, как подругу, мы Родину любим свою...

- Спокойной ночи, дорогой, - сказал он, пожимая мне руку на прощанье.

- Спокойной ночи, Иван Илларионович. И без сновидений. В этом случае сон наиболее крепок и полезен.

- Спасибо, дорогой! Чаще всего у меня именно так и бывает.

Мы разошлись. Он направился в маленькую отдельную угловую комнатку внизу, а я повернул за угол, чтобы с другой стороны дома подняться на второй этаж. Там среди коек летного состава 1-й и 2-й эскадрилий (3-я эскадрилья базировалась в Гражданке) находилось и мое место.

На следующее утро вместе с летчиками я был в столовой на завтраке. День был праздничный для однополчан - ровно год назад, 1 октября, в Рузаевке полку вручили его святыню - Знамя. Эта дата считается днем основания части.

Первые восемь месяцев минувшего года были посвящены освоению новой материальной части Як-1. Следующие четыре месяца - фронт. Боевая работа с аэродромов осажденного Ленинграда - Приютино, Борки, Гражданка. За этот короткий срок сделано и пережито немало. Обо всем, вероятно, скажет сегодня комиссар С. Я. Плитко в докладе на торжественной части вечера.

Настроение у летчиков приподнятое. Они обмениваются поздравлениями, шутками.

- Привет начальству от подчиненных! - услышали мы бодрый голос майора Горбачева. Широко улыбаясь, [80] он шел между столами к своему месту в салоне командира, по обыкновению высоко подняв руку. Это была всем хорошо известная его манера здороваться с людьми.

- Спал, дорогой, как сурок. И ничего не снилось, - сказал он, проходя мимо меня.

После завтрака я направился на КП 1-й эскадрильи. Бывать там мне приходилось часто. Оттуда хорошо просматривался старт - взлет и посадка, там постоянно находилась дежурная санитарная машина. Поблизости стояли самолеты Слепенкова и Горбачева. Командир и его заместитель, как и другие офицеры штаба и управления, нередко заходили в просторную землянку 1-й эскадрильи. При необходимости их можно было найти именно там. Бывая на КП первой, я имел возможность знать обстановку.

В начале двенадцатого поступила команда на вылет четверки «яков». В ее составе майор Горбачев, старший лейтенант Рубцов, лейтенант Постников и сержант Ткачев.

Стою у самолета Горбачева. Мотор работает ровно, ритмично. Летчик ждет сигнала. Вот он сбавил обороты до самых малых и подзывает меня жестом. Быстро приближаюсь.

- В госпиталь к нашим не собираетесь, дорогой? День-то праздничный. Надо бы поздравить. Если будете, привет всем. Павлова и Зосю - поцеловать от моего имени. А может, вместе под конец дня обернемся на легковушке? - кричал Горбачев, стараясь, чтобы я слышал.

- Вас понял. Собираюсь быть. Давайте вместе! - выкрикнул я и приложил руку к головному убору.

- Добро! - отозвался Горбачев и жестом приказал механику убрать колодки: ракета взвилась.

«Яки» улетели. Жду их возвращения на КП первой имеете с С. Я. Плитко, находившимся там по своим делам. Минут за пятнадцать до конца вылета в землянке появился Слепенков. Ему я доложил о желании Горбачева навестить раненых под конец дня, до намеченного полкового вечера.

- Это было бы неплохо. Съездите, доктор, вместе с Иваном и Семеном, - сказал Слепенков, назвав комиссара и заместителя просто по имени. - Если обстановка позволит, и меня прихватите, - улыбнувшись, добавил он.

Примерно через час от начала вылета над аэродромом [81] появились вернувшиеся с задания «яки». Привычный звук моторов возвещал об этом безошибочно. Мы поспешили наверх вслед за командиром. В этот полет он собирался идти сам. Но возразил Горбачев. Корректно, но настойчиво. Убедил, что лететь - его очередь. И Слепенков уступил. Согласился.

«Яки» приземлялись на наших глазах. Одного не хватало. Наблюдая посадку с близкого расстояния, по бортовым номерам, мы поняли: нет Горбачева.

- Где же он? - с тревогой вырвалось у командира.

Медленно потянулись минуты томительного ожидания. Слепенков и все, кто находился рядом, ждали с докладом Рубцова - заместителя Горбачева в полете. Ждали с надеждой услышать нечто успокоительное. Ведь бывало не раз, когда невернувшийся летчик садился на соседний аэродром и вскоре оказывался дома.

С нарастающим нетерпением следили мы за Рубцовым. Казалось, он очень долго рулит на стоянку, закончив пробег. Выключив мотор, неоправданно задерживается в кабине. Даже его торопливая походка казалась сейчас недостаточно быстрой.

Но вот Рубцов остановился в трех шагах от командира. Вид его мрачен.

- Майор Горбачев погиб смертью храбрых, уничтожив в неравной схватке два стервятника, - доложил он.

Всех поразила категоричность доклада. Не оставалось места для сомнений и надежд. И тем не менее хотелось сомневаться и надеяться.

Слепенков после минутной паузы распорядился отменить на сегодня мероприятия, намеченные в связи с годовщиной полка, и немедленно организовать поиск в районе Нового Поселка.

Поиски велись одновременно двумя группами. В них кроме меня участвовали С. Я. Плитко, Д. М. Гринишин, Т. Т. Савичев, М. В. Красиков. На третий день от наземных войск в полк пришло сообщение: майор И. И. Горбачев похоронен недалеко от правого берега Невы, на высоте с отметкой 16,5. Были присланы его парашют, деформированные при падении ордена, уцелевшее удостоверение личности.

Много лет прошло с той поры. Но и теперь, вспоминая Ивана Илларионовича Горбачева, я слышу его живой голос, его последнее на этой земле слово - «добро», заключавшее последнее желание - навестить в день годовщины полка раненых друзей, порадовать их чем [82] можно. Но вместо радости встречи раненым предстояло узнать о гибели Ивана Илларионовича Горбачева и Максима Савельевича Королева.

Годовщину полка мы отметили не первого, а пятого октября. Навестили раненых и провели юбилейный вечер.

В госпиталь ездили Я. 3. Слепенков, С. Я. Плитке и я, имея с собой в качестве подарков сливочное масло, шоколад, печенье, белый и черный хлеб, мясные консервы и даже коньяк. В условиях блокады - целое богатство. Коньяк, хранившийся в аптеке в качестве лекарства для раненых летчиков, мы получали в то время от главного врача ВВС КБФ В. Н. Корнева. Расходовали и отчитывались по рецептам.

Поднявшись на третий этаж, мы направились в палату к Зосимову и Павлову. Вслед за нами в нее вошли Теплинский, Пимакин, Емельяненко, Чернышенко.

- Для Горбачева места в машине не нашлось? - с укоризной спросил Павлов комиссара. Плитко, не ответив, продолжал здороваться с другими, уступив место у постели Павла Ивановича мне.

- О, доктор! Сегодня как-то особенно приятно видеть тебя! - воскликнул Павлов, с готовностью раскрывая объятия навстречу мне.

- Не задерживай, Павел, - потребовал Зося, шутливо намекая, что и ему не терпится обняться.

- Привет от Ивана Илларионовича, - сказал я, не собираясь информировать их о случившемся, как и было условлено между нами.

- Жаль, что Иван не приехал, - отозвался Павлов. - В прошлый визит обещал быть первого, а сегодня уже пятое. Помешало что? У вас ничего не случилось? - вдруг, как бы спохватившись, обеспокоенно спросил он, пристально глядя на Слепенкова.

Яков Захарович тем временем разглядывал книгу, взятую им с прикроватной тумбочки Зосимова. Делая вид, будто не слышит обращенного к нему тревожного вопроса, Слепенков явно не спешил с ответом. Вероятно, обдумывал: сказать правду или пока ее скрыть. Предпочел правду.

- Война помешала. Что же еще, - спокойно сказал командир, взглянув на Павлова. - Вместо Горбачева теперь у нас вы.

Летчики всё поняли. [83]

- Эскадрилью вашу передадим Меркулову. Он уже исполняет обязанности. Василий Павлович Меркулов отличный летчик, ему и карты в руки. Макса, вероятно, заменим Сушкиным, - добавил Слепенков.

Предупреждая их вопросы, командир рассказал подробности обстоятельств гибели товарищей, просил не переживать, беречь силы для выздоровления.

- Так и стараемся, - ответил за всех Павлов.

- Вот и молодцы! Жаль терять друзей. Но жертвы не напрасны. За три месяца боевых действий полка от наших с вами ударов враг понес вдесятеро большие потери.

- Если точно - в одиннадцать раз большие, - добавил Плитко.

- Так им, гадам! Я уже здоров, товарищ подполковник, а злости на фашистов у меня на троих хватит! Прошу вас: прикажите доктору похлопотать о выписке. Меня не слушают, - доложил командиру Иван Емельяненко.

Реплика Емельяненко выражала общее желание не задерживаться на госпитальной койке, оставить ее как можно скорее. В общении с летчиками я всегда учитывал это их рвение в боевой полет, чтобы не ошибиться в оценках состояния их здоровья.

- Доктор знает свое дело. Зачем же такие приказы? - ответил Слепенков. - Я бы пожелал доктору когда-нибудь после войны поведать людям о наших раненых и погибших. Пусть о них знают наши внуки.

За последние дни состояние раненых улучшилось. Зосимову предстояло наложение гипсовой повязки на ногу для обеспечения ей надежного покоя и создания более выгодных условий для заживления ран бедра. Настроение у Дмитрия Ивановича бодрое. Он заметно окреп, на аппетит и сон не жалуется. Температура почти нормализовалась. Павлов самостоятельно ходит с палочкой. Бывает на прогулке во дворе госпиталя. Теплинский уже не кашляет. Садится, встает, прогуливается по коридору. Рука на косынке, движения в плечевом поясе постепенно восстанавливаются и уже менее болезненны. У Емельяненко кровоизлияния в белковые оболочки глаз рассосались. Раны заживали без осложнений, но еще не зажили, и оснований для выписки не было. Пимакин усиленно разрабатывает подвижность в локтевом суставе. Выписка по этой причине тоже задерживается. У Чернышенко ожоги почти зажили, переводится в Приютино на долечивание и отдых. [84]

По возвращении из госпиталя мы сразу попали на полковой вечер. Перед началом общего ужина, когда летчики и основной технический и руководящий состав полка сидели за накрытыми столами, с кратким словом к ним обратился командир. Он поздравил с юбилеем Вспомнил погибших и тех, кто находился на излечении в госпитале. Отметил бесстрашие и мастерство летчиков в бою, самоотверженный труд всего личного состава полка. Пожелал новых побед в боях с фашизмом, провозгласил здравицы в честь ленинской партии, Советского правительства, народа, наших доблестных защитников Родины.

Затем так же кратко выступил комиссар Плитко. Воспользовавшись данными из готовившегося тогда наградного листа, подписанного командиром 8-й авиабригады Героем Советского Союза полковником Е. И. Преображенским и военкомом бригады полковым комиссаром М. Ф. Чернышевым 10 октября 1942 года, на присвоение Я. 3. Слепенкову звания Героя Советского Союза, он подвел некоторые итоги боевой работы полка. За три месяца летчики произвели 1850 боевых вылетов, сбито 55 самолетов противника. Наши потери в воздушных боях - 5 самолетов.

Впереди шел командир полка - у него 90 боевых вылетов, 10 воздушных боев, 7 сбитых самолетов врага, в том числе 5 бомбардировщиков. Кроме того, в первые месяцы войны Я. 3. Слепенков, как уже отмечалось уничтожил на Южном фронте два Ме-109. Итого девять сбитых лично самолетов, две успешные штурмовки живой силы и техники противника, четыре разведывательных полета в тыл противника. В заслугу командиру справедливо ставились победы полка в целом, ибо в каждой из них была частица его души, его летного мастерства, которому учил личным примером в бою. 3а все время войны Я. 3. Слепенков провел 20 воздушных боев. Они принесли ему 18 побед: 13 личных и 5 групповых. Его опыт весьма поучителен для молодых летчиков. Они видели: что ни бой с участием командира, то. как правило, победа. Да еще и без потерь с нашей стороны. У Я. 3. Слепенкова 157 боевых вылетов. Дальнейшему росту личных боевых итогов Слепенкова помешала неожиданно случившаяся с ним болезнь, о чем подробнее я расскажу позже.

После ужина состоялась демонстрация кинофильма «Свинарка и пастух». Картина напоминала о любви, о [85] довоенной жизни, невольно звала каждого содействовать быстрейшему возвращению людям мира и счастья.

О моих врачебных делах, преимущественно в свободное от полетов время

Работа врача авиаполка не ограничивалась предполетными опросами и периодическими осмотрами летчиков, снабжением их индивидуальными пакетами первой помощи и обучением правилам само- и взаимопомощи. В мои обязанности входило и наблюдение за взлетом и посадкой (причем у меня в распоряжении находилась санитарная машина с медицинской сестрой или фельдшером), и оказание уже на аэродроме помощи раненным в воздухе или получившим травмы при взлете и на посадке. Я участвовал в поисках не вернувшихся с боевого задания, должен был оценить состояние летчика на месте первой встречи и решить, необходима ли срочная эвакуация или можно временно лечить там, куда успевали доставить летчика подоспевшие на помощь, как правило, случайные люди.

Кроме перечисленных были у меня и другие дела. Они постоянно сочетались и перемежались с тем, что составляло обеспечение боевых полетов текущего дня. Таковы, например, мои рабочие посещения в госпитале раненых. Хочу еще раз подчеркнуть значение целенаправленного общения с летчиками в различных ситуациях. Общаясь с ними, я, как врач, работал. Сообразно обстановке наблюдал, анализировал. Разные по форме и содержанию варианты общения соединялись в единое целое одним мотивом действий врача - заботой о здоровье каждого и полка в целом. Все, что я ни делал, подчинялось этой цели.

Повседневное общение с летчиками сближало меня с ними, укрепляло доверительные отношения между на- ми. И это не только помогало мне лучше их лечить, но и позволяло глубже вникнуть в особенности и сложности их работы. Через общение с летчиками и техническим составом я узнавал особенности материальной части как своеобразного инструмента летчика, его рабочего места. Это давало возможность мне основательнее уяснять обстоятельства и механизмы авиационных ранений и травм, квалифицированно анализировать причины летных происшествий. Потому и назывался я врачом авиационным, в отличие от врачей авиабазы или врачей [86] лаборатории авиамедицины. Они ведь тоже обслуживали боевые действия авиации. Но у них были свои задачи и соответственно свои названия: начальник лазарета, начальник медпункта, специалист ЛАМа (терапевт, окулист и другие).

Одна из моих забот врача авиаполка состояла в том чтобы все летчики, находившиеся в строю, имели заключение военно-врачебной комиссии о годности к летной работе. Этим подчеркивались повышенные требования к состоянию здоровья летчика. Чтобы летать, он должен был не только быть вполне здоровым, но и иметь юридическое закрепление этого факта в своей медицинской книжке.

Надо сказать, повседневные наблюдения врача авиаполка, периодические и внеочередные осмотры специалистами врачебно-летной комиссии являлись надежным контролем. Внеочередные переосвидетельствования в комиссии требовались, в частности, по окончании лечения раненого летчика. В необходимых случаях я направлял на комиссию лиц из числа наземной службы полка, когда требовалось решить вопрос о временно трудовой непригодности, чтобы (при отсутствии срочных показаний) госпитализировать на стационарное лечение, порою длительное.

Вот и на этот раз я тщательно подготовил необходимую документацию (развернутые медицинские характеристики и медицинские книжки с приложением к ним строевых характеристик командования) для представления на гарнизонную комиссию при санотделе КБФ летчика 1-й эскадрильи лейтенанта Новикова и адъютанта (начальника штаба) 2-й эскадрильи капитана Чернова. (После того как под конец 1942 года перевели из Крестов в Бернгардовку лабораторию авиамедицины ВВС КБФ, необходимость обращаться в комиссию при санотделе флота отпала.)

Лейтенант Г. В. Новиков только что вернулся из отпуска. Рвется в бой. Однако допускать Новикова к летной работе без заключения врачебной комиссии о его годности я считал невозможным. Хотя Новиков не был ранен в обычном смысле этого слова и в госпитале не лечился. Причина была несколько в другом. Около двух месяцев назад он попал в тяжелейшую аварийную ситуацию. Он почти не пострадал физически, зато претерпел сильнейшую нервно-психическую травму. С этим нельзя было не считаться. Такие бескровные повреждения бывали порой не легче повреждений телесных. Вот почему [87] Новиков нуждался в самом тщательном обследовании состояния здоровья специалистами врачебно-летной комиссии.

В воздушном бою над Ладожским озером самолет Новикова был подбит. Мотор и управление вышли из строя. Летчик мог только планировать в сторону берега, пользуясь большой высотой. Возможностей хватило только-только. В двух-трех метрах от кромки воды «як» ударился носом в громадный камень. Самолет разлетелся на мелкие осколки. Их разбросало далеко в стороны. Мотор откатился на двести шагов от злосчастного камня, вывернувшегося под воздействием громадной силы удара из своего места, тотчас заполнившегося водой. Мотор, вероятно, катился бы дальше, но помешало препятствие - валун еще больших размеров, чем первый.

Комиссар Плитко и я, прибыв на берег Ладоги, тщательно исследовали место падения самолета. Но каких-либо следов погибшего, как мы были уверены, найти не смогли. Так бывало. Поэтому-то захоронение иногда носило символический характер.

Решили обратиться на ближайший береговой пост наблюдения. Там мы узнали, что летчик жив и невредим! Находится в лазарете деревни Ириновка. Очевидцы, поспешившие на помощь, не верили ни себе, ни заверениям летчика, что после всего происшедшего можно остаться невредимым. Категорические возражения Новикова, стремившегося в полк с попутным транспортом, не помогли. Подоспевшие к нему на помощь оказались людьми непреклонными. Они вызвали санитарную машину и срочно отправили в лазарет, пока врачи основательно не разберутся. Сделано было правильно, конечно.

Поспешили и мы в Ириновку. Радостный и все еще возбужденный от пережитого Новиков выбежал к нам и тут же выдал чечетку. Ему не терпелось поскорее и как можно убедительнее показать, что он невредим. Счастливые видеть Новикова живым, мы заключили его в свои объятия.

Рассказывая о случившемся, летчик временами вздрагивал. Это была понятная нервная дрожь, напоминавшая легкое познабливание. Из телесных повреждений - закрытый перелом ногтевой фаланги (кончика) мизинца левой кисти. И больше ничего. Ни единой царапины! Недаром говорили тогда у нас: «ВВС - страна чудес». Если бы сам не видел, вероятно, не [88] поверил бы, что подобное возможно при таком приземлении, как у Новикова.

К радости однополчан, мы вернулись из нашей казавшейся безнадежной поездки вместе с Новиковым После амбулаторного лечения с пребыванием в доме отдыха в Бернгардовке Слепенков, по моему докладу предоставил летчику месячный отпуск, увы, оставшийся уже позади.

У капитана Чернова - обострение хронической язвы желудка. Он крайне нуждался в госпитализации и основательном лечении. От меня требовалось доказать это гарнизонной комиссии. Только она могла направить Чернова в госпиталь. В то время в подобных случаях иначе было нельзя: на учете был каждый человек. Доказательства, содержавшиеся в нашей медицинской характеристике, были надежными. Данные веса тела и роста больного, говорившие о его выраженном истощении и физическом ослаблении, дополнялись анализом крови. А рентгеновское исследование показывало "цветущую" язву.

Гарнизонная комиссия состоялась: Иван Чернов был отправлен на стационарное лечение в госпиталь, а Георгий Новиков был признан годным к летной службе без ограничений.

Воспользовавшись нелетной погодой, я пошел проверить санитарное состояние отдельных, наиболее уязвимых объектов гарнизона. Санитарный надзор, надо сказать, являлся одной из основных задач начальника санслужбы авиабазы и врачей, выделенных из ее состава. И я не считал себя свободным от этих вопросов. Напротив, не допустить вспышки желудочно-кишечных или каких-либо других опасных (особенно в блокадных условиях) заболеваний считал одной из важных своих обязанностей. Со своей стороны делал все, что было можно: осуществлял периодический контроль за деятельностью санслужбы авиабазы по санитарному надзору, проводил занятия с личным составом полка о профилактике дизентерии, брюшного и сыпного тифа, пищевых отравлений, простудных и некоторых других инфекционных заболеваний. В установленные сроки выполнял (силами и средствами санслужбы авиабазы) необходимые профилактические прививки, каждый раз оформляя это мероприятие специальным приказом командира полка.

Здесь, видимо, надо объяснить, что врач авиаполка не являлся подчиненным начальника санслужбы [89] авиабазы. Я подчинялся командиру полка, а в специальном отношении - главному врачу ВВС КБФ. Такое служебное положение авиационного врача полка давало ему широкие возможности, не подменяя собой врачей авиабазы, контролировать их санитарную деятельность. В данном случае эти мои возможности дополнялись тем, что начальником гарнизона в Приютине был командир полка Слепенков.

Я осмотрел жилые помещения техников и младших специалистов. (Вполне благополучное санитарное состояние летного общежития мне было хорошо известно: я там жил.) Побывал в столовых летного и технического состава, в краснофлотской столовой. Проверил состояние кухонной и столовой посуды, тщательность ее мытья, наличие и состояние журналов учета снятия и порядок хранения проб готовой пищи, регулярность медицинских осмотров работников пищеблока, условия хранения некоторых продуктов на продовольственном складе. Проверил, насколько качественно выстирано доставленное в баню нательное белье для младших специалистов.

О выявленных недостатках поставил в известность начсана авиабазы. Доложил командиру полка. Как всегда, внимательно выслушав, подполковник Слепенков распорядился подготовить приказ и «побольше раздать фитилей». Получилось довольно строго, но справедливо.

- Обеспечивающие службы должны быть всегда оперативны, так же изворотливы и находчивы, как и летчик в воздухе. Иной подход теперь недопустим, - сказал Слепенков, подписывая приказ.

Спустя несколько дней снова побывал на продпищеблоке. Проверил выполнение приказа. Сдвиги заметные. Полезно своевременно напомнить, а кое с кого и спросить.

Комиссар С. Я. Плитко собрал партийно-комсомольский актив: комиссаров эскадрилий, парторгов, комсоргов, агитаторов. Пришел и я, надеясь воспользоваться авторитетным собранием. Стоял один вопрос. Только на первый взгляд он мог казаться далеким от интересов врача: доклад комсорга полка сержанта В. П. Кравченко о всебалтийском совещании агитаторов и пропагандистов. Сообщение получилось интересным, вызвало оживленный обмен мнениями.

Выступил и я. Остановился на недостатках по итогам моей санитарной проверки. Напомнил активу: надежное санитарно-эпидемиологическое состояние, [90] особенно в условиях блокады, - важнейший критерий боевого состояния части. Должный санитарный уровень - дело не только медиков. Здесь многое зависит от усилий каждого активиста, его авторитетного слова и личного примера в соблюдении доступных и необходимых норм гигиены, организации культуры нашего фронтового быта.

Призвал больше уделять внимания досугу, особенно летчиков. Использовать физкультуру и спорт во время их пребывания в готовности, в промежутках между боевыми вылетами, в нелетную погоду. Сделать все возможное, чтобы ожидание боевого вылета не было пассивным и потому наиболее изнурительным для нервной системы летчика. Пассивности надо противопоставить несложную отвлекающую деятельность. Это может быть достигнуто при целенаправленном участии актива эскадрилий. Все это, несомненно, послужит сбережению сил летчика, повышению его выносливости в боевом полете, его боеспособности.

Меня поддержали. В том числе и С. Я. Плитко, заключавший совещание.

Последовавшие затем результаты очень скоро на деле показали, насколько тесно увязывалась работа врача с комплексом усилий личного состава по обеспечению и повышению боевой деятельности полка.

После совещания я встретился с Пимакиным и Чернышенко. Они только что из госпиталя. Настроение у них отличное. Обоим написал, как было уже согласовано с командиром, направление в дом отдыха ВВС КБФ в Бернгардовку. Мне с ними по пути. Надо было навестить отдыхающих и больных в лазарете. Пошли вместе. Было приятно слышать хорошие отзывы о лечении в госпитале, заботливом уходе за ранеными.

На обходе в лазарете любознательные выздоравливающие проявили интерес к медицине. Ответил на вопросы о современном состоянии военно-полевой хирургии, роли учения гениального Пирогова в наши дни. С начальником лазарета Г. Е. Файнбергом договорились о выписке М. В. Красикова. Почти три недели пролежал он с очередным обострением ревматизма ног. Видимо, спровоцировала простуда во время трехдневных поисков И. И. Горбачева. Впредь обещал быть осторожнее. Успех лечения оказался разительным: отеки коленных суставов и боли ликвидировались полностью.

Из лазарета я поспешил в санчасть. Там мое сообщение врачам: «Учение о ранах и раневой инфекции». [91] Это по плану начсана авиабазы. В порядке командирской учебы. По отзывам коллег, получилось неплохо. Рад. Готовился, выходит, не зря.

На сегодня предстояло еще одно из неотложных дел, выполнявшихся преимущественно в свободное от полетов время. Оно привело меня в строевой отдел, откуда я отправил донесение главному врачу ВВС КБФ о движении раненых и больных за последние пять дней.

Вечером того же дня после ужина состоялось вручение орденов летчикам 26-й разведывательной эскадрильи и нашим - Рубцову, Ткачеву, Пимакину, Чернышенко. В числе награжденных из нашей 3-й эскадрильи были Теплинский и Емельяненко, продолжавшие лечение в госпитале, Еремянц, Ковалев и Ломакин, находившиеся в Гражданке. Там и вручили им заслуженные награды.

После торжественной части был дан концерт силами ленинградских артистов. Я сидел среди летчиков, рядом с В. С. Рубцовым. Он с охотой просвещал меня по летному делу. На этот раз по дороге домой объяснил основы теории штопора и пикирования. Договорились, если разрешит командир полка, сходить в зону, чтобы я мог на самом себе испытать действие перегрузок.

Возвратились в полк из отпуска два больших друга и любимца части - новый командир 1-й эскадрильи капитан Меркулов и командир звена лейтенант Павел Ильич Павлов. Я в тот же день встретился с ними на командном пункте эскадрильи. Там в это время находился и Слепенков.

- Здоров вполне, - доложил о себе Меркулов, выглядевший помолодевшим. - Немного устал за шесть суток дороги, в остальном - порядок.

У Павла Ильича тоже нет жалоб на здоровье. Ему дали отпуск по моему ходатайству вскоре после выписки из госпиталя. Договорились: комиссию пройдет после возвращения из отпуска.

- Соскучился по настоящей работе.

Под настоящей работой он разумел, конечно, летную. Он твердо держался своей точки зрения: «Если быть летчиком, то только истребителем». Иногда добавлял для меня: «А если быть врачом, то хирургом».

- Послезавтра оба полетите со мной на тренировку в Новую Ладогу. Вам обоим надо поскорее в строй, - [92] приказал Слепепков Меркулову и Павлову. - Надеюсь у доктора нет возражений?

- Есть возражение, товарищ подполковник.

- Что-что-о? - удивился Слепенков.

- Павел Ильич не имеет заключения врачебной комиссии и не может быть допущен к летной работе.

- Не беспокойся, доктор! Не подведу. Я здоров. Комиссию оформишь через четыре-пять дней, после тренировки, - отозвался Павлов.

Слепенков молчит: не в его манере рубить, что называется, сплеча. Конечно, он мог отвести мое требование. Но не таков был Слепенков. Формалистом его не назовешь, однако порядок и ясность любил во всем. Летчик после ранения, продолжительного лечения с последующим отпуском и без освидетельствования в медицинской комиссии - это не мелочь. Этим Слепенков пренебречь не мог, как не мог пустить на задание самолет после замены мотора, без предварительной проверки его надежности в полете над аэродромом.

- Возражение резонное. Будем считать один - ноль в пользу доктора, - решил «спор» командир.

- Есть предложение: организовать комиссию на завтра, - доложил я.

- Действуйте, - отозвался Слепенков. Комиссия состоялась. В том числе для Пимакина и Чернышенко. Ввод летчиков в строй осуществился в намеченные командиром сроки и без нарушения врачебных требований.

Поддержкой командира я всегда гордился. Она увеличивала мои возможности как врача. Без нее было бы трудно, а порой и невозможно работать. Не окажись ее сейчас у меня, и Павлов полетел бы на собственном энтузиазме, пренебрегая оценкой состояния его здоровья специалистами. Правда, у меня всегда была еще одна резервная возможность - связаться с главным врачом ВВС флота, но к такой мере мне прибегнуть ни разу не пришлось.

По моим наблюдениям, летчикам импонировал строгий подход врача к их здоровью. Вот почему врачебная «придирчивость» не разъединяла, а сближала меня с ними, ибо являлась определенной гарантией безопасности и успеха боевого полета. Именно к этому стремились мы все: летчик, врач и наш справедливейший арбитр в лице командира полка.

Все это из области психологии боевого летного труда. В ней надо было уметь разбираться, чтобы [93] понимать эмоциональное состояние летчика в каждый данный момент и действовать по-врачебному объективно и правильно. В одном случае вовремя настоять на врачебной комиссии, в другом - обоснованно и тактично отказать в требовании похлопотать о досрочной выписке из госпиталя, в третьем - своевременно организовать перевод из госпиталя на долечивание в свой лазарет или дом отдыха (иногда воздержаться от такой меры), в четвертом - своевременно предусмотреть отпуск или эвакуацию за черту блокады, чтобы поддержать морально и облегчить трудную перспективу выздоровления и т. д.

В очередной раз мы навестили раненых вместе с Я. 3. Слепенковым. Сначала заехали в 3-ю эскадрилью. Летчики пребывали в готовности. Но не томились пассивным ожиданием, а играли в волейбол! Приятно было видеть один из первых результатов недавнего партийно-комсомольского актива полка. Желая поддержать полезное начинание и выразить наше одобрение, в игру включились и мы. Слепенков неотразимо забивал, ловко парировал и хорошо подавал мячи. После игры он занялся делами с новым командиром эскадрильи, а я пригласил летчиков на очередную беседу по душам. Проверил у каждого пульс, кровяное давление.

Лейтенант К. Ф. Ковалев, один из наших лучших летчиков (будущий Герой Советского Союза), жаловался на плохой аппетит, неспокойный, поверхностный сон. По утрам вставал с головной болью, разбитым. Пульс у него частил даже в покое. Кровяное давление оказалось пониженным. Сомнений не оставалось: яркие симптомы летного утомления. Необходимо лечить. Отдыхом, как способом наиболее радикального воздействия на причину. Отпуск или направление в дом отдыха - на выбор. Ковалев возражает. Мотив - летать некому. Просит таблеток, чтобы улучшить сон. Остальное, по его мнению, терпимо, летать можно, незачем командиру морочить голову из-за него.

Нет. Возражения напрасны. Больным воевать не положено. Согласиться с Ковалевым значило бы неоправданно рисковать жизнью летчика, поступиться врачебным долгом.

Я доложил командиру. Ему, понятно, нелегко было принять мое предложение. Я. 3. Слепенков промолчал. Решение объявил перед нашим отъездом из эскадрильи, когда стал прощаться с летчиками. Обращаясь к Командиру эскадрильи, он распорядился Ковалеву [94] боевые полеты прекратить, собираться в отпуск на Большую землю. После - на комиссию.

- Ясно? - закончил командир, обращаясь к летчику.

- Есть, - отозвался Ковалев.

Меня радовала очередная поддержка командира. Он не сомневался: я не злоупотребляю, я прав.

Вот и госпиталь. И. Н. Емельяненко радостно возбужден: завтра выписывается. Предстояло вскоре выписаться и К. Г. Теплинскому, которого ждало новое назначение с повышением. После отпуска к нам он больше не вернулся.

Пока Я. 3. Слепенков находился в палате у Зосимова и Павлова, я договорился с Е. П. Букиревой о дате их выписки, чтобы я смог приехать и своевременно заказать самолет для Зосимова. Дмитрий Иванович был уже вполне транспортабельным: ходил на костылях с гипсовой повязкой на ноге. Несколько дней назад главный хирург ВМФ профессор Ю. Ю. Джанелидзе, делал обход раненых в сопровождении свиты врачей, одобрил эвакуацию Зосимова.

Из хирургического отделения я и Слепенков направились в терапевтическое навестить старшего (на два года) брата командира полка - младшего специалиста старшину Слепенкова Михаила Захаровича. Более трех недель назад он заболел плевритом. Сначала мы поместили его в лазарет авиабазы. Потом оказалось необходимым перевести в госпиталь. Сегодня в числе других дел командир предполагал вместе со мной побывать и у Миши. Выяснилось: Слененкова-старшего вчера выписали в экипаж. Едем выручать, Яков Захарович беспокоился, как бы не направили в другую часть. Но этого сделать не успели. Сержант Шкляев (шофер командира) на легковой машине доставил меня и братьев Слепенковых в Приютино. (Михаил Захарович жил в Кронштадте. Туда Слепепковы перебрались с Невельщины задолго до войны. Отец их был рабочим Морского завода. Из Кронштадта в 1928 году Михаил Захарович проводил младшего брата в Качинское училище военных летчиков.)

По дороге в Приютино договорились побывать у командира дома вечером. Такие визиты давали мне удобную возможность расспросить его о самочувствии пощупать пульс, измерить кровяное давление, при необходимости послушать сердце, легкие.

Насколько я мог судить, Я. 3. Слепенкову [95] нравились наши домашние встречи. Он был интересным собеседником. Мы говорили о медицине, науке, истории, литературе и даже философии. Часто на таких домашних встречах бывал С. Я. Плитко. Командир и комиссар жили вместе в маленьком домике из двух смежных комнат, прихожей и кухни.

К назначенному сроку захожу. Обдает теплом хорошо натопленного помещения. Я. 3. Слепенков в обычном для него хорошем настроении. Улыбается. Неторопливо шагает по комнате. В тапочках на босу ногу. Руки в карманах брюк. Воротник гимнастерки широко расстегнут.

С. Я. Плитко сидит за столом. Пишет, готовится к партсобранию полка.

Оба встречают приветливо. Почти в один голос приглашают сесть. Тем временем вошел писарь строевого отдела старшина Протасенко с папкой бумаг. Слепенков, как стало ясно, поджидал его.

Командир сел за стол. Стал быстро просматривать и подписывать бумаги. Вот он макнул перо в чернильницу и остановился: зазвонил телефон. Трубку взял Плитко.

- Слушаю. Что-что? 11 - 30? Минуточку. Вы доложили по шифровке 11 - 30? - обращается к командиру Плитко, прикрывая ладонью микрофон.

- Сумасшедшие! - добродушно отзывается Слепенков, не интересуясь, кто звонит. - Скажите, что я не помню номера всех шифровок.

Плитко продолжил и закончил разговор, как можно было понять, в духе взаимности.

Протасенко ушел. Я осмотрел Слепенкова. Он соглашался на это всегда. Спросил Плитко о самочувствии. Закончив с врачебными делами, я намеревался уйти. Задержал командир неожиданным для меня вопросом:

- Доктор, вы не знаете начальника Медико-санитарного управления ВМФ Андреева?

- Знаю. Можно сказать, лично знаком.

- Вот как? - оживился Слепенков, явно изъявляя желание от меня узнать о нем подробнее.

Я рассказал, что осенью 1940 года, на четвертом курсе Военно-морской медицинской академии, занимался хирургией у Федора Федоровича Андреева, тогда военврача 1-го ранга, ассистента кафедры, которую возглавлял профессор Э. В. Буш (умер в 1942 году, в блокаду). Отметил, как интересно, содержательно проводил занятия Ф. Ф. Андреев. Особенно любили мы бывать на его клинических разборах больных. Они [96] увлекали обстоятельностью анализа симптомов болезни, механизмов их возникновения, логикой построения диагноза, обоснованностью лечения. Подробно рассматривались предоперационная подготовка больных и послеоперационный уход, показания и противопоказания к операции, ее техника. Под его руководством я на «отлично» написал мою первую клиническую историю болезни. Вспомнил, как однажды Федор Федорович пришел к нам на занятие и объявил, что его срочно вызывают в Москву. Во время его отсутствия с нами будет заниматься другой преподаватель.

Через несколько дней Ф. Ф. Андреев вернулся в звании бригврача и должности начальника медико-санитарного управления ВМФ. О своем назначении он сказал нам сам, зайдя в группу проститься. Неожиданную новость мы встретили с удовлетворением, но и с чувством огорчения оттого, что теряем такого замечательного преподавателя. Несколько взволнован, как мы заметили, был и Ф. Ф. Андреев. На прощанье он нам сказал:

- Помните, служба не делает скидок на дружбу. Не будем искать их и мы. Скидок не будет!

Мы поняли его намек.

Как командир взвода слушателей попросил разрешения сказать несколько слов и я. От лица товарищей по учебе я поблагодарил Федора Федоровича за науку, за добрые пожелания. Заверил, что запомним его наставления и будем их выполнять...

- Вот оно что! А ведь я не знал, что вы так хорошо знаете Федю, - отозвался Слепенков, выслушав меня не перебивая.

То, как Слепенков произнес это имя, мгновенно напомнило мне первую встречу с командиром, Федей он назвал тогда, как и сейчас, очевидно, Федора Федоровича Андреева. Я решил уточнить:

- А вы тоже его знаете?

- Состою в родственных отношениях. Мы, дорогой доктор, женаты на родных сестрах, - ответил Слепенков, лукаво улыбнувшись.

Для меня это была новость. В глубине души мне было приятно, что Слепенков так близок с Андреевым - моим учителем и прямым начальником - и что мне довелось стать врачом именно у Слепенкова.

- Здорово, друзья. Теперь ясно, почему у нас доктор не замухрышка, как некоторые! - заметил весело Плитко.[113]

[стр.97-112 - фотографии]

- Федя знал, кого направлять, - отозвался Слепенков в тон комиссару.

Командир и комиссар шутили, конечно. Не думал я и теперь не думаю, что мое назначение в полк имело какую-либо связь с родственными отношениями между Андреевым и Слепенковым. Но, видимо, разговор какой-то у них был; ведь Слепенкову был обещан врач. Федор Федорович мог и не возражать против моей кандидатуры, если она была ему названа.

- А вы знаете, что Федор Федорович был ранен? - спросил Слепенков.

Я ответил утвердительно Командир дополнил мои сведения некоторыми подробностями, о которых он знал от самого Андреева. Это случилось в конце декабря 1941 года, когда он руководил медицинским обеспечением при высадке десанта в Феодосию и Керчь отрядом кораблей Черноморского флота и Азовской флотилии под командованием капитана 1-го ранга Н. Е. Басистого (впоследствии адмирала). Они стояли на ходовом мостике флагманского крейсера «Красный Кавказ». Во время обстрела противником на подходе к берегу осколком снаряда Андрееву раздробило стопу. Ее оказалось необходимым ампутировать. Это и было сделано под местным обезболиванием в операционной крейсера. Не теряя самообладания, Федор Федорович давал советы хирургам по ходу операции Дальнейшее лечение проходило в Сочи. Однако он не переставал руководить медицинской службой флотов и флотилий. Его заместителем в Москве был в то время Валентин Иванович Кудинов, перед тем - флагманский врач бригады крейсеров Черноморского флота. Когда рана зажила, Андрееву сделали удачный протез - «ботинок-стопа». В нем он хорошо ходил, почти незаметно прихрамывая. За Керченско-Феодосийскую десантную операцию Андреев был награжден орденом Красного Знамени (Генерал-лейтенант медицинской службы профессор Ф. Ф. Андреев умер в 1950 году в возрасте пятидесяти лет.)

Выйдя от командира полка, я решил зайти на КП полка. Оперативным дежурил начхим М.В. Красиков. Надлежало уточнить с ним некоторые детали завтрашнего совместного занятия по преодолению участка, зараженного ипритом. Настоящим, боевым. [114]

На аэродроме нарком ВМФ. П. Ив. Павлов и Зосимов прощаются с госпиталем. Эвакуация Зосимова в Москву. Полковые новости после командировки и отпуска

Я доложил командиру о своем намерении поехать к главному врачу ВВС, чтобы получить указания командующего о самолете для Зосимова. Кроме того, надо было представить Корневу материалы моих наблюдений за трудовым процессом летчика-истребителя.

- Сегодня не стоит. Самохин и все начальство заняты с наркомом Кузнецовым, и вы ничего не добьетесь, - ответил Слепенков.

- Ясно.

Звоню Корневу и прошу уточнить время встречи с ним. Получаю «добро» на завтра. Быть с материалами не позднее одиннадцати. К этому времени главный врач обещал доложить командующему зосимовский вопрос.

Направляюсь в санчасть, потом на аэродром. Захожу на КП 1-й эскадрильи. Там все в сборе. Необычно тихо. В землянке прибрано. Впечатление такое, будто ждут кого-то. На мое появление капитан С. А. Гладченко не замедлил отреагировать:

- Напугал ты меня, доктор медицинских наук. За наркома принял. Чуть не скомандовал «смирно», - сказал он, вызывая улыбки присутствующих.

Но не прошло и четверти часа, как дверь в землянку широко распахнулась и один за другим появились Слепенков и Плитко. Мы встали, не услышав, однако, излюбленного Слепенковым «вольно-вольно». Не последовало и приглашения сесть. Напротив, командир и комиссар тоже приняли положение «смирно», повернувшись в сторону открытой ими двери, и стали по сторонам от нее.

Вслед за тем в землянку вошли народный комиссар ВМФ, адмирал Николай Герасимович Кузнецов, командующий КБФ вице-адмирал Владимир Филиппович Трибуц, начальник авиации ВМФ генерал-полковник Семен Федорович Жаворонков, командующий ВВС КБФ генерал-лейтенант Михаил Иванович Самохин.

- Здравствуйте, товарищи, - вежливым тоном, тихо поздоровался Н. Г. Кузнецов в полнейшей тишине, предупреждая движениями руки, что можно не отвечать по-уставному.

Жест был понят, и мы промолчали. [115]

- Пожалуйста, присаживайтесь, - предложил нарком.

Но никто не сел. Все оставались в прежнем положении, лишь изредка переминаясь с ноги на ногу.

- Это тот самый полк, товарищ народный комиссар, который...

- Помню-помню, - остановил С. Ф. Жаворонкова Н. Г. Кузнецов.

Однополчане оценили реплику наркома, остановившего Жаворонкова. Они, как и нарком, не желали ворошить огорчительное прошлое полка. Всем хотелось знать, как настоящее полка оценивается в верхах. Это понимал, конечно, и С. Ф. Жаворонков. Сделав небольшую паузу, он перешел к тому, о чем и собирался доложить, но после экскурса в нашу историю, желая, видимо, на фоне успешно преодоленных неудач прошлого убедительнее представить боевое сегодня полка.

- Сейчас, товарищ народный комиссар, это один из лучших полков нашей истребительной авиации, - начал Жаворонков, вызывая довольные улыбки летчиков и всех присутствующих.

- Согласен. Оценку считаю вполне заслуженной, - отозвался Н. Г. Кузнецов, слегка кивнув головой.

Всего несколько слов высокого начальника. А как они поднимают дух воинов! Их готовность бить врага еще крепче.

Неожиданно раздался телефонный звонок. Никто не берет трубку. Ближе всех к аппарату я. Рядом со мною вполоборота Н. Г. Кузнецов. Высокий, стройный, молодой, красивый. Так близко я видел его первый раз. Повернув голову в мою сторону и встретившись со мною взглядом своих слегка монгольского разреза глаз, он мягко сказал:

- Послушайте.

- Есть послушать!

Беру трубку. Называю позывной. На противоположном конце провода слышу чей-то огорченный, но вежливый голос: «Да нет, мне 'Чайку". Извините». На этом разговор окончен. Кладу трубку. Н. Г. Кузнецов снова поворачивается ко мне. Наши взгляды снова встречаются.

- Не туда попали, товарищ народный комиссар, - громко доложил я, назвав Н. Г. Кузнецова не по воинскому званию, а по должности, следуя примеру С. Ф. Жаворонкова.

Нарком чуть приметно улыбнулся. [116]

По поводу моего диалога с Н. Г. Кузнецовым остряки долго потом шутили. С. А. Гладченко не упускал случая напомнить о том, что «наш доктор получает приказы лично от наркома и лично ему докладывает об исполнении», делая ударение на слове «лично».

Выйдя из землянки, мы увидели голубое небо над аэродромом и в нем «яка», вертевшегося в каскаде фигур высшего пилотажа. Это Пимакин «обкатывал» новый мотор.

- Молодец, - восхищенно сказал Н. Г. Кузнецов, любуясь полетом вместе со всеми, кто его сопровождал.

- Он, кажется, собирается на посадку? - спросил нарком Жаворонкова.

- Заходит, товарищ народный комиссар, - ответил Жаворонков.

И тут, как на грех, произошло непредвиденное.

Когда самолет уже был готов вот-вот коснуться полосы, мы увидели, что левая «нога» не до конца выпустилась. Она была как бы немного согнута. Между нею и крылом самолета не было нужного угла.

- «Нога» не стала в замок, - заключил с досадой находившийся здесь же старший инженер полка В. Н. Юрченко (так оно потом и оказалось при проверке).

Что-либо предпринимать было уже поздно. На пробеге самолет стал валиться на левое крыло в сторону неисправной «ноги». При толчке о землю она совсем подвернулась. Консоль (конец крыла) задела дорожку, и самолет, развернувшись более чем на девяносто градусов против часовой стрелки в сторону неисправной «ноги», остановился с выключенным мотором и переставшим вращаться воздушным винтом. «Як» лежал с подвернутой левой «ногой», опираясь на помятое левое крыло, будто подбитая птица, только что восхищавшая своим стремительным полетом.

- Вины летчика здесь нет, товарищ народный комиссар, - забеспокоился С. Ф. Жаворонков, как бы выражая мнение всех авиаторов, видевших происшедшее.

Н. Г. Кузнецов промолчал. А когда смущенный Пимакин подошел, чтобы доложить, нарком приблизился к летчику и, предупреждая доклад (и без него все было ясно), подал ему руку.

- Благодарю за блестящую технику пилотирования. И за удачную посадку, - сказал нарком, не скупясь на улыбку.

Вместе с наркомом улыбались все. Повеселел и Пимакин, видя, что высокое начальство не гневается. [117]

Да, конечно, в создавшихся условиях посадка закончилась удачно. Могло бы быть гораздо хуже. Но только не у Пимакина. Поломка была небольшой. Ее, как и дефект, приведший к аварийной посадке, наши ремонтники во главе со старшим инженером Юрченко, инженером по ремонту Шереметьевым и начальником полевых авиаремонтных мастерских Ф. Ф. Мытовым быстро устранили.

На следующий день в начале девятого я уже был у В. Н. Корнева.

- Зосимова сопровождать до Москвы приказано вам. Вы начинали, вам и доводить до конца, - сказал Корнев. - Командующий предоставляет «дуглас» (Ли-2), но, как вы сами понимаете, для двоих это многовато. Поэтому вылет назначается на 22 ноября, если не подведет погода. За эти дни подберется группа отпускников и командированных. Вместе с вами они полетят до Богослова. Там вас и Зосимова будет ждать один из наших По-2, переоборудованных под санитарный самолет. До Москвы его поведет ваш летчик. В Москве он сдаст самолет и отправится в отпуск. «Дуглас» сопроводит через озеро четверка ваших «яков». Слепенкову уже позвонили. Что-нибудь неясно? - спросил главный.

Мне было все предельно ясно, и я был очень признателен В. Н. Корневу за его оперативность.

Просмотрев мой небольшой отчет, главный врач одобрил результаты моих наблюдений за трудовым процессом летчиков-истребителей. Приказал доложить на совместном совещании начсанов авиабаз и врачей авиаполков, чтобы привлечь их пристальное внимание к этой работе.

Совещание состоялось через два дня. Первым доложил В. Н. Корнев о своем опыте работы в осажденном Севастополе. Там, как уже упоминалось, он возглавлял санслужбу авиабазы. Затем выступил я. Наблюдения мои получили высокую оценку. Заключая, Корнев указал на необходимость продолжать эту работу, а там, где она еще не проводится, незамедлительно начать. Подчеркнул, что на основе изучения и глубокого понимания летного труда в боевых условиях, знания индивидуальных особенностей летчиков, умения располагать их к доверительным беседам с врачом мы сможем лучше предупреждать утомляемость, успешнее помогать командованию в поддержании и повышении боеспособности летного состава. [118]

18 ноября С. Я. Плитко, В. П. Меркулов и я прибы ли на санитарной машине в госпиталь, чтобы забрать и сопроводить в полк Павлова и Зосимова. Павел Иванович возвращался к летной работе. Зосимова надлежало перевезти в свой лазарет перед намеченным стартом в Москву. Лишенная официальности, сердечная обстановка. Кроме приехавших, начальник и комиссар госпиталя, хирурги Н. В. Петров, Ф. М. Данович, Е. П. Букирева, медицинские сестры, санитарки. За чашкой чая состоялся наш короткий, как миг, прощальный вечер, но мы успели сказать много взаимно теплых слов, простых, но проникновенных, шедших от сердца. В письме на имя начальника госпиталя Г. Е. Гонтарева, которое было поручено огласить мне, авиационное командование благодарило дружный медицинский коллектив замечательных хирургов, средний и младший персонал за их самоотверженный, благородный труд. Сегодня уходили последние из этой группы раненых летчиков полка. Но война продолжалась. И никто не мог знать, сколько еще будет их впереди. Только желанная Победа могла остановить потоки крови, смерть и разрушения.

Близкими и родными для всех в отделении стали Павлов и Зосимов. Расставание получилось и радостным, и немного грустным. Поочередно гляжу я то на Павлова, то на Зосимова. И думаю о том, как им трудно было на госпитальной койке и как нелегко было поставить их на ноги. Особенно Зосимова.

Последние минуты перед уходом. По старому русскому обычаю присаживаемся. В наступившей тишине слышно, как заботливая няня, проведшая много бессонных ночей у постели Зосимова и Павлова, шмыгает носом. На виду у всех она вытирает слезы, стекающие по щекам. Она выражает и наше душевное состояние, но мы держимся. Ну вот и всё. Крепкие рукопожатия, объятия, поцелуи.

В Приютино мы вернулись поздно вечером. На следующее утро я направился на аэродром. Надо было увидеть командира и доложить о вчерашней поездке. Слепенкова я нашел у КП 1-й эскадрильи. Он и его заместитель Павел Иванович Павлов стояли в тесном окружении летчиков. Временами слышался смех. Это Павлов в своем репертуаре. С характерным для него юмором рассказывал он о своем пребывании в госпитале.

Когда я подошел, стало ясно: моего доклада не требуется. Слепенков уже все знает. Его подробно [119] информировали Плитко, Павлов и Меркулов.

Был и звонок от командующего. Меня ждал приятный сюрприз. До сих пор не могу без волнения и чувства признательности вспоминать этот маленький, но дорогой мне эпизод. Я рассказываю о нем, чтобы еще раз показать доброжелательность ко мне летчиков, их товарищескую отзывчивость.

- Если не ошибаюсь, доктор, ваша жена Еликонида Ивановна в Казани? - неожиданно обратился ко мне командир.

- Так точно.

- Идите к старшине Михаилу Васильевичу Петухову и скажите, чтобы кроме командировочного удостоверения до Москвы выписал вам и отпускной билет в Казань. На тридцать суток. Зосимова оставите в госпитале и отправитесь домой.

От неожиданности и вспыхнувшего радостного чувства я, что называется, онемел. Стою и молча смотрю в глаза командиру.

- Недовольны? - спросил командир удивленно, видя мою заминку.

- Очень доволен.

- В чем же дело? - В кармане ни копейки, товарищ подполковник, - доложил я, вызвав дружный смех летчиков.

А дело было так. С передислокацией из Приютина в Борки полк стал обслуживаться филиалом авиабазы, находившейся в Кронштадте. Туда и переправили наши денежные аттестаты, поскольку отделение в Борках не имело финансовой части. Денег на руки мы не получали. Наличные, полученные ранее, могли иметь только те, которым посылать было некому, у кого родные и близкие оказались в оккупации. Надо сказать, денежные дела нас не беспокоили. Мы их просто не замечали: питались бесплатно, а семьи продолжали регулярно получать по выписанным в свое время на них аттестатам. Но ехать в отпуск совсем без денег, понятно, нельзя.

- Это поправимо, - отозвался майор Павлов. - Держи. Здесь пять тысяч (по-теперешнему - пятьсот. - Авт.). Буду жив - отдашь, а убьют - пойдут на поминки, заявляю при всех, - пошутил он.

Тут и другие стали предлагать взаймы. Взял еще тысячу. От остальных с благодарностью отказался.

- Когда аттестат придет, получим за тебя. Ко времени возвращения уже не будешь должен, - объяснил [120] Павел Иванович, мгновенно разрешив мои денежные затруднения.

Погода не подвела. В назначенный день, на рассвете, «дуглас» взлетел с аэродрома Приютино и лег курсом на Богослово. В числе пассажиров, направлявшихся в отпуск, были Тимофей Тимофеевич Савичев и лейтенант Константин Федотович Ковалев. Это ему приказали доставить Зосимова с доктором из Богослова в Москву на санитарном По-2.

Четверка сопровождения (Пимакин, Ткачев, Сушкин, Чернышенко) в условленном пункте отвернула. «Якам» надлежало сесть в Новой Ладоге, дозаправиться и вылететь обратно, прикрывая по пути домой Дорогу жизни. Врага на маршруте не оказалось.

Переночевав в Богослове, на следующий день мы отправились дальше. Было уже почти совсем темно, когда Зосимов, оттянув мой шлем, крикнул в ухо: «Под нами Москва!»

Отрулив на стоянку, Ковалев простился с нами и пошел сдавать самолет, чтобы продолжить свой путь в отпуск. (По возвращении из отпуска К. Ф. Ковалев недолго оставался в нашем полку. Его перевели в 13-й полк, ставший затем гвардейским. Командовал этим полком майор А. А. Мироненко - впоследствии генерал-полковник, главнокомандующий ВВС ВМФ, сменивший на этом посту маршала авиации И. И. Борзова, умершего в 1974 году. Ковалев 22 января 1944 года стал Героем Советского Союза. Сейчас на пенсии, живет в Краснодаре. Последний раз мы виделись 9 мая 1985 года в Ленинграде и в Борках. До мельчайших подробностей помнит и он наш полет с Зосимовым. На счету К. Ф. Ковалева 487 боевых вылетов, 54 воздушных боя, 20 личных и 15 групповых побед!)

Подошла санитарная машина со старта, и мы поехали на квартиру к Дмитрию Ивановичу. О том, чтобы ехать прямо в госпиталь, Зосимов и слышать не хотел. Вот и Рочдельская улица. Машина остановилась у двухэтажного жилого дома Трехгорной мануфактуры. На этом старинном предприятии работал отец Зосимова. Нам помогли подняться на второй этаж две женщины, видимо несшие охрану по МПВО. Узнав, что мы из Ленинграда и к Зосимовым, они порадовались за соседей.

Зосимов нетерпеливо забарабанил в дверь, опираясь на костыли. Опасаясь, как бы он не потерял равновесия и не упал, я поддерживал его сзади. [121]

Дверь открыла мать Зосимова. Трудно передать словами сцену встречи.

- Вот и встретились. Вот и свиделись. Успокойся, дорогая. Успокойся, - повторял Зосимов, нежно обнимая мать. И я заметил на глазах у него слезы. Я отвернулся, невольно вспоминая свою мать. И она ждет, ничего не зная о своих сыновьях, как и мы с братом о ней, оставшейся в оккупации на Брянщине. Ждет, как умеют ждать матери, преданно, с тоской и надеждой.

На следующий день, когда мы были готовы отправиться в Центральный военно-морской госпиталь, мы услышали радостное сообщение от Советского Информбюро: наши войска 19 ноября перешли в решительное наступление под Сталинградом.

Определив Д. И. Зосимова в госпиталь, мы с ним расстались. В полк он не вернулся. Через полтора года, в мае 1944-го, будучи в командировке в Москве, я навестил Зосимовых. Дмитрий Иванович был здоров. Служил в управлении ВВС ВМФ. Гостеприимные хозяева не отпустили меня, и я остался ночевать у них. Эта ночь была непохожей на ту, которую я провел с летчиком в госпитале в блокированном Ленинграде в ожидании, что будет с лигатурой, по Мельникову?

Вспоминая об этом, мы слышали за окном раскаты очередного артиллерийского салюта. Москва салютовала в ознаменование освобождения 9 мая 1944 года города-героя Севастополя доблестными воинами 4-го Украинского фронта, отдельной Приморской армии и Черноморского флота. На душе было светло и легко.

Но вернемся к прерванному изложению. Из госпиталя я зашел в Медико-санитарное управление к начальнику отдела кадров В. П. Иванову. Это он по моему звонку позаботился о машине на квартиру к Зосимовым, чтобы отправить Дмитрия Ивановича в госпиталь. Владимир Петрович встретил меня радушно, как старого знакомого. Интересовался боевой жизнью полка, делами Ленинграда. Попросил на обратном пути из отпуска снова заглянуть к нему. Хотел передать в Ленинград небольшую продуктовую посылочку. (Просьбу я выполнил с радостью. Посылка была доставлена по назначению.)

Теперь мой путь лежал в Казань.

Незаметно пришла пора возвращаться на Балтику в родной полк. Позади двадцать суток отпуска. Остальные десять - на дорогу. Поездом, с пересадкой в Москве, 27 декабря рано утром прибыл на перевалочный [122] пункт Кобона. На диспетчерском пункте помогли определиться на машину одной из стрелковых частей. Она должна была с минуты на минуту начать переход на ленинградский берег по льду Ладоги. Меня усадили в кабину. Обе ее дверцы полуоткрыты.

- Чтобы скорее выбраться, если потребуется, - объяснил шофер.

В кузове крытого брезентом грузовика вооруженные солдаты. Стояла оттепель, как весной. Густой туман - в пользу скрытности переправы. Зато воронки стали гораздо опаснее. Их встречалось немало. Для лучшей видимости включены автомобильные фары. И вот поехали, будто поплыли по широкой, сплошь заполненной водой канаве. Машины шли по самое брюхо в воде. Там, где обочины дороги оказывались заподлицо с колеей и вода широко разливалась лужами, по словам шофера, трасса особенно коварна. Контуры дороги заметны плохо, и потому легко уклониться и наехать на скрытую под водой воронку.

В справедливости слов шофера, цепко удерживавшего баранку и напряженно глядевшего вперед, мы скоро убедились. В одном из таких мест машина, двигавшаяся сзади и, видимо, слегка уклонившаяся в сторону, на наших глазах стала медленно погружаться и ушла под лед. К счастью, оседала медленно, находившиеся в машине успели спастись.

На западном берегу озера наши пути разошлись. Нового попутного транспорта долго ждать не пришлось. Вскоре я разместился на грузовике с продуктами для ленинградцев. На нем и доехал до самого Приютина. По моей просьбе машина остановилась у дома Олениных. Здесь я встретил летчиков Меркулова, Журавлева и Ткачева, направлявшихся на ужин. После взаимных приветствий они рассказали обо всех новостях в полку за время моего отсутствия.

Самая приятная новость - все были живы. В воздушном бою 19 декабря ранен молодой летчик Ю. И. Сальков в правое плечо, с небольшим повреждением кости. Находился на лечении во Втором военно-морском госпитале на Васильевском острове (19-я линия, бывшее здание конструкторского бюро Балтийского завода).

Рад был узнать, что снова отличился Павел Ильич Павлов. В воздушном бою 16 декабря он сбил ХШ-126. Стервятник упал в районе Колтушей, недалеко от того места, где 11 сентября сгорел самолет Д. И. Зосимова. [123] Эта победа Павлова как бы символизировала расплату с врагом.

Ю. В. Храмова перевели заместителем командира по политической части в 3-ю эскадрилью. На его место выдвинули Д. В. Пимакина. М. В. Красиков тоже перешел в третью адъютантом. Обязанности начхима полка сдал вновь прибывшему старшему лейтенанту Е. А. Завражину, оказавшемуся достойным преемником, превосходно знавшим химслужбу. Как в свое время Красиков, Завражин часто дежурил оперативным на КП полка. Был распорядителен, четок и исполнителен во всем. (В 1946 году капитан Завражин трагически погиб в дорожном происшествии. Похоронен в Свинемюнде.)

Для обслуживания полетов дежурствами на старте к нам были внештатно прикомандированы две медицинские сестры - Валентина Павловна Иванова и Людмила Михайловна Сперанская. Обе они отлично выполняли свои обязанности до убытия весной 1943 года к новому месту службы.

За время моего отсутствия прибыл новый парторг полка старший лейтенант Д. С. Восков. Даниил Семенович мне понравился, что называется, с первой встречи.

Восков имел опыт комсомольской и партийной работы. В 1935 - 1936 годах работал секретарем комитета комсомола завода имени ОГПУ (ныне Ленинградское оптико-механическое объединение). Позже - секретарем Красногвардейского райкома комсомола в Ленинграде, с 1938 по 1940 год был заведующим отделом Красноярского крайкома КПСС. Незадолго до войны вернулся в Ленинград, на свой завод, старшим диспетчером. Он был одним из первых добровольцев завода, настойчиво добивавшихся направления на фронт. В конце концов просьба была удовлетворена. Он оказался на семь лет старше меня. Этому я немало удивился, так как с виду новый парторг был гораздо моложе своих тридцати двух лет.

Опираясь на свой прежний комсомольский и партийный опыт, умело обогащая его в новых условиях фронтовых будней авиаторов, Восков, надо сказать, хорошо выполнял обязанности парторга. Очень скоро пришли к нему уважение и признание однополчан. Люди охотно шли к парторгу. И Восков не разочаровывал; проявляя гибкость и такт, он находил способ помочь советом и делом в самых затруднительных обстоятельствах. [124]

Вскоре однополчане с удивлением узнали, что он мечтает о небе, стремится дополнить обязанности парторга личным участием в полетах. Сначала нам его намерения показались несерьезными. Мыслимо ли человеку на четвертом десятке жизни, далекому от летных специальностей, желать научиться летать, да еще в такой степени, чтобы суметь повести самолет в бой?! Позже мы убедились: Восков не шутил. Он таки стал летать, восхитив однополчан целеустремленностью и незаурядной настойчивостью в осуществлении задуманного. О его летной работе расскажем в дальнейшем.

Много позже я узнал от С. Я. Плитко, что наш парторг - сын активного участника революции и гражданской войны Семена Петровича Воскова, комиссара 9-й стрелковой дивизии, умершего от сыпного тифа на фронте в 1920 году. Похоронен Восков-старший в Ленинграде, на Марсовом поле, рядом с Володарским. Именем Воскова названы улица в Ленинграде и завод в Сестрорецке. Когда мне стали известны подробности биографии Д. С. Воскова, я понял, что все лучшее в нем - от его знаменитого отца - бойца ленинской гвардии.

Но вернемся к последовательному изложению. Однажды я, Плитко и Восков поехали в госпиталь навестить Салькова. Раненый немного бледноват. По вечерам слегка температурит. Правая рука в гипсе. Плечо зафиксировано в положении 45 градусов к туловищу. Пальцами шевелит свободно, чувствительность в них полная, они теплые.

Юрий Сальков был очень рад нашему визиту. Прощаясь, просил передать всем привет, особый - Васе Ткачеву и другим однокашникам по авиационному училищу.

От лечащего врача я узнал о предстоящей небольшой операции Салькову. Надлежало «почистить рану», чтобы лучше заживала. Это и было сделано в канун нового, 1943 года. После оперативного вмешательства у Салькова дело пошло на поправку. Он вернулся в полк. Мечта летчика, рвавшегося в бой, сбылась. Однако летать ему довелось недолго. 20 мая 1943 года младший лейтенант Юрий Иванович Сальков пал смертью храбрых в одном из воздушных боев. До сих пор стоят передо мной заплаканные, казавшиеся воспаленными глаза отца Юрия Салькова, капитана в армейской форме. Он пришел к нам в полк навестить сына. Но встреча не состоялась. Парторг Д. С. Восков и я долго сидели с [125] отцом Юрия в летном общежитии на Гражданке у койки, которую еще вчера занимал погибший. Трудно было видеть, как отец машинально, словно в забытьи, гладил железную спинку кровати, будто лаская сына, а из глаз его медленно катились слезы непоправимого большого горя. То были святые слезы. Сколько их было тогда на нашей земле!

Из госпиталя мы направились в 3-ю эскадрилью. Там я встретился с летчиками. На состояние здоровья никто не жаловался. Анатолий Ломакин, Виктор Свешников, Николай Цыганков, Иван Емельяненко, Александр Жильцов, Павел Камышников, Евгений Макаров расспрашивали, как там в тылу, в Москве и Казани. Охотно поделился впечатлениями. Самое сильное состояло в том, что труженики тыла все подчиняли интересам фронта, победе. Народ неколебимо верил в нее и готов был на любые испытания и жертвы.

Перед отъездом с Гражданки Семен Яковлевич Плитко и Даниил Семенович Восков провели беседу с личным составом эскадрильи. Они выступили коротко, в общих словах намекнув на предстоящие события под Ленинградом. Всем, кто их слушал, беседа понравилась.

Год 1942-й заканчивался. 31 декабря приехали наши шефы из больницы Ленина, что на Васильевском острове. Это были девушки, работавшие медсестрами, санитарками. Вместе с нами они проводили старый и встретили Новый год. Молодежь не унывала. Танцевали до двух часов ночи. Потом разошлись на отдых. Гости наши разместились в помещении, приготовленном для них заранее.

Остаток ночи прошел быстро. Вот и рассвет. Взошло солнце первого дня нового, 1943 года. Вокруг все бело. Тепло. Гости, позавтракав, собираются домой. Для них выделена специальная машина. До контрольно-пропускного пункта (КПП) на Ржевке девушек провожала группа летчиков. С ними и мы - Д. С. Восков, Д. М. Гринишин, Т. Т. Савичев, В. П. Кравченко и я. Простившись с гостями, мы пешком возвращались в часть. От КПП на Ржевке до Приютина три километра.

Шагая рядом с Павлом Стручалиным, я не без умысла бросил комком снега в Анатолия Козьминых. Он шел впереди нас. Козьминых ответил Стручалину. Завязавшаяся между ними перепалка вовлекла Журавлева, Макеева, Пимакина, Чернышенко и совсем юных, еще не успевших по-настоящему войти в боевой строй [126] Брыжко и Ремизонова. Я был доволен: затея удалась. Игра в снежки несла эмоциональную разрядку. Новый год мы встретили с предчувствием надвигавшихся событий, которым надлежало изменить положение Ленинграда, его жителей и защитников к лучшему. Необходимость и неизбежность таких событий понимали все. Их ждали. К ним готовились. Всесторонне, тщательно и незаметно для врага. Эти снежки, как и состоявшийся вчера вечер отдыха, - тоже из области подготовки и накопления сил летчиков для новых воздушных боев. Они были не за горами.

В боях по прорыву блокады. Новые победы Журавлева, Макеева, летчиков 3-й эскадрильи во главе с Кудымовым. Не вернулись Стручалин, Козьминых, Пимакин. Результаты, поисков

Первые две эскадрильи перелетели на оперативный аэродром. Расстояние до линии фронта наших войск на правом берегу Невы сократилось почти наполовину. Соответственно мы приблизились и к опорным пунктам врага на ее левом берегу, таким, как Невская Дубровка (ныне Кировск), Синявино, Марьино, Рабочие поселки ? 1 - 5, Шлиссельбург. О причинах перебазирования мы догадывались. Но по существу нам ничего не было известно. И только в день начала операции, когда приказ войскам Ленинградского фронта был объявлен личному составу полка перед строем, догадка наша подтвердилась. Стало ясно: местом прорыва блокады Ленинграда избран Шлиссельбургско-Синявинский выступ, узкой полосой в 12 - 15 километров упиравшийся в южный берег Ладожского озера и разделявший воинов Ленинградского и Волховского фронтов. Навстречу друг другу наносили удар усиленная 67-я армия (командующий - генерал-майор М. П. Духанов) Ленинградского фронта и 2-я ударная армия (командующий - генерал-лейтенант В. 3. Романовский) Волховского фронта.

ВВС КБФ под командованием генерал-лейтенанта авиации М. И. Самохина оперативно подчинялись командующему 13-й воздушной армией генерал-лейтенанту авиации С. Д. Рыбальченко, поддерживавшей 67-ю армию Ленинградского фронта. 14-й воздушной армией Волховского фронта командовал генерал-майор авиации И. П. Журавлев.

В авангарде наступавших войск Ленинградского [127] фронта шли 136-я дивизия генерала Н. П. Симоняка и 61-я танковая бригада полковника В. В. Хрустицкого. Действия фронтов координировали представители Ставки Маршал Советского Союза К. Б. Ворошилов и генерал армии (с 18 января 1943 года Маршал Советского Союза) Г. К. Жуков.

После зачтения приказа майором Павловым (командир полка временно отсутствовал в части) состоялся митинг. Однополчане горячо и взволнованно говорили о наступившем долгожданном часе расплаты с врагом за муки ленинградцев, за их слезы и кровь, за гибель тысяч невинных жителей города, за варварские обстрелы и бомбежки, за разрушенные дворцы Петергофа, Пушкина, Павловска, Гатчины.

Первым взял слово П. Д. Журавлев. Красноречием он не отличался. И на этот раз сказал коротко и просто. Заверил, что будет бить врага метко, не щадя сил для победы. В таком же духе выступили еще несколько летчиков, и митинг закончился.

Наше построение еще не закончилось, как до нас донесся отдаленный, но ясный гул, напоминавший глухие и непрерывные раскаты грома. Мы поняли: началось! С правого берега Невы полетели тысячи снарядов и мин, сокрушая оборону врага.

Авиаторов подводил плотный снегопад. Летчики, рвавшиеся в воздух, чтобы поддержать и воодушевить наземные войска, сетовали на непогоду. Но вот погода стала налаживаться, и истребители взмыли ввысь.

Первым отличился младший лейтенант Журавлев, уничтоживший в воздушном бою в районе Синявина Ме-109. Слово, данное на митинге, летчик сдержал. В следующем вылете блеснул мастерством лейтенант П. С. Макеев: в одном бою он сбил сразу два вражеских самолета. Еще более внушительными оказались победы летчиков 3-й эскадрильи, летавшей с аэродрома Гражданка. Под командованием нового командира майора Д. А. Кудымова они сбили четыре Ме-109, прикрывая действия штурмовиков Ил-2. Дмитрий Александрович был опытный летчик, отличившийся на И-16 еще в Китае в 1937 году. В полк к нам прибыл с Черного моря, незадолго до начала операции по прорыву блокады.

День, однако, закончился печально. Не вернулся молодой летчик 1-й эскадрильи сержант П. С. Стручалин. Летавшие с ним вместе видели, как подбитый в [128] воздушном бою самолет, чуть перетянув линию фронта, врезался в землю.

Красный шар солнца ушел за горизонт. Мы сели в автобус и поехали на ужин. По дороге не было обычных шуток и смеха. Причина понятна: Стручалина потеряли. Приехав, уселись за длинный, уже накрытый к приходу летчиков стол. На столе три торта с выведенными белым кремом фамилиями отличившихся: «Журавлев» и «Макеев». Торты за ужином по числу сбитых за день самолетов - полковая традиция. Она соблюдалась всегда. Исключений не было. В 3-й эскадрилье сегодня их сразу четыре.

- Вешать голову, да еще преждевременно, у нас не принято, - начал майор Павлов, сидя во главе стола на председательском месте. Слегка улыбаясь, он устремил свой внимательный взгляд в сторону противоположного конца стола, где рядом с С. Я. Плитко сидела притихшая молодежь. - Стручалин жив! Уверен, что жив. Доктор завтра уточнит, и вы убедитесь, что я прав...

Обстановка за столом заметно оживилась. Каждому хотелось думать именно так, как сказал высокоавторитетный человек. Ведь часто в, казалось бы, безнадежных случаях все заканчивалось лучшим образом.

Павел Иванович Павлов с присущим ему умением как-то незаметно, в спокойном тоне, согревавшем и ободрявшем подчиненных, перешел к сугубо деловому разговору. Закончил выводами. Еще раз похвалив Журавлева и Макеева и сообщив об успехах 3-й эскадрильи, напомнил; ведомый, надежно прикрывая ведущего в атаке, должен успевать внимательно следить за обстановкой в воздухе, не забывать о хвосте своего самолета. Стручалин не учел этого в полной мере...

После ужина составной длинный стол отодвинули в сторону. Началась программа. Для «затравки» ее начал сам Павел Иванович чечеткой. Затем зазвучали баян и скрипка Коржа и Трегуба, песни хором. Напоследок исполнили любимую песню Ивана Илларионовича Горбачева «Играй, мой баян». Запевал тенором Павлов, припев подхватывали все. Когда закончили петь, наступило молчание. В нем было что-то торжественное и трогательное. Казалось, каждый вспоминал сейчас И. И. Горбачева. Верные его примеру, летчики полка одержали сегодня блестящие победы во имя грядущего мира и счастья, о чем мечтал И. И. Горбачев и за что отдал свою жизнь.

Вечер, в течение которого летчики и поужинали, и [129] подвели итоги боевого дня, закончился. Покинув столовую, они направлялись в землянки, чтобы поспать до утра и снова в бой.

На следующий день я нашел Павла Степановича Стручалина в одном из медсанбатов, в пяти километрах от линии фронта.

- Он у нас в шоковой. Пройдемте, - предложил мне начальник после того, как я представился.

Мы вошли в хорошо натопленную брезентовую палатку. Остановились у постели Стручалина. Узнать его было невозможно. Лежал он неподвижно на спине под серым солдатским одеялом. Руки, голова и шея забинтованы. Свободное от повязок лицо в ссадинах и кровоподтеках. Глаза закрыты припухшими синими веками. Безмолвный и неподвижный, он дышал часто, поверхностно, шумно. И никаких других признаков жизни.

Пытаюсь вступить в контакт. Называю имя летчика. В ответ он незамедлительно простонал. И снова затих. Было ясно: не спит и не в бессознательном состоянии, а в состоянии определенной заторможенности сознания, потому и не реагирует, пока предоставлен самому себе. Но все же отвечает реакцией, когда его побуждают к активности. Снова называю его имя. И снова тот же стон, но уже дополненный еле заметными подергиваниями бровей. Стручалин, вероятно, пытался открыть глаза. Но не выходило. Плотно сомкнутые отеком веки не подчинялись его усилиям. Ободряло еще одно: он узнал меня по голосу. Это признак ясного сознания.

Пульс у Стручалина частый, слабый, с перебоями. Кровяное давление низкое. Неожиданно летчик заговорил. Очень невнятно, неразборчиво. При этом он сознавал, что понимать его нелегко, и стал жестикулировать забинтованными руками. Видеть это мне было приятно: значит, исключены переломы и другие серьезные повреждения рук.

Боль в шее не позволяла ему приподнять голову от подушки, повернуться или сесть. Чтобы мы поняли, Стручалин касался слегка намокшей от крови повязки на шее и беспомощно разводил руками.

По опыту общения с ранеными летчиками на месте первой с ними встречи я догадался: Стручалин настоятельно хочет поделиться возникавшими в его сознании картинами недавно пережитого, рассказать, как все произошло, и узнать, что с остальными. Чтобы [130] успокоить Стручалина, я сказал, что обстоятельства, при которых он был сбит, нам хорошо известны от товарищей, летавших с ним вместе, что все его друзья невредимы и беспокоятся о нем, рассказал об успехах Журавлева, Макеева, летчиков 3-й эскадрильи.

Павел Степанович был доволен. Мимикой изобразил нечто похожее на улыбку и тотчас снова затих, отключился. И снова из видимых признаков жизни одно дыхание: частое, поверхностное, шумное. Он как бы исчерпал себя. Обессилел и не мог больше поддерживать проявившуюся активность.

Тяжелое состояние пострадавшего напоминало колеблющийся огонек. Раненый находился на грани между двумя по-своему опасными стадиями травматического шока: возбуждением, с его усиленным расходованием энергетических запасов организма, и торможением, при котором все жизненно важные функции оказываются угнетенными, готовыми в любой момент угаснуть.

С моим коллегой мы обменялись понимающими взглядами: с эвакуацией он не справится, до устранения шока необходимо лечить на месте, в этой палатке вблизи линии фронта.

Кроме шока, множественных ушибов, ссадин и подкожных кровоизлияний у летчика было сквозное ранение шеи. Правда, крупные сосуды, нервные стволы, пищевод, трахея (дыхательное горло), шейный отдел позвоночника и заключенная в нем часть спинного мозга повреждены не были. Ранение в столь опасной зоне и с такими благоприятными последствиями вызвало у меня чувство радости. Да-да, иначе это чувство не назовешь. Я радовался, что летчик жив, что все страшные опасности сквозного ранения шеи миновали его. А с тем, что есть, можно и должно справиться. Надо только правильно действовать.

Мое настроение передалось и Стручалину. Больше того, он хотел, чтобы я знал от него самого: мой оптимизм его очень устраивает, служит для него моральной опорой. Об этом говорили мне и его жесты и слова, с трудом произносимые. Желая, вероятно, чтобы я лучше понял, он повторял их каждый раз, когда сознание прояснялось.

Перед тем как мне уйти, предстояло еще одно дело, казалось бы, небольшое, но очень важное: надо было получить согласие Стручалина остаться в палатке. Летчики при встрече со мной стремились домой. Если не в свой лазарет, то в морской госпиталь. С этим нельзя [131] было не считаться, чтобы не травмировать психику раненого. Не сомневался и Стручалин: я обязательно заберу его. И разве можно было уйти ничего не объяснив?

Как и следовало ожидать, сначала Стручалин ответил отказом остаться: «Забирайте, и всё тут!»

- Я так считаю, Павел, - мягко сказал я, хотя это было наше общее мнение с коллегой. - Так будет лучше для тебя. Приеду за тобой через три-четыре дня.

Поняв наконец, что отказ от его эвакуации согласуется с мнением его полкового доктора, он согласился. В этом было что-то наивное, но говорившее о многом - о доверии к своему врачу.

Тепло простившись с Павлом и коллегой, с которым мы обо всем договорились, я направился к месту происшествия, находившемуся в полутора-двух километрах от палатки в сторону фронта. Поездка туда диктовалась необходимостью изучения причин происшествия, механизмов ранений и травм. Достигалось это комплексным подходом, исследовалось и место происшествия (там, где это было можно).

О том, что я увидел на месте вынужденного приземления, расскажу, совместив с тем, что несколько позже услышал от самого Стручалина и что удалось выяснить от летавших вместе с ним на это задание.

Плохо управляемый подбитый самолет, возвращаясь на свой аэродром, шел, теряя скорость, под большим углом к земле. Стручалин ее почти не видел. Вода и масло, выливавшиеся из поврежденного мотора, забрызгали козырек кабины. Лицо заливала кровь. С трех тысяч метров, на которых начался воздушный бой, он снизился уже до пятисот, а линия фронта была все еще впереди. Встреча с землей произошла на ровной, покрытой кустарником местности, вскоре после того, как линия фронта оказалась сзади. Удар был настолько сильным, что воздушный винт самолета, словно отсеченный громадным тесаком, остался на месте соприкосновения с землей. Все остальное силой огромной инерции было снова поднято в воздух и опять ударилось о землю. Привязные ремни лопнули, и летчика выбросило из кабины. С голыми ногами (унты сорвало с ног) он зарылся в сугроб в семидесяти метрах от места первого соприкосновения с землей. Сознания раненый не терял. Обошлось, как уже отмечалось, без костных повреждений. И все это воспринималось с не меньшим удивлением, чем счастливый исход сквозного ранения в шею. Случай со Стручалиным [132] еще раз убеждал в справедливости афоризма о чудесах в авиации.

Пострадавшего очень скоро подобрали оказавшиеся поблизости люди и доставили в палатку. Ноги отморозить, к счастью, не успел.

На пятые сутки после случившегося, 17 января, когда явления шока полностью ликвидировались, я доставил Стручалина в Первый военно-морской госпиталь. Там он завершил лечение и вернулся к летной работе.

Определенный риск оставления раненого летчика в палатке вблизи линии фронта, в зоне, доступной артобстрелу, оправдался.

Чрезвычайно важно было найти главное в сложной цепи симптомов у тяжелораненого летчика. Вероятно, не меньшее значение имели моральная поддержка и сам факт встречи со своим врачом авиаполка.

Старший лейтенант Павел Степанович Стручалин летал до конца войны. Награжден четырьмя орденами Красного Знамени. Это лучшее свидетельство того, как успешно воевал летчик после выздоровления от тяжелой травмы. Последний свой боевой вылет он сделал 8 мая 1945 года. Но об этом речь впереди.

Бои по прорыву блокады Ленинграда упорно шли к победному завершению. Несмотря на отчаянное сопротивление врага, расстояние между воинами Ленинградского и Волховского фронтов неуклонно сокращалось. Это поддерживало и укрепляло наступательный дух фронтовиков, облегчало боль и горечь утрат.

Сержант А. А. Козьминых - летчик молодой. И по возрасту, и по стажу летной работы на «яках». Тем не менее крепко и уверенно держал он штурвал самолета. Зорок был его глаз. Перед тем как перейти на «як», Анатолий Козьминых летал на По-2. Выполнял задания по связи. Часто дежурил со мной на старте и при необходимости летал на поиски невернувшихся. Немало довелось мне совершить полетов с Козьминых. Вспоминается и такой курьезный случай.

В августе 1942 года мне надо было вернуться из Приютина в Борки. Лететь на По-2 почти под самым носом врага предстояло ночью. Это безопаснее.

- Выстрелите, доктор, как только покачаю с крыла на крыло, - сказал Козьминых, вручая мне ракетницу, заряженную зеленой ракетой. - Это пароль при встрече со своими. [133]

- Ясно.

Мы взлетели и легли курсом на Лисий Нос - Кронштадт - Борки. По всему маршруту внизу противника нет. В районе Кронштадта, откуда уже рукой подать до Борков (да и до фашистов, занимавших южное побережье залива от Петергофа до Урицка), мы встретились с парой наших истребителей-ночников. Козьминых покачал. Я спустил курок. Осечка. Щелкнул еще и еще раз. И снова осечка. Выстрела так и не получилось. Наши истребители несколько раз угрожающе проносились над нами. Сблизившись на дистанцию наиболее действенного огня, они каждый раз круто отворачивали. В этой игре кошки с мышкой было что-то жуткое. Однако мне не верилось, что наши стрельнут по беззащитному По-2. Хотя, конечно, такая возможность не исключалась.

Вижу кулак Козьминых, адресованный мне. Он злится и тоже нервничает. Ведь ни за что ни про что могут сбить свои. Трудно что-либо придумать нелепее. Однако такие случаи бывали. Запросто был сбит начальник штаба 4-го истребительного полка подполковник Бискуп летчиками Каберовым и Костылевым над Кронштадтом. К счастью, Бискуп остался невредим. Но его самолет («чайка») разбился вдребезги. Об этом с горечью вспоминает И. А. Каберов в своей книге «В прицеле - свастика» (Л., 1975, с. 232 - 233).

Проводив нас до Борков и убедившись, что мы сели, наши телохранители (дай им бог здоровья!) прекратили преследование.

- Пронесло - и ладно. В следующий раз будем умнее, - сказал мне Козьминых после посадки, убедившись, что ракетница не выстреливает.

Докладывать по начальству летчик не стал, посчитав ночное происшествие мелочью будней.

- В чем дело? Почему так грубо нарушаете правила ночных полетов? Почему не знали пароля? - набросился на Козьминых начальник штаба полка уже на следующий день.

Оказывается, паши друзья-ночники, вернувшись с патрулирования в заданном районе, позаботились, чтобы возмутителя их спокойствия нашли и отбили у него охоту к подобным «шуткам» в будущем. Просили передать: в следующий раз будут действовать строго по инструкции. Крепко отчитал Анатолия Козьминых начальник штаба за неоправданный риск и собой и своим пассажиром. Правда, обошлось без взыскания. Летчик извинился и заверил, что подобное не повторится. [134]

На второй день операции по прорыву блокады, 13 января, Кузьминых не вернулся с боевого задания. Друзья видели, как смело и энергично отражал он атаки врага, защищая своего ведущего. Но что с ним произошло, куда девался - никто сказать не мог. Никто не видел. Судьба летчика оставалась неизвестной.

В район вылета организовали поиск. Но что такое район вылета? Это десятки квадратных километров. Каждый метр поверхности просмотреть невозможно. Приходилось придерживаться определенного плана. Нередко выручала служба наблюдения.

Уже на близлежащем наблюдательном пункте, куда мы обратились, указали безошибочное направление поиска. Сами они не располагали нужными нам данными. Но, связавшись с целым рядом аналогичных точек вблизи переднего края наших наступавших войск, мы такие сведения получили. Из-под Шлиссельбурга сообщили, что там наблюдали воздушный бой группы «яков» с истребителями противника. Время назвали подходящее. Передали, что тело погибшего летчика с «яка» находится у них. Личность его пока не установлена. От фамилии в комсомольском билете (единственном документе, оказавшемся при нем) осталась всего одна начальная буква «К». Остальное вырвано пулей и залито кровью.

Данные глубоко взволновали. Не теряя времени, мы направились в сторону Шлиссельбурга. Хотелось поскорее убедиться в ошибочности сведений. Когда мы достигли указанного нам пункта, было уже темно. Линия фронта совсем рядом. Слышны редкие пулеметные очереди. Их отдаленные звуки отставали от видимых цепочек трассирующих пуль, прочерчивавших небо в стороне от нас. Там же изредка взлетали осветительные ракеты. В эти часы затишья передний край жил своею настороженной жизнью.

Мне подали комсомольский билет. Фамилию владельца действительно не прочесть. Недостаток букв, однако, вполне возмещался уцелевшей фотокарточкой. Она ничего не говорила незнакомым, но мне, увы, сказала все: на меня смотрел слегка улыбающийся Анатолий Козьминых.

Двое бойцов проводили меня с носилками в полуразрушенный сарай, куда было отнесено тело погибшего с места падения самолета. Осветив карманным фонариком его лицо, я без труда узнал летчика Козьминых. Его останки мы перенесли в санитарную машину и двинулись в обратный путь. [135]

Осторожно привык водить машину медицинский шофер. Этой своей манере он верен и теперь. Будто не учитывает, что за спиной у нас на носилках лежит погибший. Ему не больно, и старания человека за рулем напрасны. На душе горько еще и от предстоящей встречи с друзьями Козьминых. Не удалось сегодня вернуться с радостной вестью, как бывало не раз прежде. Обратный путь кажется тягостным, уже нет того чувства нетерпения, с которым ехал вперед, подталкиваемый надеждой. Теперь от нее ничего не осталось.

В расположение гарнизона верш лея утром. С медпункта позвонил оперативному дежурному. Младший лейтенант Коньков передал приказание майора Павлова быть тотчас же на КП полка.

- Ну что, доктор? - спросил Павел Иванович.

- Убит в воздухе, как показывает наружный осмотр трупа.

- Понятно, - отозвался Павлов, принимая из моих рук комсомольский билет погибшего. Не берусь судить, о чем могли думать в тот момент летчики в наступившей тишине. Они только что проработали боевую задачу. Вылет через сорок минут.

- Мертвые тоже учат, - прерывая тишину, с твердостью в голосе сказал Павлов. - Вопрос ясен: увлекся Анатолий преследованием фашиста, отбивая его попытку атаковать ведущего. Увлекся и оторвался от своей группы. Этим и воспользовались бандиты. Потому никто и не видел, как его сбили. Ясно? - заключил он и приказал летчикам разойтись по эскадрильям и ждать команды на вылет.

Вечером с почестями похоронили сержанта Анатолия Александровича Козьминых на Румболовской высоте рядом с его друзьями - однополчанами-летчиками М. С. Королевым, И. И. Нетребо, И. И. Леоничевым, Н. И. Постниковым.

Наступило 18 января 1943 года. Этой дате суждено было стать исторической. В этот день героические воины, начавшие удар с правого берега Невы, встретились с героями, наступавшими со стороны Волхова. Прорыв блокады Ленинграда завершился. Приказ Родины был выполнен!

С прорывом блокады, хотя варварские обстрелы и бомбежки города не прекратились, ленинградцам дышать стало легче. Этому способствовало [136] восстановленное сообщение по железной дороге, проложенной в короткие сроки по отвоеванной у врага полоске земли у южного берега Ладожского озера, шириной до десяти километров. Железнодорожные перевозки, ставшие регулярными, существенно улучшили снабжение. Это позволило уже 22 февраля, в канун Дня Красной Армии и Военно-Морского Флота, ввести повышенные нормы выдачи продовольствия населению. Хлеба рабочим оборонных заводов - 700 граммов, рабочим других предприятий - 600, служащим - 500, иждивенцам и детям - 400. Увеличилась норма выдачи и других продуктов питания. Улучшилось питание и авиаторов, особенно заметно - наземного состава.

Летчики полка одерживали все новые и новые победы. За гибель А. А. Кузьминых одним из первых отплатил врагу Павел Ильич Павлов: 22 января 1943 года он сбил еще один Ме-109.

К сожалению, не обходилось без потерь и с нашей стороны. Еще одни поиски закончились печально.

1-я и 2-я эскадрильи, пробыв на оперативном аэродроме всего 12 дней, вернулись в Приютино. В день перебазирования я договорился с Пимакиным перелететь вместе с ним во второй кабине.

(Некоторые конструкции «яков» имели две кабины. Задняя в боевом полете оставалась свободной. В других случаях в нее можно было взять пассажира или использовать ее для других целей.) Когда мы подошли к самолету, выяснилось: место, на которое я рассчитывал, занято техническим имуществом. Освобождать не оставалось времени: дан сигнал выруливать. Мы оба выразили сожаление и решили полететь вместе в следующий раз. Обмениваясь рукопожатиями в знак договоренности, Пимакин пристально посмотрел мне в глаза, как бы пытаясь понять: не слишком ли я огорчен? Извиняясь, что не предупредил механика вовремя и потому так получилось, он улыбнулся своей характерной застенчивой улыбкой.

Я видел, как летчик, уже стоя на плоскости, быстро и ловко надел парашют и шагнул в кабину. На моих глазах он запустил мотор, вырулил на старт, взлетел, чтобы через несколько минут сесть в Приютине. Мне ничего не оставалось, как добираться на санитарной машине.

Вот и Румболовская высота. С нее хорошо просматривается прямая как стрела дорога в Приютино и далее на Ржевку. Слева перед спуском - кладбище. Всего [137] несколько дней назад там хоронили Козьминых. Свежий могильный холмик запорошен снегом. На усеченной дощатой пирамиде, выкрашенной в красный цвет, возвышается пятиконечная звезда. Пониже - застекленный плексигласом портрет летчика в рамке и металлическая дощечка с надписью. Аналогично оформлены и другие могилы. Сделать лучше тогда возможностей не было. Но все мы верили: придет пора - и на местах сражений, на могилах воинов и погибшего мирного населения народ воздвигнет памятники и мемориальные комплексы вечной славы. И мы не ошиблись. Такое время настало. Сделано многое и продолжает делаться под девизом «Никто не забыт и ничто не забыто». Это благородное дело ведут советы ветеранов войны, юные следопыты, все советские люди.

Стараниями Совета ветеранов авиации ВМФ во главе с известным летчиком-истребителем, Героем Советского Союза, ныне генерал-лейтенантом авиации в отставке И. Г. Романенко сооружен и 7 мая 1975 года открыт памятный мемориал и на Румболовской высоте. Там, среди других воинов, похоронен 31 летчик 1-го гвардейского минно-торпедного полка, 26-й отдельной разведывательной эскадрильи и нашего 21-го истребительного авиаполка ВВС КБФ. Имена погибших навечно запечатлены в граните.

По прибытии в Приютино я направился на аэродром. Навстречу мне торопливо шел взволнованный С. Я. Плитко.

- Пимакин не вернулся, - сказал он с какою-то неизъяснимой досадой в голосе.

Ничего не понимая, охваченный предчувствием случившейся беды, я стал донимать Плитко вопросами. Оказывается, пока я ехал, Пимакин в составе группы летчиков успел отправиться из Приютина на боевое задание. Ко времени моего появления на аэродроме все, кроме Пимакина, вернулись. Макеев только что доложил об обстоятельствах, при которых потерял своего ведущего. Он видел, как в ходе боя Пимакин резко снизился. Но проследить до конца обстановка не позволила. Ведомый высказал два предположения: или Пимакин пошел на вынужденную посадку, или резкое снижение означало падение. И тогда не исключалось, что летчик убит в воздухе.

Не теряя времени, С. Я. Плитко и я отбыли в указанный нам район. Это было сравнительно недалеко. Однако дорога туда показалась нам бесконечной. Мы [138] ехали молча, часто останавливались, разглядывали карту, уточняли маршрут, спрашивали встречных и снова ехали. Но вот наконец и заданный квадрат, предполагаемое место происшествия. Направление к нему мы выдержали точно. Но безуспешно. Что-либо выяснить не удалось.

С тяжелым чувством вернулись поздно вечером. Плитко решил вместе со мной зайти в общежитие к летчикам, где жил и я. Боевые друзья Пимакина быстро собрались вокруг нас. Какая это трудная миссия - не сказать им ничего утешительного! Неизвестность судьбы товарища, конечно же, всегда глубоко волновала летчиков.

Б. М. Сушкин в подобных случаях брал гитару. С нею он почти не расставался. Под собственный аккомпанемент он любил напевать: «Ведь ты моряк, Мишка, моряк не плачет и не теряет бодрость духа никогда!..»

У Павла Ивановича Павлова особым признанием пользовался «Синий платочек» в исполнении Клавдии Шульженко. Эта пластинка была буквально заиграна. Слова этой песенки он умел использовать самым неожиданным образом. Однажды на разборе боевого полета он сказал так:

- Вижу: подоспел Вася Ткачев и ну строчить... «за синий платочек, что был на плечах дорогих», и на глазах у всех у нас помог отправить «фоккера» к рыбам.

В ответ на шутку командира летчики, у которых не прошла еще сухость в горле и не улеглось возбуждение от проведенного воздушного боя, заулыбались.

Анатолий Ломакин частенько декламировал выдержки из нравившихся ему песен. - Это не мне, а... «скажите, девушки, подружке вашей...» - говорил он, не соглашаясь в чем-то с кем-либо из боевых друзей, словами довоенной песни, пользовавшейся широкой популярностью.

Шутка, остроумный анекдот, задорный смех, хорошая песня постоянно находились на вооружении у наших летчиков. Им они помогали жить на войне, сражаться, побеждать, не поддаваться отрицательным эмоциям.

Настойчивые поиски Пимакина продолжались. Поочередно в них принимали участие многие. На десятые сутки, как и в первый день, я и Плитко снова были вместе. Вскоре мы оказались на позициях 94-го отдельного артиллерийско-пулеметного батальона. Нас провели в землянку командира. Там узнали, что только вчера [139] бойцы случайно наткнулись на место падения «яка». Двое красноармейцев провели нас к могиле летчика Пимакина. Обнажив головы, мы стояли у свежего холмика, тщательно обложенного еловыми ветвями. Не верилось, :что здесь лежит Дмитрий Пимакин. Он виделся мне живым, улыбающимся, сжимающим руку до боли.

«Пойдемте, доктор», - услышал я голос С. Я. Плитко. Я взглянул и увидел в его глазах слезы. Он умел их подавлять на людях, а тут не сдержался. Любил он Дмитрия Пимакина. В нем он видел не только прекрасного летчика, но и перспективного политработника. Потому и выдвинул комиссаром 2-й эскадрильи. Война помешала...

Мы записали координаты могилы. Она находилась недалеко от правого берега Невы, на траверзе 8-й ГЭС. Бои за нее еще продолжались. По возвращении в часть состоялся митинг, посвященный памяти боевого друга.

Дальше