Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Третья весна

Не переводятся русские люди,
Крепнут, мужают
В лишеньях войны.

Трубы заводов
И жерла, орудий
Общею яростью раскалены.
Михаил Спиров

Огненный шквал все дальше и дальше уходил от берегов волжской твердыни, и мы, находясь в Пичуге, как бы оставались уже в глубоком тылу. А на отдаленной периферии громадного полукольца, опоясывающего сталинградскую округу, кипели жестокие бои. Насмерть шла борьба на Северном Кавказе и Верхнем Дону, на Украине и под Ленинградом, на центральном и северо-западном участках советско-германского фронта.

Однополчане все чаще поговаривали о том, что в такое время отсиживаться в затишье - совесть мучит, что пора бы снова в бой, туда, где нужны быстрокрылые наши «яки», обстрелянные в воздушных схватках бойцы. Начали забываться усталость и ранения, отступать от сердца горечь утрат и потерь. Отступать, но не изглаживаться...

- Как ты думаешь, Яш, жив Поселянов? - с робкой надеждой спрашивает меня Лимаренко.

В разгар битвы над Волгой самолет Поселянова загорелся в воздухе, и лейтенант выпрыгнул с парашютом за линией фронта.

- Если удачно приземлился, то жив, - ответил я Василию.

Лимаренко вздохнул:

- Самое страшное - плен... Поселянов и раньше горел, когда летал на Пе-2, но, как знаешь, добрался до своих. А теперь уже который день нет парня...

- Не разводи панихиду. И без тебя тошно.

А тошно мне было потому, что я знал: если бы Поселянов [118] мог, он давно бы пришел. Раненный, обожженный, но пришел бы. Значит, не сумел. А почему не сумел - одному ему - известно.

- Жалко его, - обронил Василий, - веселый человек был.

- Почему «был»?

- Так нет же его с нами, - не унимался Лимаренко. - Никогда лейтенант не унывал, всякие были и небывальщины рассказывал, про деда своего смешные истории вспоминал... Ты летал с Поселяновым, Яш?

- Летал.

- И мне приходилось. Быстро освоил «як», и не из робких летунов был.

- Да, в трусости его не обвинишь.

- Это не то что...

Я знаю, о ком говорил старший сержант. И я бы не назвал фамилии этого человека. Его расстреляли перед строем. Перед всей дивизией...

Труса привезли на аэродром под вечер. Привезли под конвоем.

Голова его была опущена: стыдно смотреть на тех, с кем летал. Стыдно потому, что ни разу не был искренним. Обманывал ребят. Обманывал из-за трусости. Он всегда находил причину, оправдывающую его возвращение с боевого задания. Жаловался на плохую работу мотора, обвинял техника в неисправности самолета, кричал - да, кричал! - на оружейников: «Отказало оружие!..» А у него «плохо работала» совесть, «неисправна» была душонка, «отказывала» честность. Жалкий, надломленный стоял он перед нами. Представитель ревтрибунала зачитал приговор. А потом ребята вышли из строя и вскинули к плечу оружие.

- ...Именем Союза Советских Социалистических Республик,..

Трус обезумевшим взглядом молил о пощаде. Пощады нет. В наших глазах - презрение.

Трус судорожно вскинул руки, забился в истерическом крике о помиловании. Помилования нет. Ребята сжали зубы от ненависти.

- Огонь!

Нет больше труса перед нами. На земле его труп. Нет больше труса в дивизии: он был один. Трус не успел услышать залпа возмездия, как не слышали свиста вражеских [119] трасс те, кого он предал в небе, от кого отвернулся, кого бросил в беде.

Его никто не вспоминал, не называл. Не хотим называть и мы.

- А как ты себя чувствуешь? - вдруг спросил Лимаренко.

- Как говорят, в форме. Царапины и ушибы подживают.

- Это хорошо. На днях куда-то перелетаем, - оживился мой друг и продекламировал:

И снова бой.
Покой нам только снится.

- А покой и не снится, Вася. Может, когда-нибудь я будут у нас безмятежные сны. А пока...

- Да, пока, Яша, надо готовиться к новым схваткам. Ну, отдыхай, поправляйся. Пойду посмотрю, как там мой «як». Кажется, все самолеты отремонтированы, проверены. Инженер эскадрильи Дрыга будет сегодня докладывать Балюку о готовности техники.

Лимаренко ушел, и я остался один на один с воспоминаниями о своем последнем полете...

Недавно Дмитрий Дрыга доложил командиру эскадрильи, что необходимо облетать два самолета после ремонта.

- Сейчас приведем их в порядок, заправим, опробуем моторы, и можно в воздух, - закончил он.

- Хорошо, - ответил Иван Федорович. - Михайлик облетает «семерку», а другой самолет приготовьте для меня.

Такие облеты приходилось делать частенько. Выполнял их обычно сам командир или поручал мне. Я начал собираться, краем уха слушая беседу. В землянке шел разговор, как лучше использовать прицел, особенно при выполнении атак с малых дистанций. Одни утверждали, что главное - определить упреждение и в зависимости от типа самолета вынести перекрестье прицела вперед и открыть огонь. Другие не соглашались. С малых дистанций (от ста и меньше метров) никаких тысячных не нужно, подходи и бей противника.

- Правильно, - подтвердил Павел Оскретков. - Уж если стволами уперся в «юнкерс» или «мессершмитт», то, [120] ясное дело, никаких тысячных, открывай огонь. Результат увидишь сразу.

Все улыбнулись.

В землянку снова вошел инженер и доложил о готовности «семерки» к облету. Я надел шлемофон и вышел на улицу.

Небольшой ветер дул с северо-запада, и я решил, что можно взлететь с попутным ветром, чтобы не выруливать в противоположный конец стоянки, где лежали посадочные знаки из двух полотнищ.

Машина стояла поблизости от землянки. Я по привычке осмотрел воздушное пространство. В небе ни облачка, прозрачно и чисто. Вокруг тишина.

- Ну что, Терентьев, готов самолет? - спросил я механика.

- Так точно, товарищ командир, - механики, в том числе и Юрий, не называли по званию командиров экипажей, - все в порядке.

Я запустил мотор, прогрел масло, подвинул сектор газа до упора вперед. Перебоев не было. Приборы работали нормально. Можно взлетать.

Набрав высоту около двух тысяч метров и выполнив комплекс пилотажных фигур, я убедился, что на «семерке» можно лететь на выполнение любого задания.

Приземлился. Зарулив на стоянку, я увидел инженера. Он сообщил мне, что командир попросил облетать и второй самолет.

- А что делает Иван Федорович?

- Его вызвал Мельников к себе.

- Ну что ж, облетаем и второй, если он готов.

- Готов, готов. И даже опробован. Все в порядке.

Вскоре я повел машину на взлет. «Як» набирал скорость. Бегло бросил взгляд на показания приборов, контролирующих работу мотора. Температура воды быстро росла. «Ничего, - подумал я, - видимо, двигатель немного перегрели на стоянке. Сейчас встречным потоком воздуха охладится, и все станет на свое место».

Шторки водяного радиатора полностью открыты, однако мотор греется. Прекращать взлет поздно: самолет набрал скорость и оторвался от земли. Температура воды поднялась до максимума. Вот стрелка уже перешла далеко за сто градусов и побежала по красной черте до упора. Аэродром кончился, за ним начался крутой овраг. [121]

Впереди нет даже малой площадки для посадки. Выход один - садиться только на аэродром.

«Як» медленно набирает высоту. В кабине пар. Еще несколько секунд, и его набралось столько, что я почти ничего не вижу. Открываю фонарь кабины и впускаю свежую струю воздуха. Но это ничего не дает. Горячий пар обжигает лицо. Надо сажать самолет. Но как? Посадить прямо перед собой невозможно. Значит, разворот на 180 градусов, вопреки всем наставлениям.

Мотор по-прежнему работает, но тяга постепенно падает. Плавно выполняю разворот. Вот уже виден аэродром. Остается подвернуть самолет всего на несколько градусов, чтобы попасть на взлетно-посадочную полосу. Разворот выполняю на предельно допустимой скорости и со снижением. Высота теряется с каждой секундой. Остается чуть больше десятка метров. Еще, еще немного. Но мотор замолк, заклинился от перегрева. Самолет задрожал, резко накренился в обратную сторону разворота и вначале плоскостью, затем фюзеляжем ударился о землю. Несколько раз перевернулся с крыла на крыло.

Открыв глаза, я увидел себя в обломках «яка». От него почти ничего не осталось. Поднялся, отошел на несколько метров от места падения и сел на снег. Не заметил, как подъехала полуторка с приспособлением для вращения воздушного винта (стартер), как врач Цоцория помог мне подняться, усадил в кабину и отвез в военно-полевой госпиталь, который находился в населенном пункте Пичуга, где мы жили. Не помнил я и того, как сняли с меня меховую летную куртку, шлемофон и положили на операционный стол.

У меня был перебит нос, пробита лобовая пазуха, при падении ларингофоном разрезана правая челюсть. Лицо обожжено паром, залито кровью и бензином во время неоднократного кувыркания самолета.

Мне сделали операцию.

- Везучий ты, парень, - удивленно проговорил Георгий Исламович. - Третий раз попадаешь в переделку, из которой многие уходят к предкам. А тебе везет. Кости, что ли у тебя железные?.. Очень рад, Яша, за тебя. Очень рад. Трех смертей не миновать, а четвертой не бывать, - переиначил он поговорку. - Теперь ничто тебя не возьмет до самого конца войны, до победы. Приедешь домой целым и невредимым. Женишься на самой красивой девушке, [122] и пойдут у вас дети. А ты им будешь рассказывать, как доктор Цоцория делал тебе операцию, перевязывал и предрекал бессмертие.

Милый доктор! Он успокаивал меня, воодушевлял, но не надеялся на благополучный исход. Горлом шла кровь, и все думали, что не жилец я на белом свете. После я узнал, что Цоцория высказал свои опасения командованию полка.

- Лежи, Яша. Побудешь в госпитале с недельку и станешь как новый целковый.

- Отпусти домой, доктор, - попросил я Цоцорию. Глаза у него сделались круглыми.

- Домой? - поразился он. - Как это - домой?

- А так, к ребятам.

Хм... Что же, домой так домой, - развел он руки в стороны. - Леночка,. проводи гвардии старшину домой! - приказал он медсестре.

Хотя до дома было всего метров тридцать, добрался я с трудом. Смотрел только правым глазом, да и то чуть-чуть. Левый заплыл от огромного лилового волдыря.

- Лет до ста расти нам без старости, - декламировала Леночка сквозь слезы. Бодриться ей приказал доктор, и она бодрилась.

Уже в постели я почувствовал, что болит голова. Хорошо еще, что перед вылетом привязался плечевыми ремнями, успел их застопорить. Это спасло. И хотя ремни были оборваны, при падении часть удара они самортизировали. А головой я ударился о прицел, потом об обломки «яка»...

Так и провалялся недели две. Но теперь хворь была позади. Когда Лимаренко ушел, я сел у окна, чтобы посмотреть на стоянку самолетов. Готовы наши «яки» к перелету, к новым боям. Настроение, как ртуть в термометре, поднялось. Я даже потихоньку запел:

И когда не будет
Гитлера в помине...

Пойду к Евгению Петровичу. Может быть, разрешит метать для пробы сил. В самом деле, чего ждать? Ребята вот-вот снимутся с аэродрома. Надо, и мне за ними тянуться. [123] Только на чем лететь? Обычно после длительного перерыва летают на учебных или учебно-боевых самолетах, а у нас в полку ни тех, ни других нет. А что, если попроситься на боевом?

Радости моей не было предела. Командир полка разрешил вылет на Як-1.

- Иди на аэродром, бери свой самолет и тренируйся, - сказал он.

Машина была исправна, и спустя несколько минут я взлетел. Перевел «як» в угол набора высоты. Скорость заданная, стрелка высотомера быстро ползет вправо. Можно выполнять первый разворот, но у меня такое ощущение, будто скорости нет и самолет может сорваться в штопор. Черт бы побрал это ощущение! Ведь не врут же приборы? Какой штопор? Это страх, будь он неладен...

Продолжаю набирать высоту. Создаю крен для разворота всего-навсего на несколько градусов. Однако боязнь не проходит. Чего же бояться? «Мессеров» поблизости нет, высота достаточная. Еще месяц назад я делал такие глубокие виражи, что с земли поднимались снежные вихри. А теперь, выходит, боюсь... К дьяволу боязнь! Гитлеровцев только начали гнать на запад, до конца войны еще далеко. Впереди столько воздушных боев, а я раскис. Поддаться страху - значит потерять все, что было накоплено годами, потерять уверенность в своих силах, заживо похоронить себя. Нет, нет!

Четыре тысячи метров. Заставляю себя делать виражи. Вначале с креном 30, потом 40 и под конец 50 - 60 градусов. Чувствую - если сорвусь в штопор, то успею выйти из него: запас высоты большой. Даже если ошибусь, все равно успею.

Выполнив комплекс фигур, опускаюсь ниже и повторяю пилотаж. Еще ниже, и снова комплекс фигур. Ушла боязнь, прошел страх. Я победил самого себя. Ай да Яшка! Аи да молодец!

После таких пяти полетов я уже был готов выполнять любое задание, вести воздушный бой на любой высоте с любым противником.

- Добрый пилотяга, - хлопнул меня по плечу Евгений Петрович Мельников. - Я и не сомневался в тебе, потому и разрешил вылет на боевом самолете. Ну что ж, считай, что ты опять в соколином строю. Бей, Яков, фашистов смертным боем! [124]

* * *

Еще до начала ранней в этом году весны 1-я гвардейская истребительная авиадивизия перелетела сначала на аэродром Кузминки, потом - в Фатеж, под Курск, где стояли также бомбардировщики и штурмовики. Теперь наша 16-я воздушная армия входила в состав Центрального фронта (бывший Донской) и обеспечивала боевые действия 65-й и 70-й общевойсковых и 2-й танковой армий.

Готовясь взять реванш за провал зимней кампании, гитлеровская клика усиленно вооружала свою армию новыми танками типа «пантера» и «тигр», самоходными орудиями «фердинанд», оружием и боеприпасами. Наши соседи по аэродрому, летчики-штурмовики и корректировщики с Су-2, говорили, что им уже приходилось встречаться с модернизированными Хе-111 и новыми фашистскими самолетами. Это были «Фокке-Вульф-190» и «Хеншель-129». Первый имел сильное вооружение (четыре пушки и шесть пулеметов) и большую скорость - свыше 600 километров в час. Второй предназначался для непосредственной поддержки пехоты, вроде нашего «ила».

- Посмотрим, что это за птицы, - задумчиво сказал Иван Федорович Балюк. - А пока надо подробно расспросить ребят об этих самолетах. Займись-ка этим ты, Яков. Что узнаешь - летчикам эскадрильи расскажи. Сгодится, особенно в первых боях. А там и сами узнаем, что к чему. Собьем парочку-тройку и узнаем.

- Дуга велика, узнаем, - согласился я с командиром. Орловско-Курский выступ и впрямь был велик. Линия фронта змеилась восточнее Орла, круто выходила на запад, пересекая железную дорогу Брянск - Львов, затем шла на юг и к юго-востоку от Сум поворачивала на Белгород. Одновременными мощными ударами с севера и юга немцы намеревались отрезать Орловско-Курский выступ, разбить наши войска и в дальнейшем двинуться к Дону и на Москву.

Группы армий «Центр» и «Юг» усиливались свежими силами, перебрасываемыми с других фронтов, из глубокого тыла - самой Германии и Франции. Разумеется, нам, рядовым летчикам, мало что было известно о численности вражеских и своих войск на этом плацдарме. Однако радио и газеты настораживали, обращали внимание бойцов и [125]

командиров на необходимость подготовки к жесточайшим боям. Мы догадывались, что помимо живой силы, танков и артиллерии враг готовил к броску на Орловско-Курскую дугу и свою авиацию. Догадывались потому, что в тревожном небе разведчики замечали целые косяки самолетов. Но большинство воздушных стервятников укрывалось вдали от Курского выступа. Ближе к линии фронта они слетелись потом, когда грянуло великое сражение.

Нам не было известно, что южнее Орла сосредоточивался 6-й воздушный флот, усиленный пятью авиационными группами, переброшенными из Германии, Франции Норвегии. Мы не знали, что севернее Харькова концентрировал силы 4-й воздушный флот, в состав которого к началу наступления дополнительно прибыли пять бомбардировочных групп, одна истребительная и две группы пикировщиков. Воздушная армада гитлеровцев насчитывала более 2000 самолетов - три четверти всей авиации врага, действовавшей на советско-германском фронте.

Да, об этом никто из нас, рядовых летчиков, не имел представления. Мы знали, что в этом районе вражеской авиации, вероятно, не меньше, чем было под Сталинградом в ноябре - декабре прошлого года. Изо дня в день фашистские разведчики все чаще пролетали над расположением наших войск, кружили над Фатежем, появлялись над нашим аэродромом. Бывали случаи, когда на соседний полк, расположенный в противоположном конце большой поляны, падали бомбы. Не просто падали, их прицельно сбрасывали немецкие летчики. Машины нашего полка не были видны с воздуха, они стояли в кустарнике.

Курский выступ обороняли Центральный и Воронежский фронты. Никто из нас точно не знал, какие силы противостоят противнику. Знали, что сила есть, и сила грозная. Во время вылетов на барражирование мы видели расположение и подход войск. Они шли от Тулы и Липецка, от Воронежа и Лисок, шли, что называется, со всей Руси великой. Наш аэродром был забит самолетами самых различных назначений. А ведь таких аэродромов было немало. Значит, есть сила у Красной Армии, есть сила у советского народа!

Любопытный стенд оформили полковые комсомольцы, возглавляемые Иваном Петровичем Литвинюком. На большом фанерном щите был показан вклад трудящихся нашей Родины в укрепление могущества отечественной [126] авиации. Это был довольно длинный список. Вот как он примерно выглядел:

- 14 января 1943 года железнодорожники Приморской ж. д. внесли из личных средств более 3 млн. руб. на строительство самолетов для Красной Армии.

- 3 февраля трудящиеся Новосибирской области собрали около 116 млн. руб. на строительство боевых сибирских авиаэскадрилий «За Родину».

- 11 марта трудящиеся Татарской АССР внесли 100 млн. руб. на строительство эскадрилий боевых самолетов «Советский Татарстан»...

Несколько ниже на этом стенде отмечалось, что в 1942 году авиационная промышленность выпустила самолетов на 75 процентов больше, чем в 1941 году.

Повсеместно рабочие, колхозники, интеллигенция и воины Красной Армии собирали средства на увеличение производства танков, артиллерии, боевых кораблей и других средств вооружения. Это был невиданный всенародный патриотический подъем, вызванный горячим желанием как можно быстрее сокрушить ненавистного врага, увидеть землю свою свободной и вновь счастливой.

Готовясь к активным боевым действиям, мы проводили учебно-тренировочные полеты, изучали районы боевых действий с воздуха, обучали молодежь воздушным боям и штурмовым действиям, разведывали вражеские аэродромы, места скопления войск противника, зорко вглядывались в каждый населенный пункт, каждую железнодорожную станцию. Все пригодится, дай срок.

Не сидели сложа руки орловчане, воронежцы и куряне. Они копали траншеи, ремонтировали дороги, расширяли аэродромы, готовили обмундирование для армии, снабжали ее продуктами питания, пополняли фронт молодыми патриотами.

Почти всю весну, вплоть до начала мая, радиопередачи начинались одной и той же фразой: «...на фронтах существенных изменений не произошло». Потом разгорелось серьезное сражение на Кубани, где советская авиация стремилась завоевать господство в воздухе и обеспечить успешное наступление наземных войск. Несколько Дней не прекращались схватки северо-восточнее Новороссийска. И снова затишье, снова «ничего существенного». Из сообщения «Два года отечественной войны» мы узнали о наших и вражеских потерях, о расстановке стратегических [127] сил в мировом масштабе. Об этом же был приказ Верховного Главнокомандующего И. В. Сталина. Итоги не то чтобы радовали, а внесли ясность, конкретность в общую обстановку. Мы жили предстоящей грозой, о которой, как и положено, радио и газеты молчали. Так почти до середины лета «ничего существенного» и не произошло.

А между тем 54-й гвардейский истребительный авиаполк сопровождал самолеты Ил-2, действовавшие по войскам противника в районе Белгорода. Ходили мы и на сопровождение Пе-2 из 3-го бомбардировочного авиакорпуса, отдельными группами связывали в воздушных боях истребителей противника. Прикрывали от воздействия вражеской авиации города Курск и Льгов, освобожденные от гитлеровских захватчиков 10 марта, а несколько позже - Комаричи и Севск.

Летали мы также на разведку и сопровождение корректировщиков. И однажды два экипажа «Яковлевых» из соседнего полка и самолет Су-2 не вернулись с задания. Надо было узнать, какие методы борьбы применяет противник в воздушном бою. Эту задачу предстояло решить нашей эскадрилье.

- Вот что, Иван Федорович... - Гвардии подполковник Мельников редко называл подчиненных по имени-отчеству, и такое обращение насторожило меня и в первую очередь, конечно, самого Балюка. - Поведешь четверку. За нашим корректировщиком будут охотиться «мессершмитты» или «фокке-вульфы». Смотри в оба. А то вон вчера соседи не вернулись...

Объяснив задачу, командир полка, как обычно перед вылетом, сказал:

- Счастливо!

И пожал нам руки.

Капитан Балюк и его ведомый Александр Денисов представляли ударную группу, я с напарником Николаем Крючковым, ладным красивым парнем, - группу непосредственного прикрытия.

Над линией фронта в заданном районе было спокойно. Су-2 приступил к выполнению своей задачи, а мы в свою очередь осматривали воздушное пространство, чтобы вовремя увидеть и встретить противника. А в том, что вражеские истребители с минуты на минуту появятся, никто из нас не сомневался. [128]

Мы еще на земле подготовили несколько вариантов воздушного боя и взаимодействия между собой, но шаблона не могло быть на все случаи, и надо было готовиться к неожиданному. Обстановка может сложиться так, что мне, отвечающему за сохранность Су-2 от взлета до посадки, придется занять место Балюка, а ему - мое.

Появление «фоккеров» не застало нас врасплох, хотя показались они не со стороны противника, а с востока. Правда, было досадно, что наши наземные радиостанции с авиационными представителями, которые должны давать нам информацию о воздушной обстановке, прозевали врага. Они все время балабонили: «Тюльпан», я - «Штык». В воздухе спокойно».

«Не штык, а ржавый гвоздь», - мысленно обозвал я нерасторопного комментатора и, предупредив Балюка об опасности, с ходу пошел в атаку. Но командир не успел прийти на помощь, потому что сам тотчас же вступил в воздушный бой со второй группой истребителей.

Оказывается, «фокке-вульфы» появились почти одновременно: одни сверху облаков, на высоте около 3000 метров, другие под облаками, на нашей высоте - 1200 метров. Противник действовал смело и уверенно, рассчитывая на легкую победу. Еще бы! Новый истребитель был королем воздуха, по мнению фашистских летчиков. Притом шестеро против четверых. Да еще и преимущество в высоте на их стороне.

«Что ж, - вспомнил я, - вот и встретились с этими «птицами», как о них говорил когда-то Иван Федорович Балюк. Теперь посмотрим, разберемся - что к чему...»

Пара «фоккеров» то и дело нагло пикировала на Су-2, используя свое преимущество. Мы отгоняли немцев лобовыми атаками. Видно, боятся лобовых, резко уходят вверх. Что же дальше? Начинают пробовать различные варианты: одновременные атаки, последовательные. Но атакуют только Су-2. Нет, к своему корректировщику мы вас не допустим!

Вскоре появилась еще одна пара вражеских истребителей. Теперь на каждого из нас по два «фоккера». Я предупредил командира Су-2 по радио, чтобы он заканчивал свою работу и шел домой: время, отведенное для выполнения задания, заканчивалось. Без Су-2 нам будет легче воевать с «фокке-вульфами». Если надо, можно будет - с боем отойти на свою территорию. А там, смотришь, коль [129] понадобится помощь, взлетят наши «яки»: четверка или минимум пара сидит на аэродроме в первой готовности.

- Домой! - повторил я для Су-2, не отрывая взгляда от неприятеля: не увязались бы за корректировщиком.

Верхняя пара стервятников снова идет в атаку. Выждав удачный момент, контратакую, но тут же на помощь своим ринулась вторая пара «фоккеров». Николай Крючков, прикрывающий меня, делает резкий полупереворот влево и бросается на ведущего второй пары. Су-2 понял нашу тактику, лег в глубокий вираж. Правильно делает: истребитель, попытавшийся нанести удар по корректировщику, поставил себя под удар Николая. Крючков парень не промах. Воспользовавшись ошибкой врага, он всадил очередь в «фоккера». Фашистский самолет перешел на снижение, задымил. Преследовать его нет времени. Главное - сохранить Су-2.

Подбитый немец ушел, а следом за ним потопал его ведомый. Осталось шесть вражеских истребителей. Вокруг Су-2 образовалась вертикальная карусель. Немцы во что бы то ни стало хотят его сбить, мы изо всех сил не даем. Так и тянем в сторону своего аэродрома, отбивая наскоки врага.

Но вот через несколько минут нас догнала еще пара «фоккеров». Балюк вступил в бой. Быстро сопроводив корректировщика домой, мы с Крючковым поспешили на помощь капитану и Саше Денисову. Вскоре увидели, как «яки», пристроившись в хвост «фокке-вульфам», гоняются за ними на левых виражах. Впрочем, кто за кем гоняется, трудно сказать: наших двое, немцев четверо...

Увлеченные воздушным боем, гитлеровцы, вероятно, не ожидали нашего появления. Мы свалились на них сверху и сзади мгновенно.

- Командир, держись! - крикнул я Балюку и ударил из пушек и пулеметов по мотору «фоккера».

«Фоккер» перешел в обратный крен и, прижимаясь к лесу, пытается уйти. Не добит? Перевожу самолет в повторную атаку. Но открыть огонь не успеваю: «фоккер» начал цепляться за верхушки деревьев. Потом он развалился на части.

Иван Федорович, воспользовавшись нашей помощью, также подбил один самолет. Остальные струсили и обратились в бегство. [130]

Мы пошли домой: горючего оставалось только для того, чтобы с ходу произвести посадку.

- Ну как? - спросил я по радио рядом идущего Крючкова.

- Здорово!

- Сильны ли «фоккеры»? - послышался вопрос Балюка в наушниках.

- Не на тех напали! - задорно ответил Денисов. Вечером командир эскадрильи собрал всех летчиков и рассказал об особенностях боя с «королем» неба - «Фокке-Вульфом-190».

- Выходит, и «королей» бить можно! - воскликнул Илья Чумбарев, когда Балюк закончил беседу.

- Можно. И нужно. На то мы и гвардейцы, - сказал капитан.

Управление по радио авиацией на земле и в воздухе стало занимать теперь одно из важных мест во время ее самостоятельной работы и во взаимодействии с сухопутными войсками. Особенно большое значение радиоуправление имело при совместных действиях истребителей, бомбардировщиков или штурмовиков. Теперь уже все самолеты были оборудованы радиоаппаратурой - приемниками и передатчиками, и, если радио выходило из строя, машина считалась неисправной и в воздух не поднималась.

Прежде кое-кто из летчиков, как известно, недооценивал значение радиооборудования. В нынешних условиях, когда авиация значительно выросла в количественном отношении, четко определились ее виды и задачи каждого из них, во многом изменилась тактика боевого применения, произошли многие другие преобразования, авиаторы поняли - четкое управление без радио немыслимо. Вот почему недоразумения, подобные тому, какое было со станцией наведения «Штык» в предыдущем полете, вызывали досаду.

В связи с этим во все полки нашей армии было разослано указание по использованию воздушной радиосети. Подписал его начальник связи 16-й ВА гвардии подполковник Игнатов, утвердил начальник штаба. Этот документ гласил:

«1. Для удобства управления бомбардировочной и штурмовой авиацией при решении ею задач в сопровождении [131] и под прикрытием истребителей и для разгрузки сети наведения с мая установить отдельную специальную волну взаимодействий....

2. Для истребителей, действующих... по прикрытию наших войск и ведению воздушного боя с целью завоевания господства в воздухе, установить отдельную волну наведения.

3. Каждая из истребительных авиационных частей, в зависимости от боевых задач, решаемых ею, может входить в радиосеть воздушного взаимодействия и работать в этом случае на волне взаимодействия, сохраняя присвоенные ей позывные по прилагаемой таблице.

4. Рации наведения у линии фронта, которые, как правило, работают на волне наведения, при необходимости, предупреждения о воздушной опасности следует перестроить на волну взаимодействия и работать на ней, руководя воздушным боем истребителей сопровождения. После окончания боя рации наведения опять перестроить на волну наведения.

5. Все наземные рации дежурят круглосуточно на волне наведения. При вылетах самолетов, работающих на волне взаимодействия, на аэродроме должны вступить в действие те приемники, на которых необходимо слушать экипажи на волне взаимодействия»{2}.

Претворение в жизнь этих указаний имело большое значение, поэтому летчики, штабные работники, связисты и радиоспециалисты отнеслись к ним со всей серьезностью.

- Связь, и прежде всего радио, - наши глаза и уши, - неустанно повторял начальник связи полка капитан Бархатов Иван Кондратьевич, - и мы не имеем права пренебрежительно относиться к ней, тем более в канун напряженных больших боев.

Кажется, ни в одной эскадрилье не было такого самолета, на котором бы Бархатов лично не проверил состояние радиооборудования. Беспокойный, хозяйственный был специалист, к себе относился с большой требовательностью и с подчиненных спрашивал строго и справедливо.

Впрочем, забот хватало не только полковому связисту, но и начальникам других служб, офицерам, ответственным за все стороны жизни и боевой деятельности части. [132]

В период подготовки к большому сражению во все полки воздушной армии, в том числа и к нам, поступало пополнение. Молодые летчики, только что окончившие учебные заведения, разумеется, не имели боевого опыта. Командование организовало учебу этого контингента. Молодежь осваивала новую для нее материальную часть, знакомилась с районом предстоящих действий и характерными ориентирами на его территории, перенимала все то лучшее, что было накоплено старшими товарищами в области тактики.

Не все одинаково быстро и хорошо усваивали этот сложный комплекс учебных задач. Случались недоработки и ошибки, которые влекли за собой определенные, порой неприятные, последствия. Так, старшина Березин из третьей авиаэскадрильи во время посадки слишком рано начал выравнивание, в результате свалил машину на крыло и совершил поломку. Комсомольцы эскадрильи, внимательно разобрались во всем и пришли к выводу, что в поломке повинен сам Березин, и объявили ему взыскание. Полковое бюро ВЛКСМ утвердило это решение.

К сожалению, невнимательность и даже халатность допускали и отдельные опытные летчики. В нашей эскадрилье, например, небрежность во время рулежки самолета проявил гвардии младший лейтенант Денисов. Пришлось на его «яке» менять погнутый воздушный винт. Коммунисты строго взыскали с Александра, вынесли ему выговор. Я тоже, как член партийного бюро, голосовал за это взыскание, несмотря на то что дружил с Денисовым: дружба дружбой, а служба службой.

Неточное соблюдение требований наставления по производству полетов и других документов, регламентирующих боевую работу в воздухе, необоснованное высокомерие к противнику, которого «под Сталинградом разбили и тут разобьем», и ряд других причин привели к тому, что группа летчиков нашей дивизии, в большинстве своем молодые, неорганизованно, не по-гвардейски провели воздушный бой.

Противник в составе семи Ю-88, восьми ФВ-190 и четырех Ме-109 находился в районе села Ржава, когда по тревоге были подняты пять Як-1 из нашего полка и тринадцать «аэрокобр» из полка соседний части, которой командовал офицер Хлусович. Силы были равными, однако наши летчики не смогли одержать эффективной победы [133] над врагом. Немцы потеряли два самолета, мы недосчитались тоже двух. Из части Хлусовича был сбит гвардии младший лейтенант Голубчиков; он скончался от ран в госпитале танковой бригады, стоявшей в селе Глебово, и был похоронен в братской могиле в селе Ржава. Причина невозвращения с боевого задания моего однополчанина гвардии младшего лейтенанта Ковалева осталась неизвестной.

Анализируя этот бой, командир дивизии гвардии полковник А. В. Утин указал на характерные недостатки. Он отметил прежде всего неорганизованность, отсутствие пары как боевой единицы. Большинство наших самолетов находилось гораздо ниже противника, а попытки, набрать выгодную для атак высоту непосредственно в районе воздушной схватки встречали противодействие со стороны немецких летчиков. Наши истребители, увлекшись борьбой с неприятельскими истребителями, не предпринимали атак фашистских бомбардировщиков. Иногда «яки» и «кобры» открывали огонь с большой дистанции, что, естественно, не давало должных результатов.

В заключение командир дивизии дал указания, направленные на устранение недостатков, и призвал летчиков к повышению бдительности на земле и в воздухе, к всемерному укреплению дисциплины и строгому соблюдению требований руководящих документов.

В соответствии с этим заместитель командира нашего полка по политчасти организовал партийно-политическую и агитационно-пропагандистскую работу. Агитаторы из числа коммунистов и комсомольцев проводили в звеньях и эскадрильях беседы, в которых предостерегали сослуживцев от ошибок, допущенных летчиками Березиным и Денисовым, разъясняли требования командира дивизии.

Члены партийного бюро, активисты и руководящие офицеры полка выступили с беседами и докладами на темы: «Всемерно крепить воинскую дисциплину», «О революционной бдительности в условиях непосредственной близости противника», «Бить врага по-гвардейски». Командование пригласило из соседней части командира эскадрильи капитана Пасечникова, который поделился с нами опытом борьбы с самолетами ФВ-190, рассказал о новых тактических приемах, применяемых вражеской истребительной авиацией. [134]

Большой подъем среди личного состава полка вызвал приказ ? 195 Верховного Главнокомандующего, в котором не только подводились итоги борьбы Красной Армии и всего советского народа с немецко-фашистскими захватчиками, но и конкретизировались формы и методы боевых действий против врага в нынешних условиях, когда за нашими плечами был почти двухгодичный опыт войны, когда мы нанесли противнику ряд крупнейших поражений, когда наш тыл стал крепким, как никогда, и. был способен обеспечивать действующую армию всем необходимым.

Приказ нам зачитали, затем разъяснили в беседах и докладах, отдельные его положения популяризировались средствами наглядной агитации.

Повышению боевой готовности, мобилизации всех усилий однополчан на выполнение боевых задач способствовали митинги, которые проводились в связи с заметными событиями в полку, дивизии или армии, а также событиями общенародного характера. Один из таких митингов был посвящен юбилею нашей дивизии. Тогда же ей присвоили наименование Сталинградской, а 54-му авиаполку - Керченский. Как гордились мы этим, сколь высок был моральный дух всех утинцев! Не преувеличу, если скажу, что каждый из нас ощущал нечто вроде дыхания самой истории: ведь и звание гвардейцев и наименование сталинградцев и керченцев должны остаться за нами на долгие десятилетия, навсегда. Это была разумная инициатива, глубоко продуманная и обоснованная мера поощрения защитников Родины. Добрые традиции русской армии, армии Суворова и Кутузова, возрождались и трансформировались в лучшем их качестве.

Запомнился мне и другой митинг. Мы провели его, прочитав в «Правде» ноту Народного Комиссариата иностранных дел о массовом насильственном уводе в немецко-фашистское рабство мирных советских граждан и об ответственности за это преступление германских властей и частных лиц, эксплуатирующих подневольный труд наших соотечественников в Германии, От имени летчиков слово на митинге предоставили мне. Затем выступили комсомолка Трушина, работавшая у нас оружейницей, коммунист техник-лейтенант Таран и другие однополчане. Легко себе представить, какую политическую окраску имели наши выступления, с какой страстью произносили [135]

Мы свои короткие речи, сколько в наших сердцах было ненависти к заклятому врагу. Вот что писал в политдонесении начальнику политотдела 16-й воздушной армии полковнику В. И. Вихрову дивизионный пропагандист Минаев:

«На митинге в 54 гиап старший техник-лейтенант тов. Пащенко заявил: «За все зверства немецких мерзавцев, за издевательства и надругательства над мирным населением, за убийства и насилия, за муки, причиняемые раненым и пленным красноармейцам, за разрушение наших сел и городов мы должны сполна отплатить фашистским захватчикам. Для этого технический состав обязан работать так, чтобы наши самолеты ежеминутно были в полной исправности, а летчики должны завоевать превосходство в воздухе, драться еще лучше, чем дрались под Сталинградом...»

Летчик Денисов сказал, что «мы обязаны сейчас подготовить себя к предыдущим боям, чтобы значительно улучшить свою боевую работу. Мы будем драться по-гвардейски, и, чем больше уничтожим врагов, тем лучше будет наш ответ на чинимые немецко-фашистскими оккупантами зверства над мирным советским населением и ранеными и пленными красноармейцами»{3}.

Я до сих пор с благодарностью вспоминаю коллектив коммунистов 54-го гвардейского истребительного авиационного полка, который был для меня подлинной школой политического воспитания, институтом гражданского самосознания, академией боевой зрелости.

Таким образом, третья военная весна сыграла большую роль в подготовке к предстоящему сражению, которое вошло потом в историю Отечественной войны под наименованием Орловско-Курской битвы.

Дальше