Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Крылья крепнут в борьбе

Мы бились от заката до заката,

И были мы такими в том бою,
Каких вы не видали на плакатах
И не встречали в праздничном строю.
Александр Елькин

Командир полка уехал в штаб дивизии, оставив за себя начальника штаба Антона Васильевича Верещагина. Перед постановкой боевой задачи на день подполковник Верещагин кратко объяснил летчикам сложившуюся обстановку.

- Вы знаете, - сказал он, - что войска Донского и правого крыла Сталинградского фронтов с 4 декабря развернули наступление против немецко-фашистских частей и соединений, окруженных под Сталинградом. Но ввиду неблагоприятного соотношения сил активные действия прекращены. Вероятно, высшее командование решило более тщательно подготовить операцию, усилить резервы, подтянуть тылы и наладить материально-техническое обеспечение войск.

Кто-то сожалеюще вздохнул. А. В. Верещагин на несколько секунд умолк, будто собираясь с мыслями, затем продолжил:

- Это не значит, однако, что бои утихли повсеместно, во всем междуречье - от Дона до Волги. Нет. Борьба идет. Напряженная борьба. Вы сегодня убедитесь в этом, пролетая над полем боя. А теперь выслушайте задачу на день. - И подполковник с присущей ему четкостью и деловитостью перечислил задания каждой эскадрилье.

Старшему лейтенанту И. Ф. Балюку и мне было приказано вылететь на воздушную разведку, отыскать и отметить на карте скопления неприятельских войск. Посылали именно нас потому, что мы уже имели некоторый опыт разведки, могли заметить малейшие изменения в наземной обстановке.

...Высота тысяча триста метров. Кое-где еще стоит туман, попадаются пленки облачности, но в основном земля открыта. Линию фронта определить трудно: пространство, насколько хватает глаз, почти сплошь в разрывах снарядов. Внизу идет гигантская артиллерийская дуэль. Да, прав был начальник штаба полка: борьба идет напряженная.

В нас никто не стреляет. Видимо, враг не ожидал появления советских самолетов в такую рань.

Тщательно просматриваем дороги во всех направлениях, балки, складки местности. Подходим к знаменитому аэродрому Большая Рассошка. Здесь сосредоточено немало транспортных самолетов, доставляющих из тыла горючее для танков. Мне приходит в голову мысль проверить, как у немцев организовано несение боевого дежурства и отличается ли оно чем-нибудь от нашего. Ведь с боевыми дежурствами связана добрая половина деятельности летчика-истребителя. А я к фашистским истребителям имел особый счет...

Никогда не забыть мне гибели Виктора Ефтеева под Москвой. Он не имел возможности помериться с врагом силой, умением, мастерством пилотирования в равных условиях. Фашист бил тогда по сути дела лежачего. Что ж, око за око, зуб за зуб, смерть за смерть!

На окраине аэродрома поднялся вихрь снежной пыли. Это, видимо, запустил мотор дежурный истребитель. Даю знак ведущему: прикрой, мол, в случае чего. Разворачиваюсь в сторону снежного вихря. Так и есть: два Ме-109. Один уже выруливает, пилот второго, впопыхах наверное, никак не может запустить мотор. Внутри у меня все задрожало от ненависти. Атаковать? Но ведь наша задача - разведка. Отвлекаться нельзя. С другой стороны, фашистские самолеты хотят подняться именно для того, чтобы вступить с нами в бой. Так или иначе, от схватки не уйти, придется отвлечься от разведки. Да и вовсе не известно, чем она кончится, когда «мессерам» будет предоставлена полная свобода маневра. Если уж бить, так только на взлете. Бить, как били они по Ефтееву и по мне.

Пока я мысленно рассуждал, мой «як» настолько сблизился с идущим на взлет Ме-109, что пришлось почти пикировать для захвата вражеской машины в прицел. Проверяю еще раз - все ли готово к открытию огня. Даю ручку управления чуть от себя. «Месс» отрывается от [89] земли и начинает переходить в угол набора. Жму на гашетки. Свинцовая очередь врезается в кабину врага и прошивает вдоль весь фюзеляж. «Мессершмитт» дергается, будто в судороге, и идет вниз.

Вывожу «як» из пикирования. На земле пылает огромный костер, выбрасывающий клубы черного дыма. Закончив разворот, я не стал искать своего ведущего, ибо уверен в нем, как в себе. И хотя вокруг густо рвутся зенитные снаряды, немедленно атакую второго «мессера», идущего на взлет. Снежный смерч поднимается к небу. Но это не мешает видеть вражескую машину. Она рассекает снежное поле, словно глиссер речную гладь. Дистанция сокращается с каждой секундой: пикирую на полном газу. Даю короткую очередь - и вверх. Фашистский самолет, ковыляя, выкатывается за пределы аэродрома, разворачивается влево и становится на нос. Капут, фриц? Капут!

Балюк, спокойно барражировавший неподалеку, дает знать, что пора уходить. Я оглядываюсь на клубы дыма позади, на стоящий торчком «мессер». Очень хочется вернуться, зайти вдоль стоянки и изрешетить, исковеркать все, что там осталось, погонять по открытому полю гитлеровцев, как гоняли меня прошлой зимой. Но впереди более важное дело - разведка.

Передо мной всплывает образ погибшего друга. У него задумчивое лицо, такое, каким оно было, когда мы пели «Землянку». Если бы Виктор Ефтеев мог видеть вот эту расправу над врагом на его собственном аэродроме! Этих минут я ждал долго, почти целый год. И все-таки дождался. Я отомстил за тебя, Витя!

Продолжая полет по заданному маршруту, мы обнаружили танки противника, сосредоточенные в одной из лощин. Фашисты подтягивали их для нанесения удара по нашим войскам. Но этим танкам не пришлось даже приблизиться к фронту. Сразу после нашего возвращения на аэродром к лощине было послано несколько групп «ильюшиных». Они устроили там такое, что немцы растаскивали искалеченные и обгоревшие машины целую неделю.

Сразу же после вылета мы собрались неподалеку от командного пункта. Штурман полка подошел последним. Он сел на охапку соломы, положил планшет на колени и внимательно посмотрел на всех своими горячими кавказскими 90 глазами. Бенделиани был явно чем-то недоволен. Иван Федорович Балюк присел рядом с ним на корточки.

- Чего хмуришься? Слава богу, сегодня все целы. И впредь, назло фашистам, останемся живыми и здоровыми.

- А ты знаешь, что говорят о действиях наших истребителей?

- Кто? - насторожился Балюк.

- Большое начальство. Оно сказало, что мы не соколы, а детский сад...

Ребята засмеялись.

- А еще что сказало начальство? - спросил Саша Денисов.

Майор оставался серьезным.

- Слушай, что оно сказало еще. В бою мы ведем себя как птенцы, уцепившись друг за друга... Видели вы когда-нибудь на прогулке малышей из детского сада? Первый держится за руку воспитательницы, второй - за пальтишко первого, третий - за пальтишко второго и так далее... Так выглядим в воздухе и мы.

- Ну, это ты брось, - отмахнулся Балюк, - о старом вспоминать.

- Не может быть! - густым басом произнес Василий Лимаренко, поворачиваясь к штурману всем своим могучим телом.

- Неужели так и сказали? - удивился Илья Чумбарев. Чичико Кайсарович несколько сбавил тон:

- Не совсем, конечно, так. Но отзывались, в общем, нелестно. Сами знаете, что было время, когда воевали мы пассивно, больше придерживались оборонительной тактики, позволяли фашистам навязывать нам условия боя...

Да, так было когда-то. Увидишь противника, сразу становишься в круг, боишься оторваться друг от друга. А «мессерам» полное раздолье. Они свободно маневрируют, выбирают более выгодные позиции для атаки. Надо было рвать этот заколдованный круг, потому что после каждого вылета недосчитывались кого-либо из однополчан. И я, и другие летчики горестно думали тогда: «Вроде и не хозяева в своем небе... Истребители, а обороняемся».

Не кто иной, как Бенделиани, говорил нам:

- Надо с этим кончать! Больше преимущества паре. Пара - вот самостоятельная боевая единица!

Сейчас, когда мы уже научились бить фашистских стервятников, штурман напоминал молодым летчикам, что несколько пар, идущих широким фронтом, контролируют большее воздушное пространство, чем группа. Одновременная атака всей группой хороша, конечно, в момент, когда надо расчленить плотный строй бомбардировщиков. Это снижает эффективность вражеского огня и оказывает определенное моральное воздействие на противника. А в бою с мелкими группами и одиночками хороша только пара. Надо шире использовать радиосвязь. В район боя над нашей территорией необходимо посылать авиационного представителя. Он с земли по радио может давать информацию о воздушной обстановке, наводить своих истребителей на самолеты противника, вызывать подкрепление.

- Ну-ка, Яш, - попросил меня майор, - расскажи ребятам, как ты выезжал в наземные войска.

После моего рассказа снова стал говорить штурман. Слова Чичико Кайсаровича будоражили воображение, приоткрывали еще неведомые нам, молодым, новые горизонты, будили в каждом мощное ощущение собственной крылатости, о которой в бою порой забываешь.

В разгар беседы прибежал связной командира полка. Нескольких летчиков, в том числе и меня, вызывали на командный пункт.

...И вот наша четверка в воздухе. В группе одни сержанты. Возглавить ее поручено мне. Задача не новая - прикрыть участок фронта и уничтожить вражеский самолет, корректирующий артиллерийский огонь. Ведущий первой пары - я, второй - Иван Максименко.

При подходе к намеченному району нас встречают четыре Ме-109. Они пытаются навязать нам воздушный бой. Что ж, принимаем! Но только мы начали атаку, как «мессеры» почему-то ушли. Неужели трусят? Пожалуй, нет. Они стремятся увлечь нас в сторону от заданного маршрута.

Под облаками над нашей территорией кружит «рама» - «Фокке-Вульф-189». Видимо, он уже корректирует артиллерийский огонь. Не многим летчикам удавалось сбивать «рамы». Увертлив этот самолет до необычайности: два фюзеляжа со сквозным хвостовым оперением и два мотора позволяли ему виражить, что называется, на одном колесе. [92]

С ходу, не обращая внимания на вражеские истребители прикрытия, идем в атаку. Корректировщик немедленно входит в крутой вираж. Никак не удается «вцепиться» ему в хвост. Еще атака. «Фокке-вульф» появляется в моем прицеле буквально на секунду. Нажимаю кнопку ведения огня из пушки. Очередь успевает задеть хвостовое оперение корректировщика, и он. скрывается в облаках. А на нас наседают «мессы». Они показываются то сверху, то слева, то справа и увертываются от наших атак.

Неожиданно в стороне появилась другая «рама» под прикрытием группы истребителей. Там уже завязалась схватка. Начальник связи полка капитан Бархатов Иван Кондратьевич навел на противника пару истребителей во главе с Ильей Чумбаревым, поднятую из засады в районе деревни Давыдовка.

Как по уговору, наша четверка взяла курс на новую группу самолетов противника. Иван Максименко со своим ведомым устремляется в атаку на «фокке-вульфа», я иду на ведущего «мессершмитта» в лоб, по-бенделиановски. Сближаемся. Фашист не сворачивает. Открываю огонь. Противник ныряет вниз, разматывая за собой длинную пряжу дыма. Подбит? Оглядываюсь. Мой ведомый почти в упор расстреливает поврежденный мною истребитель, а в хвост моего «яка» пристраивается другой Ме-109.

Каскадом полувертикальных фигур ухожу от него и спешу на выручку сержанту Чумбареву, который после неудачной атаки ФВ-189 был взят в клещи двумя «мессерами». Вторая пара напала на его ведомого. Едва я успел подойти к Илье, как он блестящим маневром вырвался из клещей и снова атаковал «фокке-вульфа». Я и мой напарник отогнали от его ведомого двух «мессов».

Каковы же результаты чумбаревской атаки? Мы увидели, что от его «яка» тянется огненная трасса, которая прошила фюзеляж разведчика. Ответный огонь с борта «фокке-вульфа» прекратился. Противник перестал маневрировать, ему не до этого. Теперь он пытается уйти по прямой. Но Чумбарев буквально висит у него на хвосте. Уже можно расстреливать врага в упор. Вот-вот вырвется смертоносная трасса, и ФВ-189 будет уничтожен.

Но что же сержант медлит? Секунда, вторая... А трассы нет. И тут мы догадались, что ящики боеприпасов на его самолете пусты. Видимо, почувствовали это и немцы. [93]

Не случайно справа на самолет Ильи ринулись два «мессера». Ну нет, сволочи, здесь вам не поживиться! Иду им наперерез, параллельно курсу Чумбарева, а мой ведомый разворачивается и устремляется ведущему фашисту в лоб. Молодец дружище, хорошо усвоил тактику!

А тем временем сержант Чумбарев прибавил скорость, и от винта его самолета до хвостового оперения «фокке-вульфа» оставалось не более пяти метров. Что задумал Чумбарев? Неужели таран? В нашем полку еще никто не применял такого приема борьбы с врагом. Невольно подумалось: «Что будет с Илюшей?»

Чумбаревский «як» вплотную подходит к фашистскому самолету и резко взмывает вверх. Брызгами полетели обломки.. «Фокке-вульфу» будто дали хорошего пинка. Он клюет носом и беспорядочно падает. Видно, как экипаж выбрасывается с парашютами. А Илья Чумбарев выходит из горки правым разворотом со снижением и начинает планировать.

Ошеломленные неожиданным поворотом дела, гитлеровцы растерялись. Но вот один из них рискнул атаковать нашего смельчака. Он что, с ума сошел? Да в этот момент мы не дали бы в обиду безоружного товарища даже целой армаде «мессеров». Встретив мощный огонь, немец трусливо свернул с курса и поспешил убраться восвояси. Исчезли и остальные вражеские самолеты. Видимо, у них кончалось горючее.

«Як» сержанта Чумбарева выпускает шасси и благополучно приземляется. Благо приволжская степь - сплошной естественный аэродром. Илья вылезает из самолета и весело машет нам рукой: все в порядке! Делаем над ним почетный круг и спешим на свой аэродром. Горючего-то у нас тоже не навек запасено...

Когда Илью Чумбарева и его самолет привезли на свой аэродром, там уже был командир дивизии полковник А. В. Утин. Комдив обнял отважного летчика, поздравил с блестящей победой и сказал командиру полка:

- Евгений Петрович, представляй сержанта к награде и очередному званию.

Затем Утин осмотрел машину Чумбарева и, не скрывая удовлетворения, произнес:

- Какое удивительное хладнокровие, расчетливость и мастерство! На «Яковлеве» стоит лишь сменить винт, и самолет опять готов к бою. Молодец, Чумбарев! [94]

Как потом выяснилось, сбитый Ильей «Фокке-Вульф-189» выполнял функцию разведчика. Он возвращался с нашей территории после выполнения задания. Вскоре за уничтожение воздушного лазутчика Чумбарев был награжден орденом Красного Знамени. Почти одновременно с этим ему присвоили внеочередное звание лейтенанта.

Несколько дней по приволжским степям бесновался снежный буран. Седые гривы то катились низом, ошибаясь друг с другом и яростно хлеща ледяной крупой по чему попало, то со свистом вздымались вверх и кружились там, пока не стихала слепая ярость ветра. Снежные смерчи с налета били в окна и двери землянок, срывали чехлы с самолетов, догола вылизывали взлетно-посадочную полосу.

Потом буран неожиданно утих и ударил мороз. Заиндевели и стали похожи на причудливые ледяные пленки оконные стекла. Падали на лету птицы. Выйдешь на улицу - дух захватывает, белеют щеки и уши. Дотронешься рукой до железа - притягивает, как магнитом.

А сегодня туман. Он окутал все. На расстоянии трех-четырех метров ничего не видно. В такую погоду не то что лететь - по земле ехать опасно. Пока не рассеется сплошная белесая пелена, можно отдыхать.

Народу в землянку набилось до отказа. Ребята читали книги и газеты, писали письма, балагурили. Василий Лимаренко и я присели на нарах. Вскоре к нам подошли Геннадий Шерстнев, Иван Максименко и Павел Оскретков. Спустя несколько минут в землянку с шумом вбежали девчата - моторист (она же писарь инженера полка) Соня, укладчица парашютов Надя, связистки Оля и Валя. - Мы почитать листовку об Илюше Чумбареве, а заодно и погреться.

- Читайте, вот она, на простенке висит, - сказал Максименко.

Девчата прочитали листовку о таране Чумбарева, о чем-то пошептались и присели на дощатые нары: табуретки были заняты. К девушкам подошел Саша Денисов. Он был подтянут, строен, чисто выбрит и аккуратно одет. Общительный, веселый парень, звонкий запевала. [95]

- Сашенька, - попросила Надя, - спой какую-нибудь песню.

Вера и Оля поддержали просьбу. Сержант снял кубанку из черного меха, расчесал светлые волосы и негромко запел:

Шел со службы пограничник,
На груди Звезда горит,
Задержался у колодца.
- Дай напиться, - говорит.

На его лице выступил румянец смущения.

- Пой, - подбодрили мы его, - пой!

Саша продолжал петь в надежде, что его поддержат, но песни этой, оказывается, никто из нас не знал. Пришлось разучивать по строчкам, а когда разучили, дело пошло на лад. Все начали подпевать Денисову.

Когда голоса смолкли, Надя от имени всех девушек попросила меня рассказать о том, как я попал в авиацию.

- Ты ведь обещал, помнишь? Наверно, не мечталось даже возле самолета быть, не то что на нем летать, а?

- Ну, это ты брось, Надюша. Как не мечталось! - Я посмотрел на товарищей. - Вспомните, время-то какое было!

- Какое? - не унималась Надя.

- Рекордистское! - оттопырил большой палец правой руки Саша Денисов.

- Предгрозовое, - поправил его Василий Лимаренко.

- А время было вот какое, девчата... - начал я. - Страна жила тогда могучим творческим взлетом, площадкой для которого было великое слово «социализм». Весь народ восхищался достижениями отечественной науки и техники, новыми открытиями и свершениями во всех областях народного хозяйства. Особенно широко шагала промышленность, и в частности авиационная, наш воздушный флот.

Не успела прогреметь слава участников спасения членов научной экспедиции и экипажа корабля «Челюскин» - первых Героев Советского Союза, как весь мир был изумлен новым событием. В июле 1936 года В. П. Чкалов, Г. Ф. Байдуков и А. В. Беляков совершили дальний беспосадочный перелет на самолете АНТ-25. А спустя [96] десять месяцев Михаил Водопьянов впервые в мире совершил посадку в районе Северного полюса, доставив туда участников научной экспедиции.

Через год прославленный экипаж Валерия Чкалова совершил невиданный в истории авиации перелет по маршруту Москва - Соединенные Штаты Америки. Через Северный полюс. Потом земля аплодировала советским летчицам Валентине Гризодубовой, Полине Осипенко и Марине Расковой, установившим женский международный рекорд беспосадочного дальнего полета.

Вряд ли можно было найти юношу или девушку из моих сверстников, не горевших мечтой о небе, о полетах. В аэроклубы Осоавиахима поступали сотни, тысячи заявлений от комсомольцев и молодежи. Дети рабочих и колхозников рвались к штурвалу, жаждали покорить небо, высоту. И песню пели хорошую, зовущую на подвиги:

Мы покоряем пространство и время,
Мы - молодые хозяева страны...

Разве мог я в такое время остаться равнодушным к зову жизни, к стремлению юности? Вместе с ребятами из кременчугского депо, где я работал слесарем-паровозником, пошел в местный аэроклуб. Была одна мечта, одно желание - быстрее научиться летать. Во что бы то ни стало летать!

Шло время. Ночами приходилось работать в паровозном депо, а днем изучать самолет и мотор, аэродинамику, самолетовождение и теорию полета. Было нелегко, но зов неба - выше всех трудностей.

После тренировок на земле назначили первый ознакомительный полет на самолете У-2, потом началась вывозная программа. Мы летали с инструктором Бейгулом, небольшим, коренастым пилотом с черными, причесанными назад волосами.

Трудно передать волнение, которое испытываешь, впервые поднимаясь в открытой кабине самолета в воздух. Отрываешься от земли и несешься над полями и лугами. О первом полете потом говорят везде и всем - дома и на работе, знакомым и незнакомым.

Я сидел в этом маленьком самолете и чувствовал себя буквально на седьмом небе от счастья. Беспредельная голубизна. А внизу родной город, родной дом, который [97] казался совсем маленьким, со спичечный коробок, зеленый сад. А дальше серебристой лентой врубался в мозаику земли могучий Днепр, знаменитый своими каменистыми порогами, по которым еще наши деды сплавляли лес...

Постепенно первые восторженные впечатления стали складываться в повседневные наблюдения, столь необходимые пилоту при взлете, во время полета и посадки. Началась летная практика. С каждым днем отрабатывались все более сложные элементы курсантской программы. От простейшего полета по кругу - к зоне, к обучению виражам, переворотам через крыло, петле Нестерова, штопору и. спирали.

При хорошей успеваемости и сообразительности курсанта обычно подготавливают в течение нескольких месяцев. Я не отставал от сверстников. И вот самостоятельный вылет, без инструктора. Этот полет у всех тоже остается в памяти на всю жизнь. До сих пор и я помню его. А как же - самостоятельно поднялся в воздух!

Спустя несколько недель аэроклубовцам назначили экзамен. К нам прибыл командир в кожаном реглане с двумя кубиками в петлицах. Он-то и должен был отобрать самых способных в Чугуевскую авиационную школу летчиков-истребителей. Я вылетал первым и потому очень волновался: как-никак проверял военный человек! Однако ничего особенного не случилось. Летчик хорошо оценил мой полет и, одобрительно похлопав по плечу, сказал:

- Все в порядке, парень!

Но в Чугуевскую школу приняли меня не без осложнений. Вся беда в том, что я был тогда маленького роста, и моих ног не хватало для полного отклонения руля поворота. Хорошо, что кто-то заступился: вытянется, еще молод.

Двадцать шестого февраля сорокового года, я принял присягу, стал военным человеком...

Ну, на сегодня, пожалуй, хватит, - закончил я свой рассказ. И вовремя, потому что в землянку вошел начальник штаба полка Верещагин, высокий круглолицый брюнет, и сказал:

- Туман рассеялся. Балюк и Михайлик, идите на КП. Там получите задачу у командира. Полетите на разведку. [98]

Евгений Петрович Мельников стоял возле стола, на котором лежала большая крупномасштабная карта. Заметив нас, он оторвался от карты и пригласил:

- Садитесь.

Мы сели.

- Сейчас я покажу, где и что необходимо разведать. Задание ответственное, - сказал он.

На карте отчетливо виднелась линия фронта. Вдоль нее - отметки синим карандашом. Это номера соединений и частей противника.

Мельников достал из кармана коробку папирос, угостил нас. Мы закурили.

- Вот в этой балке, - начал пояснять майор басистым голосом, - по имеющимся данным, сосредоточивается противник. - Он взял синий карандаш и обвел длинный овал. - Посмотрите, сколько там живой силы и техники.

- Нам известна эта балка, - сказал я. - Несколько дней назад мы сопровождали туда штурмовиков.

- Вот и хорошо, если известно. Значит, маршрут знаете, особенности местности тоже. Хорошо, - повторил командир.

- Туда прибывают танки, - уточнил подполковник Верещагин, - автомашины и пехота. Они должны быть хорошо видны на снежном покрове, однако необходимо смотреть внимательно. Немцы тоже научились маскироваться.

- Если фашисты в Яблоневой балке или поблизости от нее, то найдем, - заверил Балюк. - Спрятаться им негде, вокруг ни деревушки, ни рощицы.

- Почти чистое поле, - подтвердил я.

Задача была ясна. И мы здесь же, за столом, наметили, как лучше выбрать маршрут, с какой стороны зайти на цель, чтобы избавиться от истребителей противника. Решили также, что Иван Федорович будет в основном вести разведку, а я - обеспечивать его действия.

Уже перед самым уходом Евгений Петрович еще раз напомнил:

- Разведданные привезти во что бы то ни стало. Таков приказ Утина, командира дивизии. Помните, хлопцы, он возлагает надежды только на вас. Пошли на разведку, [99] говорит мне, Балюка и Михайлика. Может, у вас другое мнение? - спросил Мельников.

- Нет, сами полетим, - в один голос ответили мы.

- Счастливой удачи! - Командир пожал нам руки.

Доброе напутствие тронуло нас. Недаром в полку Евгения Петровича ребята называли Батей. Он не только заботливо учил нас боевому искусству, но и на практике показывал пример соколиной отваги. Кажется, не было дня, чтобы майор не водил летчиков на задания. А теперь Мельников летал еще чаще. В воздухе он был стремителен, напорист и расчетлив. Мы восхищались его тактикой, умением мастерски управлять боем. Летя с ним в одном строю, не чувствуешь его давления. Словно зоркий орел смотрит он на нас, молодежь, и вмешивается только в исключительных случаях: зазеваешься - подскажет, не управляешься с врагом - поможет, защитит в самый критический момент. И на земле командир - наш отец, беспрекословный авторитет. Если ставит задачу перед вылетом, как сейчас, то ставит ее четко, ясно. Если разбирает полет, не упустит ни одной детали. Внешне суровый, Евгений Петрович обладал чутким, добрым сердцем. Перед вылетом - предостережет, после вылета похвалит, если заслужил...

Мы вышли из землянки. Морозный воздух ударил в лицо. Погода заметно улучшилась. Сквозь разрывы облаков пробивались солнечные лучи.

Техник-лейтенант Дмитрий Никифорович Дрыга, исполнявший обязанности инженера эскадрильи, уже распорядился, чтобы наши самолеты были готовы. Техники запустили моторы, опробовали их на всех режимах и теперь стояли в ожидании командиров экипажей.

Надев парашюты, мы сели в кабины.

- Готов? - спросил меня Балюк по радио. - Да.

После взлета мы вышли за облака, висевшие низкой и тонкой пеленой над аэродромом. На юг окна в облачности увеличивались, а в районе разведки их почти не было. Мы легли на заданный курс и пошли на юго-запад с намерением пересечь линию фронта. Затем взяли курс на юг, а когда заданный район остался слева по ходу и сзади, мы развернулись к Яблоневой балке со стороны противника.

Над балкой сделали несколько заходов в разных направлениях [100] и на разных высотах, пока не обнаружили немецкие танки, автомашины с боеприпасами и артиллерию. На бреющем полете вышли из-под обстрела и, набрав высоту около 2500 метров, пошли в направлении на свой аэродром.

Недалеко от линии фронта увидели встречный истребитель. Чей самолет, разобрать было невозможно. Но если идет на территорию противника, значит, чужой. Я подвернул свой самолет, как учил Бенделиани, и пошел навстречу, в лобовую атаку. Противник, видимо, предполагал, что это два «мессера» идут на охоту (еще издали он начал покачивать крыльями: свой, мол, свой).

Расстояние сокращалось быстро. Но на встречном курсе не так просто разобрать тип самолета. А когда осталось несколько сот метров, стало ясно, что встретился враг. Разойдясь левым бортом с «мессером», я положил самолет в глубокий вираж. Противник тоже оказался не из простаков и, не обращая внимания на Балюка, принял бой, повторив мой маневр.

Несколько глубоких виражей ни к чему не привели. Каждый из нас выжимал из своего самолета все, на что он способен. Кто кого - так решался вопрос.

Не добившись победы на виражах, я решаю втянуть противника на вертикали. Это дало мне возможность зайти «мессу» в хвост. Оставалось только взять упреждение. И вдруг противник сорвался в штопор. Умышленно, чтобы избежать расстрела, или ошибся? Однако немецкий летчик быстро вывернул свой самолет, и мы пошли друг другу навстречу в перевернутом положении, то есть вверх колесами.

В такой ситуации мне еще не приходилось встречаться с противником. Летя вниз головой, очень трудно вести прицельный огонь. Сколько мы ни повторяли атак, результатов никаких. Я взмок от напряжения. Во рту пересохло. Ну и положеньице, черт возьми!

Но вот, кажется, последняя атака. Я только-только начал переваливать самолет из верхнего положения, как в перекрестье прицела показался «мессершмитт». Какой момент! Бью из пушки и пулемета. Длинная очередь попала в цель. Вздрогнул и мой самолет. Я потянул ручку управления на себя и, пикируя, увидел струю черного дыма, стелившуюся за Ме-109. Через несколько секунд немецкий истребитель взорвался. [101]

Наступила тишина. Еще не верилось, что бой окончен. Но об этом напомнил Иван Балюк:

- Молодец, Яша! На шестнадцатой лобовой с перевернутого положения рассчитался с фрицем. Молодец!

Я настолько вымотался, что в ответ ничего не мог сказать. Двадцать три минуты огромного напряжения. Вспомнив, что в кармане комбинезона был кусок сахара, я достал его и, немного откусив, почувствовал облегчение. Затем пристроился к ведущему и скупо сказал:

- Опытный шакал. Столько времени пришлось на него потратить...

- Да, видимо, ас, - подтвердил Балюк.

Это был единственный случай в моей практике за время войны. Такого боя мне больше не приходилось вести.

Уже на аэродроме я увидел, что на моем «яке» нет нижнего капота. Он был сорван очередью «мессершмитта» в момент последней лобовой атаки.

Техник звена Алексей Погодин и механик самолета Юрий Терентьев в один голос заявили:

- Не беспокойтесь, товарищ командир, машина будет отремонтирована вовремя.

Заранее поблагодарив своих старательных помощников, я пошел к командиру эскадрильи, чтобы вместе с ним доложить на КП о выполнении боевого задания. На командном пункте были Мельников, Бенделиани, Верещагин, Норец и Ганзеев. Балюк рассказал обо всем, заслуживающем внимания командования, затем добавил:

- Между прочим, Михайлик провел любопытный бой - шестнадцать лобовых атак, в том числе и в необычном положении, вверх колесами дрался с «мессершмиттом».

- Аи да Яков! - воскликнул горячий кавказец. - Молодчина!

- Трудно пришлось? - спросил помощник начальника штаба, отодвигая блокнот, в котором он только что сделал записи со слов командира эскадрильи.

- Обрисуй вкратце, - попросил замполит. Пришлось воспроизвести картину воздушного поединка с вражеским истребителем.

- Вот что, Михайлик, - выслушав мой рассказ, посоветовал командир полка, - надо об этом побеседовать с молодежью.

- Обязательно, - подхватил капитан Норец. - И не [102] откладывая в долгий ящик. Новая эскадрилья Ривкина (с конца ноября полк стал трехэскадрильным) сегодня же соберется в полном составе. Там нужно выступить в первую очередь.

- Хорошо, - согласился Мельников, - дело решенное.

Раздалась резкая телефонная трель. Подполковник Верещагин поднял трубку и тотчас же передал ее командиру полка, предупредив, что на проводе полковник Утин.

- Кобылецкого? - переспросил Мельников. - А как же! Знаю, воевали вместе... Должность? Моим помощником по воздушно-стрелковой службе пойдет? Тогда я немедленно вылетаю за ним... До свидания.

По тому, как с самого начала разговора о Кобылецком оживился Чичико Кайсарович Бенделиани, по его восклицанию: «Вано будет с нами?!» - я понял, сколь был расположен майор к незнакомому мне человеку, сколь обрадовался тому, что этот человек прибудет в наш полк.

Командир полка приказал инженеру Коберу подготовить самолет По-2 и вскоре улетел за капитаном Кобылецким, несмотря на довольно скверную погоду. Значит, ему тоже хотелось побыстрее встретиться со своим будущим помощником, которого, как я понял, он не видел с начала августа.

Я попросил Бенделиани рассказать о капитане Кобылецком, чтобы иметь хотя бы мало-мальское представление о нем. И вот что я узнал об Иване Ивановиче - так звали Кобылецкого.

В 1938 году он окончил летную школу и в числе других советских авиаторов-добровольцев был направлен в Китай, революционная армия и трудящиеся массы которого вели в ту пору борьбу с японским милитаризмом. Именно там молодой интернационалист получил боевое крещение и соколиную закалку под руководством опытных командиров, прошедших войну в республиканской Испании, в том числе и Т. Т. Хрюкина, который командовал здесь, под Сталинградом, 8-й воздушной армией.

Начало Великой Отечественной войны И. И. Кобылецкий встретил на юго-западе страны. За сравнительно короткое время он совершил несколько десятков боевых вылетов. Только на киевском направлении и непосредственно в районе украинской столицы смелый, находчивый летчик 50 раз водил свою крылатую машину на разведку войск. противника. [103]

И воздушных боях - а они были в ту пору весьма ожесточенными - Кобылецкий сбил 2 фашистских самолета лично и 17 совместно со своими однополчанами. За мужество и отвагу он был награжден орденом Ленина и двумя орденами Красной Звезды.

С Юго-Западного фронта И. И. Кобылецкий направляется в Сталинград. Здесь старший лейтенант, не жалея своих сил и самой жизни, самоотверженно дрался с гитлеровскими истребителями и бомбардировщиками и снискал славу незаурядного воздушного бойца. Особенно памятно для него четыреста первое боевое задание. Вот что об этом написал мне из Киева Герой Советского Союза подполковник в отставке Иван Иванович Кобылецкий в 1969 году (письмо привожу в сокращенном виде):

«17 августа 1942 года в 3 часа 15 минут утра мы получили боевое задание сопровождать группу «илов» для нанесения бомбоштурмового удара по переправе, восстановленной противником предыдущей ночью в районе Калача. В случае появления вражеских истребителей мне и моему ведомому было приказано принять бой на себя.

Сначала появились восемь Ме-109. Мы вступили с ними в бой. Потом подошла еще четверка гитлеровских истребителей. В результате схватки я сбил два вражеских самолета. Тем временем фашисты подожгли машину моего ведомого (не однажды отбивал я атаки «мессершмиттов», заходивших в хвост его «яка», а на этот раз не успел - слишком неравны были силы). Когда летчик выпрыгнул с парашютом, истребители противника попытались расстрелять его в воздухе, но я не допустил их к нему. Замечу кстати, что впоследствии мы встретились с ведомым в 360-м эвакогоспитале.

Примкнуть к основной группе наших самолетов мне не удалось. Оставшись один, я продолжал вести ожесточенный бой. Убедившись в том, что я не только успешно обороняюсь, но и нападаю, немецкие летчики решили свести со мной счеты. К тому времени штурмовики успешно выполнили боевое задание. Это главное, во имя чего одному пришлось драться против целой эскадрильи.

Бой продолжался. Во время воздушной дуэли осколки снаряда попали в мотор моего самолета и повредили бензосистему. Загорелся двигатель, хотя работал он бесперебойно.

Подо мной была территория противника, поэтому о [104] прыжке с парашютом не могло быть и речи. Убедившись что ручка управления действует безотказно, я продолжал вести бой. При этом старался оттягивать неприятеля в сторону наших наземных войск, к востоку.

Пламя начало обжигать мне руки, лицо... Больше всего я боялся, чтобы огнем не испортило глаза. Закрою фонарь кабины - нечем дышать, открою - пламя начинает бушевать еще больше. Пришлось высовывать голову из кабины, закрывая лицо рукой.

Сбить пламя маневрированием самолета не удалось. Пожар перекинулся с мотора на правую плоскость. А вскоре запылала и левая. При таком положении бензобаки могли взорваться в любую минуту. Не дожидаясь этого, делаю переворот. При выводе из пикирования правой плоскостью зацепил за верхушку высокого дерева, и самолет качнуло вправо. Выполняя петлю Нестерова, выбрал момент, когда машина находилась вверх колесами, оторвал ручку управления от себя, отстегнул ремни и вниз головой вывалился из кабины. Падая, попал в плоский штопор. Пока вышел из него, дернул за вытяжное кольцо парашюта, высоты оставалось 500 - 450 метров. Шелковый купол не сразу наполнился воздухом, а когда произошел аэродинамический хлопок, было уже поздно: я со всего размаху ударился о землю и потерял сознание...»

Старшего лейтенанта Кобылецкого подобрали наши танкисты. У него были перебиты обе ноги, деформирован позвоночник, сломаны два ребра, обожжены правая нога, руки, шея, лицо, голова... Но уже через четыре месяца он одолел свой недуг и... порвав заключение медицинской комиссии о непригодности к летной работе, снова прибыл на фронт.

Замечу кстати, что его путь с нейтральной полосы до госпиталя был настолько трудным, изобиловал такими невероятными осложнениями, что иному фантасту, пожалуй, не хватило бы воображения придумать подобную ситуацию. Но об этом несколько позже. А сейчас мне остается привести заключительные строки письма Кобылецкого:

«Итак, вновь бой. Техник Блинов сделал из доски подставку на правую педаль (после операции правая нога стала короче левой на пять сантиметров) - и я опять пошел в воздух»,

Дальше