Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Глава третья.

В блокаду

Главный калибр

Капитан Вига Курбабаевич Мустафаев командовал 311-й батареей. Это под его руководством была развернута работа по замене стволов во второй башне. До этого он стяжал себе славу умелого и удачного командира главного калибра Красной Горки.

Главный калибр - понятие, хорошо знакомое морякам. Так на корабле называется артиллерия, имеющая наибольший калибр и предназначенная для решения главных боевых задач. Если применить этот термин к нашему форту, то две батареи 305-миллиметрового, или двенадцатидюймового, калибра как раз и соответствовали ему. Преимуществом благодаря своей неуязвимой защите обладала 311-я, башенная. Поэтому в обиходе ее называли еще и флагманской.

Командир этой батареи был на виду. И Вига Мустафаев, казалось, вполне отвечал своему положению. Это был коренастый, среднего роста брюнет с красивыми, вьющимися волосами. Южный темперамент крымчанина сочетался у него с твердым, властным характером. К этому прибавлялась хорошая артиллерийская подготовка: он принадлежал к числу первых выпускников училища береговой обороны. И, понятно, боевые успехи башенной батареи, достигнутые после первых же стрельб, неразрывно связывались с именем ее волевого и грамотного командира. [96]

Таким выглядел Мустафаев со стороны. Правда, замечалось в нем и другое: подчеркнутая самоуверенность, снисходительно-небрежное отношение к младшим и к равным себе.

Такие чаще других срываются. Случилась беда и с Вигой. Споткнулся да еще в гонор полез. А время было суровое, решения принимались быстро. Сняли, отдали под суд.

Когда мы узнали об этом, то были поражены. Никак не могли поверить, что вина товарища так велика. И действительно, те, кому это полагалось, вникли в дело. Мустафаева реабилитировали и назначили командовать батареей в нашем же секторе.

Но пока с ним разбирались, надо было кому-то командовать 331-й. В первых числах декабря меня вызвал командир форта. Я отправился к майору Коптеву, силясь представить себе причины вызова. С командного пункта я вышел командиром 311-й батареи.

Новое назначение было неожиданным и радостным. Я вспомнил про свои честолюбивые мечты о башне при выпуске из училища. Да, тогда они были не более чем наивны. Башенных батарей не так уж много, чтобы не найти для них опытный комсостав. Сейчас же у молодежи тяжелые калибры не вызывали столь сильного вожделения. Командовать на фронте, скажем, 45-миллиметровой противотанковой батареей значило иметь больше самостоятельности, быть ближе к опасности, сражаться с противником, что называется, лицом к лицу.

Но я-то считал себя уже закоренелым береговым артиллеристом. И тяжелая башенная артиллерия не утратила для меня своей привлекательности. Но, честно говоря, я и не предполагал, что мне могут предложить возглавить всю башенную батарею, минуя промежуточные должности. Такое доверие командования окрыляло, вызывало прилив сил, желание скорее вощи в курс дела, почувствовать себя на своем месте.

Переселение из каземата 211-й батареи в первый, западный блок главного массива не заняло ни много времени, ни труда. С сожалением распрощался я со своими боевыми товарищами и подчиненными: Кирпичевым, Юдиным, Тощевым. Меньше месяца прослужили мы вместе, а уже сработались, привыкли друг к другу. Успел я привязаться к сержантам и матросам - к нашему дружному [97] коллективу. И с ним расставаться мне было нелегко. Прощание облегчалось тем, что люди, чувствовалось, искренне радовались за меня. В добрых пожеланиях не было недостатка.

Передав батарею Федору Харлампиевичу Юдину, я в тот же день начал знакомство со своим новым хозяйством.

Сначала, понятно, познакомился с людьми: с комиссаром батареи старшим политруком Константином Николаевичем Кудзиевым, заместителем комбата лейтенантом Алексеем Осиповичем Пономаревым, командирами башен лейтенантом Михаилом Осиповичем Мельником и старшим лейтенантом Иваном Яковлевичем Макаровым, с другими командирами.

Собрать весь личный состав батареи и представиться, как это принято, оказалось невозможным. Во второй башне заканчивались работы по замене стволов - завершался монтаж, проводились проверки. Часть людей не могла оторваться от работы, другие спали после ночной смены. Командир башни Макаров трудился вместе со всеми. В прошлом сверхсрочник, окончивший затем командирские курсы, он был отменным практиком и артиллерийскую технику знал превосходно. В ватнике, с испачканной чем-то щекой он напоминал сейчас бригадира в кругу рабочих.

Устройство башенной 305-миллиметровой артсистемы я изучал в курсантские годы. Изучал и по описанию, и «на ощупь» - на севастопольских батареях. Но с тех пор прошло немало времени. И все это время я имел дело с иной, менее сложной техникой. Так что многое основательно призабылось. Чтобы вновь до деталей освоить материальную часть батареи, требовалось, понятно, не день и не два. Но поскольку моя ближайшая и главная задача состояла в управлении огнем, с проникновением в детали можно было и не торопиться. А вот составить себе ясное представление об устройстве башенного хозяйства в целом, уяснить себе взаимозависимость его основных звеньев нужно было немедля. От ясного понимания такой взаимозависимости мог самым непосредственным образом зависеть исход стрельбы.

Обойдя башни, я с лейтенантом Пономаревым отправился Осматривать помещения, расположенные в глубине массива. Вот командный пункт батареи, Здесь я уже побывал [98] и успел немного осмотреться. И вещи свои оставил тут - другого жилья, где было бы так же тепло, не оказалось. Помещение это маленькое. Выглядит оно, как техническая лаборатория. На стенах - десятки контрольных приборов. Они фиксируют поданные команды и показывают, насколько соответствует им положение механизмов. На одной из стен - большой огневой планшет. На столе - пульт управления громкоговорящей связью. Чудесная это вещь! Поворот тумблера - и твои слова, произнесенные в микрофон, слышны в башнях или в центральном посту или и там и там. И так же динамик доносит до тебя доклад с любого поста. Тут же, на столе, телефонные аппараты, связывающие командный пункт и с боевыми постами, и с командиром форта.

Ну, здесь все ясно. Идем дальше. На ходу осматриваю краснофлотские кубрики, столовую, душевую, лазарет с операционным залом. Целый подземный городок на несколько сот человек!

Спускаемся ниже. Здесь агрегатные, распределительный щит, от которого электроток идет на тридцать с лишним моторов, обеспечивающих работу башен. Торопиться не будем. Присматриваюсь внимательно, записываю в блокнот цифры, набрасываю черновые схемки.

Идем дальше. Центральный пост. Мозг батареи. Здесь центральный автомат стрельбы. При стрельбе по морским целям в него поступают величины дистанции, измеряемой дальномерщиками. Электромеханические счетно-решающие устройства автомата выдают на орудия готовые величины прицела и целика. Наводчикам не нужно ловить в прицел неприятельский корабль. Они смотрят на циферблаты и легонько вращают маховики. Электромоторы разворачивают многотонные махины башен, поднимают орудийные стволы. Когда на циферблате совместятся две стрелки - орудия наведены на цель. Остается нажать на педали, чтобы грянул выстрел.

Из центрального _поста идем осматривать котельную, которая отапливает жилые помещения и артиллерийские погреба. Температура в погребах должна быть вполне определенной и неизменной. Дальше центральная силовая станция форта. Здесь три зала, как большие механические цехи завода. В них установлены мощные дизелъ-генераторы и другое электрохозяйство. Руководят этой [99] станцией три инженера во главе с инженер-капитаном И. П. Смирновым.

Наконец, погреба - снарядные и зарядные. Отсюда снаряды и заряды в специальных лотках по шахтам в электрическую поднимаются к питателю подбашенного отделения. Там они загружаются в зарядники и опять же в электрическую подаются в башни, к орудиям.

На стенах погребов термометры и гигрометры. Каждые четыре часа здесь появляется артдозор и снимает показания приборов. А у входа два огромных черных яйца на тележках. Морские мины. Заряд каждой такой штуки - 300 килограммов тротила. На месте гальваноударных колпаков у них ввернуты шестигранные пробки. От мин куда-то уходит электропроводка. Я вспомнил, что за время нашего путешествия по подземельям блока уже где-то видел такие же мины.

- Зачем они здесь? - поинтересовался я у своего заместителя.

- Было такое приказание в трудные дни, когда немцы подходили к сектору: подготовить форт к взрыву. Вот и подготовили. Для подрыва специальная команда выделена из семи человек. Я - старший.

- Но сейчас какой в этом смысл? Да и вряд ли это поднимает моральный дух на батарее.

- Конечно, - согласился Пономарев, - у некоторых это вызывает невеселые мысли. Мины уверенности не прибавляют. Но многие свыклись. Да и на глаза они попадаются далеко не всем.

- Но сейчас-то обстановка на фронте не та, что два месяца назад. Пора бы и убрать их отсюда.

- Пожалуй, - кивнул головой Пономарев. - Я как-то об этом не задумывался. Будете докладывать командиру форта о приеме дел, скажите и об этом.

О приеме дел я пришел доложить вечером. Но... Григорий Васильевич Коптев сам сдавал дела. Сдавал моему бывшему начальнику полковнику Владимиру Тимофеевичу Румянцеву. Это несколько скомкало официальную процедуру моего доклада. Но упомянуть про мины я не забыл. Коптев и Румянцев переглянулись и промолчали. Я понял, что вопрос этот находится не в компетенции командира форта.

Григория Васильевича Коптева назначили командиром артдивизиона на Ладогу. [100]

Вернулся я к себе, в помещение командного пункта, несколько смущенным и оторопевшим. Сумею ли я как следует справиться с новой должностью? Боевое хозяйство, с которым за день у меня состоялось лишь беглое знакомство, подавляло своей грандиозностью. Разве ж это батарея? Целая крепость, густо начиненная техникой (кстати сказать, в конце войны все крупнокалиберные батареи были преобразованы в дивизионы, что и соответствовало истинному положению, вещей). А сколько личного состава! Да, слишком заметным было различие между моей прежней и нынешней должностью.

Чему же я был обязан своим повышением? Почему не назначили на это место Макарова или Пономарева, который, конечно, успел хорошо изучить и технику, и людей? Макаров к тому же был старше меня по званию. Впрочем, с Макаровым дело ясное: он не имел достаточной теоретической подготовки для грамотного управления огнем. С точки же зрения командования это, видимо, было главным критерием: пусть человек на первых порах слаб в чем-то другом, но важно, чтобы уже на другой день после назначения он мог успешно вести стрельбу. Без ложной скромности я мог сказать себе, что с управлением огнем дело у меня до сих пор обстояло неплохо. Стало быть, это и определило выбор командования фортом.

Постучав, в командный пункт вошел Пономарев. Он принёс представления на награды и списки отличившихся при замене стволов. Просматривая документы, я проникся еще большим уважением. К своим новым подчиненным. Поистине титанический труд совершили они. Душой всего дела был старший лейтенант Иван Яковлевич Макаров, возглавлявший работы. Крепко помогали ему комиссар К. Кудзиев, парторг М. Дибровенко и комсорг В. Белоусов.

Самым лучшим образом проявили себя два Афанасия - старшины сверхсрочной службы Таран и Чуев. Старшина командоров второй башни Таран возглавлял одну бригаду, старшина электриков Чуев - другую. Соревнуясь, обе ремонтные бригады перекрывали все мыслимые и немыслимые нормативы. Оба бригадира всё это время не знали ни сна, ни отдыха.

В ходе работ возникало много непредвиденных трудностей. Например, понадобилось доставить из Кронштадта [101] детали и ремонтные материалы. Буксиры по заливу уже не ходили, а для грузовиков ледовый покров был еще слишком тонок. Тогда Таран взял двух матросов, все втроем впряглись в сани и затемно пешим ходом двинулись в Кронштадт. Местами лед трещал, угрожая раздаться под ногами смельчаков. Но они не сворачивали с пути. К рассвету они сумели вернуться, привезя все, что нужно. А ведь голод уже заметно подточил их силы!

- Артмастерская нам здорово помогла, - рассказывал Пономарев, комментируя принесенные документы.

- Да, мастера - молодцы, - поддержал его подошедший вслед за ним Кудзиев. - Начальники там толковые - инженер-капитан Жигало и воентехник второго ранга Нерозин. А среди самих мастеров настоящие виртуозы есть. Старшина Тумпаков, например. Он, знаете ли, старейший ветеран на Красной Горке. Служит здесь с восемнадцатого года. В отражении походов Юденича участвовал, в подавлении кронштадтского мятежа. Не человек - живая легенда.

- А как токари Снятков и Несмачный нас выручили, товарищ комиссар! - вставил Пономарев.

- Верно. Представьте, во время монтажа полетела какая-то деталь. А запасной нет. Так эти два токаря выточили ее заново. И точность не ниже, чем на заводе.

- Щелин, Козлов, Гречин, Рожков, - добавил Пономарев, - всех этих мастеров у нас на батарее знают и чтут.

- Ас такелажными работами тоже своими силами обошлись?-поинтересовался я, зная, что здесь нужны особенно квалифицированные специалисты.

- Нет, - покачал головой комиссар, - тут без помощи не получилось. Восемь такелажников вызывали - из Кронштадта и даже из Питера. А остальное все руками красногорцев сделано.

- Сколько же суток вся работа заняла?

- Сегодня закончили. Значит, восемнадцать суток. А Военный совет флота отвел нам на это сорок восемь дней. На целый месяц перевыполнили! До войны ни один инженер в такое не поверил бы. Знаете, товарищ Мельников, - заключил Кудзиев, - такие силы в людях война открыла, просто чудо!

С документами мы засиделись за полночь. [102]

Иван Яковлевич Макаров был представлен к ордену Красной Звезды, комендоры П. Туркин, И. Кузнецов, И. Волков, Н. Михайличенко, С. Прокофьев и И. Кравченко - к медали «За боевые заслуги».

Через два дня на форт прибыли комендант Кронштадтской крепости генерал-лейтенант береговой службы А. Б. Елисеев и комендант Ижорского сектора генерал-майор Г. Т. Григорьев. Осмотрев башню, они остались довольны работой и поблагодарили артиллеристов за выполнение задания. Вскоре все представленные получили ордена, медали и другие поощрения.

А боевую проверку орудий мы произвели на другой день после окончания работ.

Сигнал тревоги застал меня в башне. С Пономаревым мы быстро добрались до командного пункта. Там уже был на своем месте, определенном боевым расписанием, старшина Никифор Ляшенко. Ему предстоит записывать поставленную задачу и все подаваемые команды с точным указанием времени в журнал боевых действий.

Занимаю место за столом у пульта громкоговорящей связи. Телефонный звонок. Слышу голос Румянцева :

- Приготовиться к стрельбе по наземной цели:!

Владимир Тимофеевич называет координаты цели, способ стрельбы и расход снарядов. Вести огонь будем снарядами дальнобойными, образца 1928 года.

Я уже знаю, что расход боеприпасов двенадцатидюймовой артиллерии строго лимитирован Военным советом флота - хоть на форту в них и нет недостатка, но блокада вызвала некоторую перестраховку. На каждую стрельбу мы должны получать разрешение командующего флотом или начальника береговой обороны. Нам позволяют решать только наиболее важные огневые задачи. И от того, что я это знаю, волнение мое увеличивается в несколько раз.

Заставляю себя быть спокойным, сосредоточиться. Вписываю координаты в бланк аналитического определения дистанции и направления до цели. Не проходит и двух минут, как с помощью Пономарева у меня подготовлены точные исходные данные для стрельбы. Не теряя ни секунды, снимаю микрофон:

- К бою! Стреляют первая и вторая башни! [103]

Динамики доносят звонкие голоса, повторяющие, как эхо, эти слова.

Все ново, все удобно до непривычности. Никогда мне еще не приходилось стрелять в такой идеальной обстановке. Но этот комфорт отвлекает внимание, и где-то в подсознании пульсирует тревожная мысль: «Как бы что-нибудь не напутать, не ошибиться!»

Где-то внизу электрики включают рубильники, и оживают башенные механизмы. Вспыхивают на пульте лампочки, сигнализируя об исполнении команды.

- Дистанция двести шесть кабельтовых! - (Ого! Это 39 километров. На таком расстоянии поражать цели мне еще не приходилось!) - Азимут двадцать восемь тридцать!

Эти слова имеют отношение уже к центральному посту. Там работает взвод управления под началом лейтенанта Юрия Кузнецова. Артэлектрики устанавливают на приборах дистанцию и азимут. Автоматически в них вводятся необходимые поправки, и по проводам они отсюда поступают на башенные приборы. Наводчики вращают штурвалы, совмещая на циферблатах механические и электрические стрелки.

Высоко надо мной разворачиваются башни, и стволы, вздыбившись вверх, смотрят, чуть подрагивая, в сторону цели.

- Снаряд фугасный, заряд усиленно-боевой! Башни зарядить!

Начинается работа на всех этажах массива. В погребах снаряды вручную выталкиваются к лоткам. Дальше уже работает электроток. В боевых отделениях башен загораются зеленые лампочки. Командиры орудий сержанты Прокофьев, Попов, Кравцов и Протас, стоящие на автоматических зарядных постах, включают рубильники. И тут начинается чудо, которое я, увы, лишен возможности видеть.

Орудия сами, без вмешательства человеческой руки, опускаются на угол заряжания, а зарядники из подбашенного отделения поднимаются со снарядами. Открываются замки. Из подошедших зарядников снаряды проталкиваются в каналы стволов прибойниками, словно стальными руками разумного существа. Эти руки совершают еще два цикла движений, и за снарядом следуют два полузаряда. [104]

Теперь зарядники уходят вниз, а орудия, опять-таки сами, снова поднимаются на угол стрельбы. Комендорам-замковым надо не мешкать, чтобы успеть за несколько секунд вставить запальные трубки в узкие отверстия замков.

С момента команды «Башни зарядить!» не прошло и минуты, а динамики уже доносят доклады о готовности к стрельбе. Все пока идет без заминок. Продолжаю в железной, раз и навсегда установленной последовательности (из артиллерийских команд, как и из песни, слова не выкинешь):

- Стреляет первая башня!

На табло первого и второго орудий вспыхнули красные лампочки. Порядок! Наступают решительные мгновения:

- Поставить на залп!.. Залп!

В центральном посту нажимают грибовидную педаль ревуна. Сталь и бетон содрогаются вокруг. На головы обрушивается грохот - будто орудия совсем рядом с нами. Наступают минуты томительной тишины. Загнанное внутрь волнение прорывается наружу. Жду приговора, который принесут наблюдатели, сидящие в далеком-далеком от нас лесу, на деревьях, под самым носом у противника. Но вот звонок. С командного пункта форта передают доклад разведчиков:

- Снаряды легли в районе цели: Недолет - полкабельтова, вынос пять делений вправо.

Для первого залпа это здорово. Корректура - совсем небольшая - идет в центральный пост:

- Больше половина, влево пять! - и на орудия: - Стреляет вторая башня! Поставить на залп!.. Залп!

И снова тяжкий грохот обрушивается на головы...

Я не заметил, как подошли к концу отпущенные на стрельбу снаряды. Промежуток между командами «К бою!» и «Дробь!» теперь сжался для меня, казался ничтожно маленьким. А ведь был он не так уж мал, а главное, сколько нервного напряжения забрал он! Тельняшка под кителем промокла у меня насквозь.

Но конец - делу венец. Первая стрельба и здесь прошла благополучно для меня. Очень ответственный экзамен выдержал и я, и новые стволы, и все те, кто устанавливал и монтировал их. И только теперь поверилось всерьез: «Я - на главном калибре!» [105]

Ханковцы

5 декабря нам была поставлена задача, с которой мы считали себя обязанными справиться наилучшим образом. Это было вопросом нашей, так сказать, личной артиллерийской чести. В Кронштадт шел последний, третий по счету, караван с ханковцами. Нам предстояло прикрыть его огнем, обезопасить от ударов неприятельских батарей.

Славную историю защитников Ханко мы знали все.

Весной 1940 года согласно советско-финляндскому мирному договору была создана военно-морская база на полуострове Ханко - на том самом знаменитом Гангуте, у которого Петр I в 1714 году одержал свою блистательную морскую победу, прославившую русский флот. К началу войны береговая артиллерия Ханко, главной базы и Моонзундского архипелага во взаимодействии с кораблями и авиацией надежно перекрывала вход в устье Финского залива.

Военно-морскую базу Ханко возглавлял генерал-лейтенант береговой службы Сергей Иванович Кабанов. В подчинении у него находились 8-я стрелковая бригада под командованием генерал-майора Н. П. Симоняка, сектор береговой обороны, комендантом которого был генерал-майор береговой службы И. Н. Димитриев, части противовоздушной обороны, эскадрилья самолетов-истребителей, погранотряд, инженерные части, отряд малых охотников и рейдовых катеров. Всего гарнизон базы насчитывал до 25 тысяч человек. Ее оборона с суши была хорошо организована, состояла из шести рубежей глубиной около 12 километров.

В конце июня противник начал ожесточенный штурм полуострова с материка. Неистовствовала его артиллерия. Были дни, когда она выпускала по нескольку тысяч снарядов и мин. Но оборона Красного Гангута держалась неколебимо.

Понеся большие потери, враг отказался от лобового штурма и решил прибегнуть к высадке морского десанта. Но эта попытка была также отбита. Мало того, ханковцы сами перешли к активным действиям. Десантный отряд капитана Бориса Гранина (в газетах этот отряд называли не иначе, как «дети капитана Гранина») при поддержке береговой артиллерии захватил девятнадцать [106] небольших островов, прилегающих к Ханко с северо-запада.

Красный Гангут держался. После того как наши войска оставили Таллин, он оказался в глубоком тылу врага. Но гарнизон продолжал отважно сражаться. 13 ноября в «Правде» появилось письмо москвичей гангутцам. Были в нем такие слова: «Великая честь и бессмертная слава вам, героям Ханко! Ваш подвиг не только восхищает советских людей, но вдохновляет на новые подвиги, учит, как надо оборонять страну от жестокого врага, зовет к беспощадной борьбе с фашистским бешеным зверем».

Но наступала зима. Связь Ханко с Ленинградом и Кронштадтом, его снабжение становились все затруднительнее. Ледовый покров Финского залива грозил лишить оборону полуострова многих ее преимуществ. И тогда было принято решение об эвакуации гангутского гарнизона.

Опыт скрытного проведения таких операций на флоте уже имелся. И в ночь на 27 октября первый отряд кораблей, приняв на борт 500 ханковцев со стрелковым оружием и противотанковой артиллерией, двинулся на Кронштадт.

Первый и второй отряды благополучно достигли места назначения. Оба раза противник обнаруживал корабли слишком поздно, чтобы нацелить на них авиацию или торпедные катера. А попытки артиллерийского обстрела с берега немедленно подавлялись огнем Красной Горки.

Но все это не настраивало нас на благодушный лад. Мы знали, что на Карельском перешейке и на южном берегу Финского залива у неприятеля мощные артиллерийские группировки: в одной 23 батареи из 70 орудий, в другой 40 батарей, насчитывающих 147 орудий. А кроме того, лед, крепчавший с каждым днем, уже не позволял кораблям двигаться без ледокола. А это замедляло движение отряда и ограничивало его маневренность.

Одним словом, надо было быть начеку и во всеоружии своего мастерства обеспечить безопасный переход ханковцев к Кронштадту. С третьим, самым большим, отрядом шли наши коллеги - береговые артиллеристы. Они, как водится, покидали базу последними. С ними же шел и командир базы генерал Кабанов.

Сергея Ивановича хорошо знали на Красной Горке. Это был человек, с юности связавший свою судьбу с революцией [107] и с военной службой. Шестнадцатилетним подростком стал он стрелком полка Петроградского Совета. Дважды попадал в руки белых и уходил из-под расстрела. В девятнадцатом году Кабанов участвовал в подавлении белогвардейского мятежа на форту. А в тридцатых годах он командовал Красной Горкой. Авторитет его в среде береговых артиллеристов был исключительно высок.

И вот боевая тревога. На этот раз мое место не на командном пункте, а в боевой рубке, которая округлой башенкой возвышается над бетонной поверхностью главного массива. Устраиваюсь на кожаном сиденье и припадаю глазами к окулярам визира. И вручную и в электрическую он может вращаться вместе со мной на триста шестьдесят градусов.

Кроме меня в рубке находятся визирщик, следящий за исправной работой прибора, Никифор Ляшенко с журналом боевых действий и телефонист.

Медленно разворачиваю визир, вглядываясь в очертания северного берега, приближенные двенадцатикратными линзами. Нам на этом берегу отведен определенный сектор. Стараюсь запомнить ориентиры, в районе которых находятся неприятельские батареи. Левее, левее... Перед глазами плавно скользит девственно-белая целина замерзшего залива. А вот и серый дымок над ней и темные контуры кораблей. Вот уже можно различить, что во главе колонны движется старик «Ермак», взламывая и раздвигая в стороны лед.

Звонок. Телефонист передает приказание открыть огонь по целям, номера которых у нас давно обозначены на карте. Это наиболее активные неприятельские батареи, от которых всегда можно ждать неприятностей. На этот раз решено применить активную форму действий: упредить противника, нанести по нему удар до того, как он начнет стрелять. До этого-то били главным образом по вспышкам, то есть после того, как враг начинал обстреливать корабли.

Исходные данные рассчитаны заранее. Одна за другой следуют команды, которые венчает короткое слово: «Залп!» Вздрагивает боевая рубка. Содрогается все вокруг. Снаряды уносятся на противоположный берег. Через несколько секунд - доклад из дальномерной рубки, где расположен [108] наблюдательный пост. Сообщаются данные о падении снарядов. В центральный пост идут корректуры к прицелу и целику. И снова: «Залп!»

Короткий огневой налет на неприятельские батареи окончен. И они молчат. А «Ермак» и ведомый им караван все ближе. Но вот в нашем секторе на неприятельском берегу метнулась короткая вспышка. Это подает голос батарея, которую мы не обрабатывали. Что ж, исходные данные подготовлены и для нее.

Около наших кораблей черно-белые фонтаны ледяного крошева и дыма вздымаются высоко вверх. Недолет! Еще вспышка. Но не успевают врезаться в лед снаряды, как раздается грохот наших орудий. Вражеский залп ложится перелетом. Ополовинить вилку противнику уже не удается. Наши двенадцатидюймовые «чемоданы» упади точно, и третьей вспышки на чужом берегу не возникает.

Кладем для верности еще несколько залпов по открывшей огонь батарее, и - дробь! Наступает тишина.

Похожая картина происходит и в секторах 312-й и 211-й батарей.

А мимо нас медленно проходит длинный караван: впереди «Ермак», за ним серые низкобортные корабли, пузатые транспорты. Среди находящихся там береговых артиллеристов известные всему флоту имена: майоры Сергей Спиридонович Кобец, Евгений Митрофанович Вержбицкий, Гавриил Григорьевич Кудрявцев, Лев Маркович Тудер и капитан Борис Митрофанович Гранин. Возвращаются с Ханко и мои училищные однокашники: Митрофац Шпилев, Андрей Плескачев и Костя Куксин. С трудом Укладывается в моем сознании, что это не свежеиспеченные лейтенанты, какими я их видел в последний раз, а обстрелянные, с боевым опытом командиры, кавалеры боевых орденов...

Со своей задачей мы справились, не ударили лицом в грязь. Конвой благополучно достиг Кронштадта. Ни один вражеский снаряд не попал в корабли. Все испытывали чувство глубокого удовлетворения.

На другой день это чувство переросло в такую яркую и сильную радость, какой мы не знавали давно; пришла весть о начале нашего наступления под Москвой. Настал долгожданный час, который все мы ждали с томительным и жадным нетерпением. Знали ведь: он [109] должен прийти, он придет. И сокрушались порой до отчаяния от того, что он все не приходит,

Кудзиев собрал личный состав батареи на митинг. Проходил он в ленинской комнате нашего блока - просторном, как зал, плохо натопленном помещении. Изо рта у матросов идет пар, но никому не холодно: людей согревает радость и горячие аплодисменты выступающим. А выступали те, кто отличился на последней стрельбе: старшина комендоров Поленов, наводчик Коркашев, замковый Митькин, заряжающий Алексеев. Все восхищаются подвигом защитников Москвы, говорят о ненависти к врагу, о нашем долге крушить фашистов. И у всех ощущение причастности к происходящим событиям. Пусть мы заблокированы на маленьком пятачке приморской земли, отрезаны от страны, но мы - неотрывная частица той великой армии, которая выстояла, набрала силу и двинулась вперед. И гитлеровская военная машина, уже давно начавшая пробуксовывать, не выдержала натиска.

Сейчас все поняли: происходит перелом. Это не частный успех, не оперативная удача, а нечто большее. Пусть вдали, но вполне отчетливо и зримо замаячили огни грядущей Победы.

В эти дни у меня произошло еще одно радостное событие. Как-то утром в комнату командного пункта зашел «корреспондент» - так называли матроса, приносившего на батарею почту. На этот раз, кроме обычной порции газет, он, улыбнувшись, протянул мне сложенное треугольником письмо. И по праву человека, привыкшего распоряжаться человеческим настроением, произнес несколько фамильярную, но обычную в таких случаях фразу:

- Пляшите, товарищ командир батареи. Из дому!

«Корреспондент» угадал, и я действительно готов был плясать, узнав с первого взгляда почерк Веры. Это было первое письмо, нашедшее меня после ее отъезда. Из него я узнал, Как после долгих мытарств добралась она с Сашенькой на руках до Казани, как разыскала мою сестру. И вот теперь они все вместе. Вера устроилась на работу, Жить, конечно, нелегко. Но кому легко во время войны? Главное - все живы и здоровье

Прочтя это письмо, я почувствовал и душевный покой, и прилив сил. Гнетущее беспокойство за близких, которое постоянным и тяжелым грузом лежало на сердце, отступило... [110]

Завершение эвакуации ханковцев породило небывалую до сих пор ситуацию: опытных, испытанных огнем береговых артиллеристов стало больше, чем должностей для них, которыми располагал флот. Правда, такое положение существовало недолго. Ленинград, несмотря на блокаду, продолжал ковать оружие. Из заводских цехов выходили морские и береговые орудия средних калибров. Из них создавались батареи, главным образом подвижные, на железнодорожных транспортерах. И вскоре ни о каком избытке кадров уже не было речи. К тому же давали себя знать боевые потери, без которых не обошлись железнодорожные и открытые стационарные батареи.

Но так или иначе, а после возвращения, в Кронштадт героям Красного Гангута требовалось найти места, на которых они могли бы с наибольшей пользой применить свой боевой опыт. Это вызвало различные перемещения и новые назначения. Гангутцы появились и у нас - в Ижорском секторе и на Красной Горке. Одно из новых назначений коснулось меня.

Во второй половине месяца командиром 311-й батареи был назначен майор Л. Тудер, а комиссаром батальонный комиссар С. Томилов. На Ханко они возглавляли дивизион. Оба были кавалерами ордена Красного Знамени. Нам с Кудзиевым пришлось потесниться.

Я покривил бы душой, если б сказал, что это обрадовало меня. Без году неделю командовал я башенной батареей, только, что стал входить во вкус своих новых обязанностей, избавился от некоторой неуверенности и робости. Уже отчетливо виделось, какие надо сделать шаги, чтобы не только по должности, но и по моральному праву стать главой обширного боевого хозяйства. И вдруг...

Что ж, и к таким перемещениям надо быть готовым на военной службе. Они, кстати сказать, помогают почувствовать, как к тебе относятся подчиненные. А ты в свою очередь получаешь пищу для раздумий: верно ли ты держал себя с людьми, не восстановил ли их против себя какими-нибудь ошибками.

Вероятно, серьезных промахов за время недолгого командования батареей мне удалось избежать. Обостренное лейтенантское самолюбие не встретилось ни с ироническими замечаниями, ни со вздохами облегчения по случаю [111] моего ухода с должности командира. Все произошло просто и естественно. Командование обставило это перемещение с тактом. На батарее была введена должность первого заместителя командира. На нее меня и назначили.

Ко Льву Марковичу Тудеру я испытывал большое уважение. В том, что по своему опыту и старшинству он имел больше прав на должность комбата, было для меня совершенно очевидным. Ни тени сомнения в справедливости такого перемещения у меня не оставалось. Все это помогло без боли и душевного надрыва преодолеть некоторое разочарование столь быстрым концом неожиданно стремительной артиллерийской карьеры. К тому же Тудер был очень деликатен. Он постарался поставить дело так, чтобы я не почувствовал особых изменений в своем положении и в своих обязанностях. За собой он оставил роль как бы старшего советчика, консультанта, который либо одобрял мои решения, либо предлагал иные, основанные на большем опыте.

Словом, я остался на батарее и, по сути дела, продолжал выполнять командирские обязанности, одновременно набираясь уму-разуму у своего начальника и старшего товарища. А вот с Костей Кудзиевым пришлось распрощаться. Он ушел с Красной Горки, получив назначение комиссаром бронепоезда.

От ханковцев узнали мы многие подробности о боевых делах артиллеристов Моонзунда. Их рассказы перенесли нас в трудный, суровый октябрь, воскресив в памяти огненные дни на Бьёрке, когда каждая весть о героизме защитников западного архипелага прибавляла нам стойкости и сил.

С особым волнением слушал я скупое повествование о своем училищном друге Мише Катаеве. С этим скромным и серьезным парнем я учился в одном классе, сидел за одним столом. Занимался Михаил старательно, трудолюбия ему было не занимать. В остальном же оставался он вполне обыкновенным, ничем особенно не выделявшимся, как и большинство из нас. И вот когда настал самый трудный в его жизни час, он проявил себя настоящим командиром и коммунистом.

12 октября немцы при поддержке артиллерии и авиации с трех сторон высадились на остров Даго. Вскоре была окружена 44-я стационарная батарея 130-миллиметровых [112] орудий, которой командовал Михаил Катаев. Артиллеристы стреляли и по приближавшимся к берегу кораблям, и по наступавшим с суши подразделениям. Командир батареи не терял хладнокровия и присутствия духа, перенося огонь то на одни, то на другие цели.

Превосходство противника было подавляющим. Он все плотнее прижимал обороняющихся к огневой позиции. Уже с ближних деревьев по орудийным дворикам ударили автоматные очереди. В штаб пошла последняя радиограмма Катаева: «Нахожусь в окружении. Веду бой. Противник у проволочного заграждения. Подвергаюсь обстрелу, бомбит авиация. Коды сжигаю. Давайте открыто».

С рассвета до темноты держались батарейцы. Когда кончились все боеприпасы, Михаил приказал сержанту Попову и краснофлотцу Толоконцеву взорвать орудия и погреба и с оставшимися в живых артиллеристами начал прорываться из окружения.

Сержант Е. Ф. Попов добровольно остался в погребе. Он решил дождаться, когда на батарею ворвутся фашисты. И как только неприятельские солдаты появились на огневой позиции, герой-комсомолец закрыл двери погреба и поджег запальный шнур...

Небольшой отряд, возглавляемый Катаевым, вышея из окружения. Несколько дней вел он неравные бои в покрывавших остров лесах. В одной из жарких схваток старший лейтенант Михаил Катаев погиб. Но отрдд его продолжал борьбу.

Бои на Даго не утихали до 22 октября. Против маленького гарнизона действовали большие силы пехоты и авиации. Фашисты перебросили на остров артиллерию и танки. Они теснили к морю наших бойцов - артиллеристов пяти местных береговых батарей и уцелевших защитников Эзеля, эвакуированных ,сюда в начале месяца. Эвакуация даговцев происходила под жестоким огнем. Последннюю партию бойцов, стоявших по грудь в ледяной воде и отбивавшихся от наседавшего врага, подбирали катера. Герои Моонзунда были доставлены на Ханко. В их числе был и командир огневого взвода 44-й батареи лейтенант П. Н. Майоров, от которого стало известно о последних днях Михаила Катаева.

Но ведь после падений Даго оставался в наших руках совсем маленький островок Осмуссар; Помню, как нас на Бьёрке вдохновило и обрадовало известие о том что он [113] продолжает держаться. И он держался после оставления Моонзундского архипелага больше месяца.

Осмуссар был подчинен военно-морской базе Ханко. На острове имелось три батареи: башенная 180-миллиметровая, открытая 130-миллиметровая и противокатерная 45-миллиметровая. Возглавлял гарнизон майор Евгений Вержбицкий. Всего семь километров воды отделяли остров от материка. Но эти семь километров оставались непреодолимыми для врага. Фашисты засыпали Осмуссар снарядами и бомбами. Но хорошие укрытия надежно защищали островитян, и их потери были незначительны. Больше неприятностей им доставлял голод в боеприпасах и продовольствии.

Понимая это, противник предъявил осмуссарцам 4 ноября ультиматум: «К 12 часам дня 5 ноября прекратить сопротивление, всем построиться у кирки и поднять над ней белый флаг».

Всю ночь моряки шили флаг из кусков оказавшейся на складе красной материи. И к полудню алое полотнище взвилось над киркой, а все батареи острова ударили по врагу.

И снова на остров обрушились снаряды и бомбы. В отчаянной попытке высадить десант к нему подходили миноносцы, торпедные катера и шлюпки. Подходили с разных сторон. Но все эти попытки были решительно, с большими потерями для противника отбиты.

Лишь к концу месяца, когда приближающийся ледостав грозил сделать оборону острова безнадежной, командование решило оставить его. В ночь на 27 ноября гарнизон Осмуссара взорвал орудия и погреба и был эвакуирован на Ханко.

Зимние будни

Новый год мы с Пономаревым и Мельником встретили старшими лейтенантами, а Макаров - капитаном. По еду-чаю новогоднего праздника в ленинской комнате нашего блока была устроена елка. Матросы постарались, раздобыв высоченную красавицу, густо пахнувшую хвоей,:

Вечером раздали посылки из тыла. Потом все свободные от вахт и дежурств - отутюженные, чисто выбритые, пахнувшие одеколоном - собрались в ленинской комнате. Киномеханик наладил аппарат, и на экране появились [114] профессор консерватории Антон Иванович и его своевольная дочка Симочка, проходимец Керосин Бензинов и другие знакомые персонажи много раз виданной комедии. И таким беззаботно-счастливым уютом мирной жизни дыхнуло с экрана, что защемило сердце. А потом крутили очередной фронтовой киносборник. И хоть война там выглядела приукрашенно-облегченной, а враги не только жестокими, но и непроходимо глупыми, картина вернула нас в круг нынешних настроений и забот.

В полночь майор Тудер и батальонный комиссар Томилов поздравили краснофлотцев и командиров с Новым годом, пожелали им новых боевых успехов. После этой небольшой официальной части загремела радиола, и начались танцы вокруг елки. «Кавалеры» и «дамы» менялись местами после каждого танца...

А чуть ли ни на другой день у нас появилась новая забота. Мазут, который сжигался в топках наших котлов, подходил к концу. Пришлось кочегарам заняться заготовкой дров. Но это был лишь частичный выход из положения. Дрова не могли дать столько тепла, чтобы прогреть все помещения массива. С их помощью можно было лишь поддерживать необходимую температуру в погребах, на боевых постах и в командных пунктах.

В кубриках стало морозно. В сочетании с голодным пайком это создавало настоящее бедствие. Каждый день кто-нибудь из краснофлотцев отправлялся в лазарет. У многих появились отеки. Жить в бетонированном подземелье, где стены дышали ледяной сыростью, стало невозможно.

До войны все артиллеристы жили в благоустроенных казармах. Поддерживать там тепло было гораздо легче. Но казармы находились примерно в полукилометре от главного массива, и это было слишком далеко, чтобы личный состав батареи мог по тревоге немедленно прибыть на боевые посты. Впрочем, казармы и строились, как жилища мирного времени. Сейчас их занимали бойцы различных обеспечивающих подразделений и команд, формируемых для надобностей сектора. Словом, о возвращении туда не могло быть и речи.

А выход из положения надо было искать. Я вспомнил, как неплохо была у нас в землянках на Бьёрке. И предложил [115] построить землянки около блока. Начальство одобрило эту мысль. И вот с внешней стороны железнодорожной колеи, проходившей вдоль всего массива, рядом с его тыловыми стенами, краснофлотцы начали рыть и обшивать деревом землянки. Через несколько дней они были готовы - по одной на каждую башню и на взвод управления.

Называться они стали, конечно же, кубриками. В землянках стояли чугунные печки. Дров заготавливали в достатке. Дневальные выступали в роли хранителей огня, и ни одной жалобы на холод не раздавалось. Электрики подвели в землянки ревуны, которыми подавался сигнал тревоги. До входа в блок было всего несколько десятков метров, и никаких заминок с выполнением команды «К бою!» не происходило. В общем, боевая готовность батареи оставалась не менее высокой, чем раньше.

Перебрался и я из своего командного пункта, где постоянно жить стало невмоготу. Вместе с другими командирами батарей я устроился в небольшом деревянном домике, находившемся около блока. Там размещалась канцелярия, но мы справедливо рассудили, что для нее хватит и половины помещения.

Сержанты и краснофлотцы ходили теперь питаться в большую двухэтажную столовую форта. Нашу командирскую кают-компанию тоже вынесли из бетона. Для нее приспособили деревянную постройку, стоявшую около горжи.

Впрочем, какая это была кают-компания? Не звучали в ней послеобеденные споры и шутки. Не засиживались здесь за долгими вечерними беседами, из которых молодежь черпала премудрости службы, слушая, как старшие обсуждают и тактические соображения, и житейские дела. Завтраки, обеды и ужины занимали теперь считанные минуты - порции были мизерными. А поев и не наевшись, каждый торопился уйти, чтобы не дразнить себя запахами, доносившимися из кухни.

Все резервы для улучшения питания командование форта исчерпало. Скот в подсобном хозяйстве был забит. Оставалось только несколько лошадей - наша основная тягловая сила.

Три раза в день всех красногорцев потчевали бурой горькой жидкостью. Это был хвойный настой, введенный в наш рацион по предложению врачей. Он должен был [116] предупредить заболевания цингой и другими болезнями, связанными с авитаминозом. Кое-кто заявлял: «Пусть сами доктора пьют это пойло, а я обойдусь, хуже не будет». Таких заставляли пить в приказном порядке. Но со временем все убедились, что настой действительно помогает, и необходимость в каком-либо нажиме тут отпала.

Как ни тяжело было с едой, но мы не забывали, что ленинградцам еще тяжелее.

Как раз в эти январские дни выписался из лазарета краснофлотец Федоров, побывавший перед тем в Ленинграде. Служил Федоров на нашей батарее наводчиком. Принадлежал он к племени людей веселых, неунывающих, сердечных. Такие обычно пользуются в коллективе всеобщей любовью.

Родом он был из Ленинграда, там у него оставалась семья. И вот однажды на форт пришла телеграмма. Соседи по квартире сообщали Федорову, что его семья находится в тяжелом состоянии. Командование решило дать бойцу пятидневный отпуск домой. Получил он отпускной билет, сухой паек да еще немного продуктов, которые удалось наскрести интендантам, и двинулся в путь.

Когда он вернулся, трудно было его узнать. Ничто не напоминало в нем былого весельчака, душу общества. Это был глубоко потрясенный, убитый горем человек. Он ни о чем не мог говорить. Лишь после десятидневного пребывания в лазарете сумел: он связно рассказать о своей побывке. Комиссар попросил Федорова выступить перед нами. Тот согласился.

Собравшиеся в клубе моряки слушали своего товарища в тягостном молчании. Каждое его слово ранило, Жгло.

- Добрался из Ораниенбаума в Кронштадт, - бесстрастным голосом ронял Федоров. - Из Кронштадта до Лисьего Носа пешком по льду. Три раза в пути попадал под обстрел. От Лисьего Носа на попутной машине Доехал до города.

Когда шел по улице, по радио передали: «Район подвергается обстрелу. Движение по улицам прекратить. Населению укрыться». Постоял я немного во дворе и пошел дальше. Навстречу люди попадались - бледные, опухшие, с впалыми глазами. Все были закутаны и платки и одеяла. Видел, как некоторые падали. И больше не поднимались. [117]

Дома застал я ужасную картину. Словами трудно передать. Водопровод не работает. Электричества нет. Дров нет. В комнате стужа. Я, в общем, вовремя пришел. Жена еще дышала. Лежала на кровати и дышала. А говорить уже не могла. Посмотрела на меня и взгляд на детей перевела. Дети на другой, кровати лежали, рядышком. Бросился к ним. Сын уже мертвый. Дочка дышит. Поднял я ее головку. Она глаза не открывает. А через несколько минут и дышать перестала.

Разбил я последний стул и протопил железную печку. Ночью на город большой авиационный налет был. Я, конечно, никуда не пошел. Сидел на кровати у жены. Думал: «Хоть бы в нас залепило, и обоих разом». К утру жена умерла.

Взял я санки у дворника, положил всех, обвязал и повез на кладбище. По пути туда много трупов попадалось. Одни накрыты были чем-либо, а другие просто так лежали. Вырыл я могилу. В полметра, не больше. И похоронил всю свою семью. И было у меня такое чувство, что самому впору с ними лечь.

Вот, товарищи, и все, - проглотив рыдание, закончил Федоров. - Назад я добрался тем же порядком. Обратно под обстрел попадал. Просто и не знаю теперь, как быть, как крепче отомстить гадам. Нет у меня теперь человеческих чувств, одна злоба к зверям. Да нет, эта погань фашистская куда хуже зверей...

Замолчав, Федоров опустился на стул. Вперед вышел Томилов.

- Большое горе у нашего товарища, - сказал он. - Утешения тут не помогут. На подлые зверства врага мы можем ответить одним: точным, метким огнем. Другого разговора с фашистами быть не может. Гитлеровские изверги варварски обстреливают Ленинград. Каждый наш удар по вражеским батареям облегчает участь ленинградцев. А чтобы бить без промаха, надо не жалеть сил для боевой подготовки, для отработки боевых нормативов, для повышения мастерства. Пусть товарищ Федоров знает, что это самая верная месть за его семью, за тысячи ленинградцев, погибших от голода и холода, от жестоких обстрелов и бомбардировок. И пусть сам товарищ Федоров даст выход своему горю в борьбе за то, чтобы каждый залп достигал цели. [118]

Комиссар закончил свою речь. Кто-то из присутствующих крикнул:

- Не сомневайтесь, товарищ батальонный комиссар, отомстим за Федорова, будем бить гадов по-балтийски!

Люди действительно не жалели сил и в боевой работе, и в учебе. Стреляли мы не слишком часто: в среднем один раз в неделю, а то и в десять дней. Снаряды, как я уже говорил, приходилось экономить. Нам не выделяли второстепенных целей. А зимой этими главными целями были либо батареи, обстреливавшие Ленинград и находившиеся на дальности нашего огня, либо опорные пункты противника в пределах фронта, обороняемого Ижорским сектором.

Промежутки между стрельбами не были для батарейцев отдыхом. Ни на день не прекращалась у нас боевая учеба. На каждый день составлялся учебный план, нарушить который могла только боевая тревога. План предусматривал либо занятия и тренировки по специальности, либо отработку приемов наземной обороны - тактические занятия, стрельбы из личного оружия. Составлял я план и для себя. Мне ведь тоже надо было учиться, вникать в тонкости сложной техники, освежать в памяти училищные знания и идти дальше, до деталей, которые не мог предусмотреть даже подробный учебный курс материальной части артиллерии.

Кроме того, в распорядок дня входили ежедневный уход за техникой, осмотр и проверка всех узлов и механизмов. Ну и разумеется, бойцы несли дежурную и дневальную службу, различные специальные вахты, заступали в боевое охранение на рубежах ледовой обороны.

В 6 часов утра нас поднимал сигнал побудки. Начиналась физзарядка. Потом - утренний туалет. Все это делалось пунктуально, как и в мирное время, без скидок на холод и слабость, порожденную хроническим недоеданием. Это не было данью формализму или чересчур ретивому солдафонству. Весь опыт армейской и флотской жизни говорил о том, что в трудных условиях соблюдение крепкого порядка и дисциплины, разумно подобранные физические упражнения, внимание к гигиене и к внешней опрятности более всего поддерживают нравственное и телесное здоровье. Стоит поддаться ложной жалости, ослабить требовательность и контроль, дать людям излишний пассивный отдых, и они утратят духовные и физические [119] силы, распустятся, потеряют критическое отношение к себе. Даже вполне посильные задачи станут им не по плечу.

Ведь и в страшных тисках ленинградской блокады выживал, как правило, тот, кто не терял самодисциплины, следил за собой, двигался «через не могу». Таких людей не настигала апатия, безразличие к жизни, влекущее за собой смерть.

У нас, понятно, положение не было столь критическим. Мы, как ни как, получали фронтовой паек. Но и нагрузка на бойцов ложилась немалая. К примеру, матросы в погребах и в перегрузочных отделениях должны были быть готовы в любой момент начать ворочать полутонные снаряды. Большой затраты сил требовало выполнение и других боевых обязанностей. А калорий, получаемых с пищей, было для этого маловато. Потому-то и приходилось особенно придирчиво следить за тем, чтобы жизнь и служба шли в четком ритме, не дающем людям расслабляться.

После бритья и умывания проводился утренний осмотр внешнего вида краснофлотцев. Вслед за завтраком, с которым расправлялись мгновенно, начинался рабочий день. Сначала - приборка и проверка техники, потом - занятия.

Проверив, как командиры отделений начинают вести уроки со своими краснофлотцами, я доставал потрепанный альбом с описанием и чертежами какой-нибудь группы механизмов. Но альбому отводилась вспомогательная роль. Главное - освоить технику, что называется, на ощупь. И тут моими неизменными учителями были старшины-сверхсрочники.

Не один день провел я в башне с Афанасием Ивановичем Тараном - высоким, худощавым старшиной комендоров. Темноволосый, густобровый, он был немногословен, не слишком последователен в объяснениях. Но руки у него были прямо-таки волшебные. Любой механизм он мог разобрать и собрать с закрытыми глазами. С его помощью я почерпнул множество профессиональных тайн, узнал индивидуальный характер и норов каждого узла. Ничего подобного не могло дать ни одно описание.

Афанасий Борисович Чуев помог мне досконально разобраться в башенном электрохозяйстве. Внешне Чуев был полной противоположностью Тарану - маленький, [120 [юркий, округлый, светловолосый. Отличала его и словоохотливость, и способность образно и просто говорить о сложных вещах. Для старшины-электрика такое умение немаловажно. Электричество - штука тонкая. Физические процессы, происходящие в многочисленных двигателях и реле, не увидишь глазом, не пощупаешь руками. Их нужно уметь объяснить.

Еще больше педагогический талант требовался Николаю Ивановичу Покидалову - старшине центрального поста. Находящийся в его заведовании центральный автомат стрельбы представлял совершенную для своего времени электромеханическую счетно-решающую машину, начиненную следящими системами и самосинхронизирующимися передачами. Старшине надо было быть не только отменным знатоком своего сложного хозяйства, но и хорошим наставником, способным готовить надежных специалистов. Такими качествами Покидалов обладал вполне. Эти старшины да еще старшина комендоров первой башни Иван Петрович Поленов очень помогли мне в моих почти ежедневных занятиях. Через месяц-другой я уже свободно ориентировался в большинстве технических вопросов.

Учеба у собственных подчиненных никогда не казалась мне делом зазорным, умаляющим командирский авторитет. Некомпетентность, прикрываемая личиной всезнайства, неизбежно рано или поздно проступает наружу и наносит тяжкий удар по престижу. Другое дело, когда начальник ставит перед подчиненным вопрос так: «Этого я пока еще как следует не знаю, но с твоей помощью хочу узнать не хуже, чем знаешь ты». Обычно тот испытывает и гордость (ведь обратились-то не к кому-нибудь, а именно ко мне!), и уважение к начальнику (понимает важность моего дела и не стесняется поучиться!).

Правда, до сих пор мне не приходилось в такой мере обращаться к заимствованию знаний у подчиненных: техника, с которой я раньше имел дело, была во много раз проще и лучше мне знакома. Теперь же пришлось встретиться с исключительно сложной и разветвленной системой взаимосвязанных устройств. И если я знал систему в целом, если мог даже неплохо управлять ею, то в знании отдельных механизмов и узлов мне, понятно, было далеко до старшин-сверхсрочников. Ведь они по десятку лет занимались своим делом, и подведомственная техника [121] была освоена ими до последнего винтика, до последнего контакта...

Проводились у нас занятия с командным составом и в масштабе дивизиона. На них разбирались разного рода тактические вопросы, анализировались особенности боевых действий противника. Чаще всего практиковались мы в подготовке исходных данных и в управлении огнем. Для этого существовали специальные учебные приборы. Ведь очень важно, чтобы человек, управляющий стрельбой, увидев, куда упали снаряды, или получив об этом доклад, ввел необходимые корректуры мгновенно, не задумываясь. И конечно же, достичь автоматизма в этом деле можно было лишь путем многократных тренировок.

Так текла наша жизнь в первую военную зиму. Несмотря на холод и голод - эти жестокие спутники блокады, мы учились, несли службу. Время от времени звенела рында, гудели ревуны в землянках, возвещая боевую тревогу, и мы разбегались по своим постам, чтобы послать на головы врага две тонны металла в каждом залпе. Для нас это был бой, и, как всякий бой, он требовал высшего напряжения нравственных и физических сил.

На должности первого заместителя командира батареи я пробыл недолго. В конце января Тудера назначили командиром железнодорожного артиллерийского дивизиона. Вместе с Львом Марковичем ушел и комиссар Томилов. Вновь я стал командиром 311-й.

Передний край

Каждое утро нам приносят газеты. Точнее, газету «Боевой залп». Эта маленькая двухполоска Ижорского сектора, издаваемая в Лебяжьем, очень популярна у нас. Флотскую и центральные газеты мы получаем в небольших количествах, а главное, редко и нерегулярно. Иногда доставляют сразу пачку за всю неделю. Ничего не попишешь - блокада. Радио удается слушать не всегда и не всем, А «Боевой залп» хоть и скупо, но аккуратно информирует нас о событиях на фронтах и на всем белом свете. Потому и отношение к этой газете серьезное. [122]

С интересом узнаем мы из нее и о боевых буднях нашего сектора, об отличившихся бойцах и командирах. Хозяйство наше не маленькое, и без газеты трудно было бы знать, чем живет ораниенбаумский пятачок, какие события происходят на нем. А знать хочется. Ведь для нас на пятачке, в «Лебяжьенской республике», конкретно и зримо сосредоточены все черты родной страны, всего того, что находится за огненными линиями фронтов и полосами оккупированных территорий, всего, что выражается в двух емких словах: Большая земля. И потому события местного масштаба наполнены для нас особой значительностью.

Мы хорошо знали таких сотрудников «Боевого залпа», как писатель Лев Успенский, художник Лев Самойлов. Частыми гостями были у нас корреспонденты газеты В. Милютин, Г. Павлятенко и Д. Лизарский. Эти неутомимые журналисты появлялись то на батареях Красной Горки, то у связистов, то на переднем крае среди разведчиков и пулеметчиков. И результатом каждого такого выхода были корреспонденции и репортажи в «Боевом залпе», которые с помощью газетчиков писали краснофлотцы, сержанты и командиры.

Вот что писалось, например, в одной из боевых корреспонденции о вылазке разведотряда Ижорского сектора под командованием капитана Г. В. Комова.

«Скрытно, в маскировочных белых халатах отряд шел по льду залива. Под покровом ночи лыжники незамеченными вышли в тыл противника и к рассвету прибыли в заданный район, где уточнили боевую задачу. Отряд разделился на три боевые группы.

Одну из групп, которой предстояло разгромить вражеский штаб, вел в бой сержант Пушкарев. Краснофлотец Остроминский из состава этой группы ловким броском снял вражеского часового. Завязалась жаркая схватка. Сержант Пушкарев бросил несколько гранат в окно штаба. Фашисты устремились к двери, но брошенная Моисеевым граната настигла их.

Моряки ворвались в помещение штаба, штыком и прикладом добили оставшихся в живых гитлеровцев. По деревне раздавалось громкое «ура». Фашисты, бросая оружие и снаряжение, в панике бежали из деревни.

Политрук Кошкин с другой группой лыжников внезапно атаковал вторую деревню, а сержант Шиманский [123]

со своим отделением уничтожил три дзота вместе с их расчетами. Особо отличился в бою этой группы краснофлотец Климкин.

В результате внезапного налета лыжников было истреблено более ста фашистских солдат и офицеров, уничтожено 5 дзотов, противотанковая батарея и склад с боеприпасами; захвачены трофеи: 6 пулеметов, 7 автоматов, 16 винтовок, ценные документы и письма врага».

Разведотряд, о котором писала газета, был сформирован в сентябре из числа добровольцев. Первая его вылазка за «языком» окончилась неудачей. Группа моряков была раньше времени обнаружена противником. Завязалась перестрелка. Политрук Ковалев, возглавлявший группу, приказал бойцам отходить, а сам остался прикрывать их огнем. Осколком снаряда он был смертельно ранен.

Но разведчики быстро накопили необходимый боевой опыт. Их действия стали искусными и удачливыми. Только во второй половине сентября они произвели свыше десяти успешных вылазок. Не прекращали они своей боевой работы и все последующие месяцы. Их дерзкие рейды за линию фронта вызывали восхищение и добрую зависть батарейцев.

Да, полная каждодневной опасности жизнь переднего края, возможность схватиться с врагом лицом к лицу обладали большой притягательной силой. Ведь подавляющее большинство артиллеристов не видело не только фашистских солдат - живых носителей пришедшего к нам в страну зла, но и тех целей, по которым мы вели огонь. И они не могли представить себе, что бойцы на переднем крае могут завидовать им, хозяевам оружия огромной разрушительной мощи.

Ну, а мне с жизнью на передовой пришлось познакомиться довольно близко. При стрельбе по береговым целям командирам батарей крупного калибра иногда (а среднего калибра - как правило) требовалось управлять огнем с наблюдательного пункта, откуда была видна цель. Иными словами, с переднего края. Это «иногда» у меня случалось довольно часто: при пристрелках реперов и новых огневых рубежей, при стрельбах, проводившихся по важным объектам и потому считавшихся особо ответственными. Наконец, в обязанности командира батареи входило изучение целей, периодическое личное наблюдение [124] за ними. Словом, на передовую мне приходилось выбираться три-четыре раза в месяц и проводить там по нескольку дней.

Обычно «газик» высаживал меня и двух сопровождавших бойцов за полтора-два километра от переднего края, у какой-нибудь лесной тропинки. Дальше шли пешком, через густой лес. Чаща казалась пустынной. Лишь изредка нас останавливали дозоры. Бойцы выглядели худыми, бледными. Некоторым из них, видимо, было трудно передвигаться. Но ни уныния, ни, тем более, обреченности здесь не ощущалось. То тут, то там из глубины фронтового леса до нас доносились разговоры, смех, а то и соленые балтийские шутки морских пехотинцев. Иногда слышалось негромкое, но дружное пение. Мотивы больше звучали бодрые, возвышающие душу.

Но вот мы приближались к опушке, где уже нельзя было двигаться во весь, рост, и обычно без особого труда находили ходы сообщения, ведущие к землянкам и блиндажам корректировочно-наблюдательного поста. Один из них, в районе деревни Каменки, был оборудован на триангуляционной вышке, остальные - на вершинах высоких сосен. Они напоминали гнезда огромных птиц. Но гнезда эти хорошо маскировались, и обнаружить их было делом нелегким. Зато с поста даже простым глазом, без помощи стереотрубы, далеко просматривалась панорама местности, занятой врагом.

Сперва, когда начинаешь только приглядываться, кажется, что кругом безлюдье. Но вот глаз привыкает к снежной белизне. И вот видишь, как вдали блеснуло оптическое стекло. Тут же раздается выстрел. За ним еще и еще. Где-то в стороне раскатываются пулеметные очереди. У изгиба дороги появляются сгорбленные фигуры фашистов в белых маскхалатах, с винтовками и серыми ранцами. Но они тут же исчезают. Дальше виднеется линия окопов с проволочным заграждением перед ними. Изредка вблизи падают мины. С сухими хлопками они поднимают невысокие фонтаны черной земли. Выстрелы постепенно смолкают, и снова воцаряется тишина...

Наблюдать приходилось терпеливо и долго, принимая все меры предосторожности, чтобы не обнаружить себя. Это было нелегко. Коченели руки и ноги. Мучительно хотелось подвигаться, размяться. Но если для меня [125] наблюдениё за целями и управление огнем с этих передовых постов было, все-таки делом эпизодическим, то артиллерийским разведчикам приходилось куда труднее - они несли здесь трехсменную круглосуточную вахту.

Ночью фашисты нервничали. Время от времени пускали они осветительные ракеты, и тогда все вокруг заливалось зеленоватым пронзительным светом, в котором лес выглядел безжизненным и особенно таинственным. Потом то из одного, то из другого места в нашу сторону посылались пулеметные очереди. Шальные пули посвистывали вокруг гнезда, впивались в стволы соседних деревьев.

Тогда из окопов слышалось:

- Фрицы светят, чтоб нам видно было, куда они до ветру бегают!

- Палят со страху, как слепые, а сами еще пуще боятся!

Все-таки противник через какое-то время обнаруживал наши посты, несмотря на всю тщательность их маскировки. Тогда начинался прицельный, методический обстрел из орудий и минометов. Для обнаруженного поста гитлеровцы не жалели боеприпасов. Ведь они прекрасно понимали, чьими глазами он был. Чтобы лишить нашу тяжелую крепостную артиллерию этих глаз, они наводили на пост даже бомбардировщики, а по ночам сыпали с самолетов-разведчиков мины-сюрпризы.

Для защиты от пуль и осколков гнезда на деревьях иногда оборудовались броневыми щитками. Но все-таки, если пост бывал обнаружен, сохранять его не имело смысла - это только повлекло бы неоправданные потери. И артразведчики находили новое место, и уже на какой-нибудь другой сосне или ели появлялось малозаметное гнездо. Всё эти трудности не мешали разведчикам отменно справляться со своим делом. Как ни старались фашисты скрыть от наших глаз свои объекты, такие, например, бойцы, как М. Бобылев, В. Муравьев и П. Щеглов, безошибочно засекали огневые точки, блиндажи и батарей и точно определяли их координаты. После этого пристреливался репер, затем выбирался удобный момент, и на намеченные цели обрушивался шквал двенадцатидюймовых снарядов. Цели после этого исчезали с лица земли...

Кай-то при очерёдном выходе на передний край я столкнулся на лесной тропинке с сержантом в армейской [126] шинели и флотской шапке. Что-то неуловимо-знакомое было в его облике. И тут же я узнал:

- Михаил!

- Петр? - изумленно отозвался сержант.

Это был Михаил Земсков, брат мужа моей сестры Насти. Вот уж негаданной оказалась для нас эта встреча! Обрадовались мы очень. Повидаться на войне со свояком - это значит ощутить дыхание той забытой, неправдоподобно-счастливой мирной жизни, о которой обычно даже не решаешься мечтать. Такие встречи согревают | душу, облегчают фронтовое бытие.

Михаил, оказывается, перед началом войны служил на флоте. А потом стал старшиной-хозяйственником на батарее в бригаде морской пехоты. После той встречи мы виделись с ним не раз, подолгу вспоминая родные места, близких и знакомых.

Случались на передовой и другие встречи. Несколько раз виделся я со своим однокашником лейтенантом Николаем Врачевым. Он командовал береговой батареей, расположенной около деревни Пеники. Врачев был смел и искусен в управлении огнем. Он дневал и ночевал на переднем крае, выискивая цели для своей батареи. Не раз он с большим риском подбирался к самым вражеским позициям.

Батарея крепко досаждала фашистам. Они долго охотились за нет и за ее постами управления. Однажды лейтенант забрался особенно далеко, приблизившись к неприятельским блиндажам на сотню метров. Отсюда он и корректировал огонь, наблюдая за целями. Он не заметил, как солнечный луч предательски блеснул в объективе бинокля. Но для немецкого снайпера этого было достаточно. Раздался выстрел, оборвавший жизнь Николая.

Похоронили Врачева на форту. В момент похорон все батареи Ижорского сектора произвели салют, открыв огонь по врагу. Стреляли и мы по вражеской батарее на Карельском перешейке. Всего было сделано двадцать восемь залпов - по числу лет, прожитых Николаем Николаевичем Врачевым.

Зимой передний край нашей обороны представлял собой замкнутое кольцо. Он проходил не только по суше, но и по льду Финского залива. [127]

Я уже рассказывал, как была оборудована ледовая оборона в инженерном отношении. Но ведь основа любой обороны - это люди, бойцы. Недаром же двухметровая ледяная стена, проходившая в трех-четырех километрах от побережья, имела бойницы, недаром там были созданы огневые точки и утепленные будки, сцементированные замерзшей водой. Все это предназначалось для людей, для их службы на переднем крае. Ежедневно с наступлением темноты или с ухудшением видимости на этом рубеже от каждого боевого участка выставлялось боевое охранение. Чтобы предупредить внезапное нападение противника, на лед выдвигались передовые и разведывательные отряды.

Эту трудную службу в основном несли пулеметные роты. Но в отдельные дни на лед ходили по очереди и артиллеристы береговых батарей. Люди старались одеться потеплей, натягивая на себя все, что возможно. Поверх всего надевали белые маскировочные халаты. Лыжи, винтовки и автоматы были выкрашены бедой краской.

Зимними длинными ночами ветер с воем гнал поземку по отполированной зеркальной глади замерзшего залива. В такие часы не видно было ни льда под ногами, ни неба над головой - все сливалось в сплошном вихре, слепившем глаза, обжигавшем лицо, набивавшем снежную пыль в рукава, под шапку, за воротник. Бывало, ветер валил людей с ног. И не мудрено: его лютую силу умножали холод и голод, единым фронтом выступавшие против бойцов. От несущих дозорную службу требовалась большая физическая выносливость, железная стойкость. На лед мы старались посылать тех, кто был покрепче, у кого организм лучше справлялся с хроническим недоеданием.

Но возможность не попасть в ледовый наряд обычно вовсе не радовала людей. Даже наиболее ослабленные голодом бойцы обижались, когда их освобождали от дозора. Они хотели быть как все и наравне со всеми делить самые тяжкие военные тяготы. Это был вопрос чести, самоутверждения в качестве настоящего военного человека. Таков уж был нравственный климат, утвердившийся на нашей батарее.

Помню, бойцы сами старались оберегать от ледовой службы краснофлотца Володю Николаева. Это был шутник, балагур, заводила, вокруг которого как по волшебству возникало всеобщее веселье. Когда после дозора давался людям отдых, Володя был в особом почете. Ему [128] приходилось часами не выпускать из рук баяна. И люди опасались: «А ну как Володя в дозоре простынет? Со скуки тогда помрем».

Но Володя решительно отвергал всякие поблажки. Свой дар быть душой веселья он не считал особой привилегией. И удержать его на берегу не удавалось. Вместе со всеми он шел на лед, сея и там искры хорошего настроения.

Служба на льду не была пустой формальностью. В том, что враг не упустит удобного случая проникнуть на пятачок со стороны залива, мы убеждались не раз.

Как-то в дозоре находился краснофлотец Воробьев. Он хорошо замаскировался и напряженно вглядывался и вслушивался в ночную тьму. Вдруг он различил впереди неслышно скользящие тени. Боец замер, стараясь слиться со снегом. Неужели показалось? Нет! Вот одна фигура, вторая... пятая... десятая. Притаившийся Воробьев старался подпустить их как можно ближе. Наконец, они совсем рядом. И тогда краснофлотец вскочил, направив на них автомат:

- Стой! Руки вверх!

Неожиданность оказалась на стороне Воробьева. Растерявшиеся солдаты противника остановились и подняли руки. В свете выплывшей из-за туч луны каждому казалось, что именно в него направлено беспощадное дуло автомата.

Вскоре подоспело подкрепление, и вся группа неприятельских лыжников была отконвоирована на пятачок.

Был и такой случай. В дозоре стояли младший сержант Кремский и краснофлотец Кушнир. Северный ветер Кружил вьюжные хлопья, вздымал снежную пыль. Жгучий мороз леденил кожу, забирался в теплые рукавицы. Но все это не помешало им заметить трех человек, пробиравшихся к нашему берегу. Услышав окрик, требующий остановиться, они послушались и тут же принялись объяснять на чистом русском языке:

- Мы свои! Были в плену, а теперь сбежали и идем к нашим.

Разумеется, Кремский и Кушнир не отпустили их на все четыре стороны. Задержанные были доставлены в штаб. А там без труда удалось установить, что все трое - вражеские лазутчики.

Такие происшествия быстро становились известны [129] всем, кто нес службу на льду. Об этом заботился наш новый комиссар старший политрук Федор Васильевич Кирпичев - мой сослуживец по 211-й батарее, недавно назначенный к нам. О всех случаях соприкосновения с противником, о фактах высокой бдительности и находчивости ижорцев он сообщал на инструктажах агитаторам, советуя, как лучше рассказать об этом товарищам. И беседы агитаторов немало влияли на боевое настроение людей, на осознание ими своей роли в ледовой обороне.

Кстати сказать, оборона наша не была пассивной. Во второй половине зимы начала действовать разведывательная группа в 11 человек, которая ежедневно обследовала ледовое поле в районе мыса Ино. Задача группы состояла в том, чтобы своевременно обнаружить скопление войск противника и тем самым предупредить внезапное нападение на форт.

Возможность такого нападения была вполне реальной. Несколько раз за зиму на форту объявлялась тревога, и нам приказывали изготовиться к ведению плановых огней по замерзшему заливу. Всякий раз повод для этого был основательный. То две роты противника появились на льду в районе Петергофа, то где-то замечалась концентрация вражеских сил. Но неприятель, надо полагать, был достаточно осведомлен о состоянии и качестве нашей ледовой обороны. И за всю зиму он так и не рискнул начать настуцление со стороны залива.

Мне время от времени приходилось отправляться на проверку несения службы на ледовом переднем крае. Как-то собрались мы в путь втроем - я и двое краснофлотцев. Над заливом бушевала вьюга. Тяжело было двигаться против ветра, норовившего сбить с ног. С трудом пробивались мы от одной покрытой ледяным панцирем будки к другой.

Вот очередная будка. Голос дозорного: «Стой! Кто идет?» Пароль. Отзыв. И мы уже в помещении. Здесь приятно излучает тепло раскалившаяся печурка. Вокруг - пять отдыхающих бойцов из состава дозора. Мы присели рядом с ними. Краснофлотцы закурили. Завязался неторопливый разговор.

Вдруг раздалось яростное шипение - будто на горящие дрова плеснули водой. От неожиданности мы повскакали с мест. Помещение стало быстро наполняться [130] дымом, а печка на наших глазах начала медленно опускаться под ледовый пол. В будке сделалось темно и душно. Кто-то коротко вскрикнул:

- Тону!

Мы повыскакивали наружу. Я пересчитал людей. Все были целы. На сердце стало легче. Теперь мы могли спокойно, и даже с шутками, разобраться во всем происшедшем.

Собственно, ничего сверхъестественного не случилось. Тяжелая чугунная печка стояла прямо на льду. Топили ее усердно, она прокалилась сверху донизу, и лед в конце концов не выдержал, подтаял. А в темноте один из бойцов шагнул в образовавшуюся прорубь и чуть было не отправился вслед за печкой. Что ж, оставалось удивляться, что ничего подобного не случалось раньше.

После этого подо всеми печами в будках были сделаны специальные теплоизоляционные подставки из дерева и кирпича, и потерь в печках мы больше не имели...

Таким был наш передний край на льду финского залива.

Дни становятся светлее

22 февраля, в канун Дня Красной Армии, в Ленинграде состоялся слет фронтовых снайперов. На слет собрались самые искусные и отважные стрелки. У некоторых на счету было по сотне и более уничтоженных гитлеровцев. Ездили туда и представители от Красной Горки.

Снайперское движение в Ижорском секторе стало разворачиваться незадолго до моего прихода на пятачок. Тогда по рекомендации политотдела на партийных и комсомольских собраниях батарей, рот и дивизионов всесторонне обсудили, какие имеются возможности в подразделениях для подготовки сверхметких стрелков и как эти возможности лучше использовать. Потом на форту были созданы две снайперские группы, состоявшие из добровольцев, обладавших необходимыми для этой сложной боевой профессии данными. В одну группу вошли бойцы из пулеметной роты и батарей, и возглавил ее лейтенант М. Бяков. Другая группа под командованием лейтенанта В. Жашкова состояла из представителей 147-го отдельного морского стрелкового взвода. Появились и другие, [131] более мелкие группы в разных частях и подразделениях сектора.

Наиболее настойчиво в снайперы просились те, кто имел к фашистам личные счеты и искал выход чувству праведной мести. Как правило, это были люди практической складки, имевшие потребность своими глазами видеть результаты своего труда. Ведь сидя в башне или в снарядном погребе, трудно было представить себе, какой урон противнику нанесли посланные при твоем участии залпы.

- Я только начал мстить врагу, - говорил, например, младший сержант Новокшенов, бывший до этого неплохим комендором. - Фашист сжег нашу деревню, а сестренку угнал в Германию. За все это я должен своими руками уничтожать гадов.

Такой ход мыслей был характерен для большинства отобранных в снайперские группы бойцов. Прежде чем получить в постоянное пользование винтовку с оптическим прицелом, все они прошли предварительную подготовку и специальные тренировки. Лишь после этого посвященные в снайперы моряки вышли на передний край, в район боевых действий.

За тем, как воюют снайперы, на форту следили. Ими гордились. Об их делах мы узнавали со страниц «Боевого залпа». Вот как писал об одном из повседневных эпизодов снайперской работы краснофлотец Ледин:

«Снаряды захватчиков со свистом проносились над нашими головами, пробивая лед болота в ста метрах от нас, и глухо рвались в глубине, поднимая фонтаны грязи и обломки льда.

- Ну, Вечеров, - сказал я своему напарнику, - гляди теперь в оба.

И не ошибся. Фашисты смелеют при грохоте своей артиллерии. Они стали бегать по траншеям чуть ли не во весь рост. Мы этим и воспользовались. Четыре гитлеровца упали, сраженные нашими пулями. Остальные укрылись в блиндаже. Теперь враг обрушил весь свой огонь на нас.

- Какая нам честь, - засмеялся Вечеров, - за каждую нашу пулю фрицы тратят десятки снарядов.

Сплошной грохот стоял вокруг нас. Обоих засыпало землей. Но уходить с удобной позиции не хотелось. Противник, выпустив около 80 снарядов, прекратил огонь. [132]

Мы протерли стекла оптических прицелов и вновь стали выслеживать врага.

Гитлеровцы, решив, что покончили с нами, опять стали выползать из своих блиндажей. Я выстрелил. Фашист упал. Второго прикончил Вечеров. Еще 30 снарядов разорвалось вокруг нас. К этому времени уже стемнело. Сидеть в засаде больше не имело смысла. Мы с Вечеровым покинули позицию. Всего в тот день мы уничтожили восемь фашистов и заставили врага израсходовать более сотни снарядов».

Конечно, не каждый день оказывался таким удачным. Бывали дни и вовсе пустые, когда не удавалось увидеть ни одного фашиста. А бывали и такие, как 8 декабря, когда группа Михаила Бякова уничтожила 12 гитлеровцев: сам Бяков и командир отделения Заборовский- по три, а краснофлотцы Ледин, Свячев и Вечеров - по два.

Забегая вперед, можно сказать, что обе наши снайперские группы оправдали возлагавшиеся на них надежды. Когда полтора года спустя снайперы вернулись к своим прежним боевым обязанностям, на счету группы Жашкова числилось 372 истребленных фашиста, а у группы Бякова - 269. Бяков уложил 24 вражеских солдата и офицера. Чемпионом оказался Ледин, уничтоживший 43 гитлеровца.

После слета снайперов в Ленинграде и среди артиллеристов стало набирать силу снайперское движение.

Снайпер - в буквальном переводе с английского, - это стрелок, без промаха бьющий в лет бекасов. Снайп - бекас - трудная для охоты птица. Она невелика, летает низко, очень быстро и резко меняет направление полета. Поэтому искусный бекасиный охотник и сверхметкий стрелок получили у англичан права синонима. В первую мировую войну это слово попало и в наш военный лексикон. Попало и прижилось, потеряв свой первоначальный смысл. Иначе артиллеристу было бы просто обидно слыть снайпером - человеком, стреляющим из пушки по воробьям, то бишь по бекасам.

Но мы не углублялись в лексические тонкости. Достаточно было того, что это иноземное слово прочно срослось со своим новым содержанием и звучало гордо. Быть снайпером, значило быстро и точно готовить исходные данные для стрельбы, затрачивать минимум снарядов на пристрелку, стремясь поразить цель с первого же залпа. [133]

Мы, то есть я, комиссар Кирпичев, помкомбата Пономарев, командиры башен Макаров и Мельник, собрались и в предварительном порядке обсудили, как нам повести борьбу за то, чтобы наша батарея получила право называться снайперской. Ведь мы же были самым совершенным на форту огневым подразделением, сочетавшим наивысшую мощь орудий с наилучшей броневой защитой, обеспечивавшей высокую живучесть боевой техники. Недаром в обиходе 311-ю батарею называли флагманской. И разве могли мы остаться в стороне от движения за снайперский артиллерийский огонь?

Свои соображения мы решили вынести на обсуждение партийного собрания. И, как всегда, не ошиблись, обратившись за советом к коммунистам. На собрании было высказано много дельных предложений, направленных на дальнейшее повышение меткости стрельб. Прежде всего они касались улучшения одиночной подготовки, совершенствования слаженности расчетов и боевых постов.

Лозунг «Бороться за снайперскую батарею!» подхватили комсомольцы. А вскоре у нас не было бойца, не увлеченного этой идеей.

Перво-наперво мы стали полнее и точнее учитывать метеорологические данные при подготовке к стрельбе, тщательнее отбирать снаряды по их весовым показателям, а заряды по партиям. С большей точностью стал определяться и износ каналов стволов, для чего периодически производилось специальное инструментальное измерение.

Нельзя сказать, что всем этим мы не занимались раньше. Но занимались не столь регулярно и взыскательно, как теперь. Считалось, что каждый из этих факторов сам по себе малосуществен и не в силах ощутимо отразиться на меткости стрельбы. Однако при более обстоятельном анализе, где первую скрипку сыграл Михаил Мельник - наш лучший математик, мы увидели, что определенная совокупность неблагоприятных факторов способна заметно снизить точность огня. И такое стечение обстоятельств надо было исключить начисто.

Словом, к подготовке исходных данных для стрельбы мы стали относиться с удвоенным вниманием.

Другой, не менее важный вопрос был связан с организацией артиллерийской разведки и изучением целей. Чтобы надежно и с наименьшим расходом снарядов поразить [134] наземную цель, требовалось безошибочно знать ее характеристику и положение на местности. Всякая неточность здесь могла сказаться на результатах. А полностью предупредить такие неточности было особенно трудно.

Дело в том, что организация артразведки на форту находилась пока что не на высоте. Сеть ее была еще недостаточной, тесной связи и взаимодействия с армейскими артразведчиками у нее не было. Работа централизованного пункта сбора донесений при штабе форта только налаживалась. Но все эти недочеты находились за пределами нашего влияния. Тут уж командование батареи ничего поделать не могло. Но это не означало, что мы вправе были сидеть сложа руки и ждать общего улучшения дела.

На каждую цель, входившую в сектор обстрела, мы заводили специальное описание - так называемый паспорт. Паспорт такой, например, цели, как вражеская батарея, должен был содержать в себе следующее: ее координаты, калибр и дальность стрельбы, активность, с которой она действует, какими снарядами и какой район больше всего обстреливает, ее обычный темп стрельбы и результативность огня, инженерное оборудование огневой позиции, дистанцию до нее и азимут, порядковый номер, под которым у нас числится эта цель, я еще ряд других, менее существенных сведений. Подобные же паспорта составлялись и на узлы дорог, узлы связи, штабы, наблюдательные посты, огневые точки. И в наших силах было добиваться наибольшей точности и подробности этих паспортов.

Я и другие наши командиры стали чаще выходить на передний край. Мы обстоятельнее выспрашивали артразведчиков, а главное, с еще большим вниманием сами занимались изучением целей.

Наконец, необходимым условием меткой стрельбы было боевое мастерство каждого номера расчета. Мы постарались повысить качество нашей учебы, добиваясь, чтобы любой боец не только отлично знал технику и сноровисто действовал на своем месте, но овладел смежными специальностями.

Особенно большое внимание было обращено на работу расчета центрального поста - мозга батареи. Впрочем, этот небольшой воинский коллектив не доставлял нам особых хлопот, хотя и обслуживал он сложнейшую по тому [135] времени технику, обеспечивая самым непосредственным: образом высокую точность огня. Ведь возглавляли центральный пост такие мастера своего дела, как старшина Николай Покидалов и командир отделения сержант Владимир Белоусов.

О Покидалове я уже говорил. Белоусов тоже заслуживает того, чтобы сказать о нем подробнее. Он был представителем целой династии, связавшей свою судьбу с Красной Горкой. Дед его, Семен Ипполитович Алексеев, был призван на Балтийский флот в 1903 году и попал на только что построенный крейсер «Аврора». С крейсером совершил он переход вокруг Европы и Африки в Тихий океан, прошел через ужас и позор Цусимы, вернулся на Балтику. В 1917 году его перевели с «Авроры» на Красную Горку. Здесь, на форту, он и прослужил до 1924 года.

Отец Владимира, Михаил Николаевич Белоусов, начал службу в 1909 году, и тоже на Красной Горке. Пришлось ему участвовать в строительстве Ижорской железной дороги от Ораниенбаума до форта и в возведении береговых батарей. Пробыл он здесь пять лет, до начала первой мировой войны. Отсюда отправили его на фронт. И лишь когда отгремели бои гражданской, вернулся в полюбившиеся места, на Балтийский берег, в поселок Лебяжье.

С сорокового года служил на форту и брат Владимира - Борис. Был он старшиной электриков на прожекторе. С этой должности потом ушел добровольцем в морскую пехоту, участвовал в боях, завершившихся снятием ленинградской блокады, да там и сложил свою голову.

Ну а сам Володя Белоусов превосходно освоил сложный комплекс приборов центрального поста, стал отличным специалистом. Обладал он и хорошими командирскими, организаторскими качествами. Знали его на батарее и как настоящего коммуниста, отдававшего много сил общественной, работе. И вполне закономерным был его дальнейший путь. На третьем году войны Белоусова направили в училище береговой обороны. Завершив ускоренный курс обучения, он лейтенантом вернулся на Красную Горку.

Да, с такими помощниками борьба за снайперскую батарею обещала увенчаться успехом.

А пока мы с радостью замечали, что зима идет на убыль. И хоть март в том году пришел холодный и [136] вьюжный, хоть редко баловало нас солнце, дни стали заметно светлее и длиннее. Появились и другие приметы скорой весны, чисто, так сказать, хозяйственные.

Как-то командиров и политработников Красной Горки собрали на очередное совещание. Владимир Тимофеевич Румянцев, сделав небольшое вступление, предоставил слово Георгию Федоровичу Гошу - новому комиссару 1 форта, сменившему на этом посту Крылова. Он проинформировал нас о том, какие намечены меры для улучшения питания личного состава. С наступлением весенней погоды планировалось начать посадку овощей в расположении дивизиона, а также организовать рыболовные бригады и бригады по заготовке щавеля, а впоследствии и грибов с ягодами. Тут же заместителю командира форта по хозяйственной части капитану Д. Е. Москаленко и другому хозяйственнику - лейтенанту П. А. Панченко было дано распоряжение приступить к подготовительной работе.

Затея была не шуточной. Она сулила дать весомую добавку к нашему скудному блокадному рациону. Такая перспектива обнадеживала, по-настоящему радовала. Ведь мысли о еде, о возможности получше питаться занимали достаточно много места в наших головах. Иммунитет против голода не вырабатывался.

Но не только эти приятные заботы возвещали приближение весны. На форту словно бы стало светлее от ярких девичьих лиц, которые теперь все время попадались нам на глаза. У нас появилась первая большая группа девушек-краснофлотцев.

Начиная с осени минувшего года Красная Горка не раз провожала добровольцев на сухопутные фронты. Как я уже говорил, недостатка в добровольцах не было - стоило лишь подать команду. И такая команда время от времени подавалась. Это означало, что где-то дело обстоит худо, хуже, чем у нас. И командиры начинали изыскивать внутренние резервы - какие посты можно частично оголить без ущерба для решения наших главных задачу где два человека могут справиться за троих, один - за двоих.

Вначале с форта ушли довольно большие группы артиллеристов в бригады морской пехоты, сражавшиеся под Ленинградом. А потом еще и еще к командованию [137] форта поступали запросы: «Можете ли, товарищи, поделиться людьми? Взвесьте свои возможности. Очень нужно!» И снова артиллеристы и пулеметчики, электрики и механики, коки и строевые уходили кто под Москву, кто на другие участки великой битвы. Но с каждым разом все труднее удавалось находить «излишки» в подразделениях. Всего с форта ушло свыше трехсот человек. Дальнейшее изыскание «внутренних резервов» могло обернуться латанием тришкиного кафтана.

А ведь были у нас еще и потери в людях - от вражеского огня, от голода и вызванных им болезней. Одни попадали в лазарет. Других отправляли на поправку здоровья во фронтовой дом отдыха, который все-таки удалось создать в Лебяжьем (не зря об этой перспективе говорил мне капитан Филимонов, из рук которого получал я назначение на форт!). В доме отдыха истощенных людей ставили на ноги за счет невесть каким путем усиленного питания.

Одним словом, решение Военного совета направить в Ижорский сектор девушек, пожелавших служить на флоте, пришлось как нельзя кстати. Оно дало нам возможность заделать наиболее чувствительные прорехи и даже быть готовыми выделить еще некоторое число добровольцев для фронта.

Девушки были распределены между частями и подразделениями сектора и форта. Ими в основном комплектовались роты связи, подразделения связи дивизионов и батарей, штабы, службы обеспечения, госпитали и лазареты. Девушками укомплектовали и все расчеты в одной из зенитных батарей.

Пополнение требовалось как можно быстрее ввести в строй, обучить его азам военных наук. Ведь вначале эти краснофлотцы отличались от своих гражданских подруг только формой матросского образца. Бойцами они еще не были.

Командование форта распорядилось выделить для общевойсковой подготовки девушек лучших методистов и воспитателей. У нас на батарее эту женскую группу возглавил старшина Иван Петрович Поленов. Ученицы у него оказались способные. Их отличала серьезность, добросовестность, большое желание скорее освоиться со своим новым положением.

Артиллеристы поначалу относились к девушкам с дозой [138] иронии: «Тоже, мол, бойцы в юбках, эрзац-матросы». Хрупкие, нежные, они казались совершенно не приспособленными к суровой воинской жизни и боевой работе. Но нельзя было не заметить и того, что женское общество облагораживающе подействовало на мужской коллектив. До этого на Красной Горке женщин было совсем немного. Да и к тем привыкли, почти не замечали их. А теперь грубоватые артиллеристы стали воздержаннее на язык, на убыль пошло сквернословие. Многие начали тщательнее следить за своей внешностью, чище и чаще бриться. Такого эффекта не смог бы достичь и самый строгий старшина. Даже голод вроде бы стало переносить легче.

По окончании начального обучения мы стали расписывать девушек по боевым постам. Помню, как бунтовали Тамара Агафонова, Сима Ширманова и Октябрина Никитина, когда узнали, что их назначают телефонистками. Эта работа казалась им слишком прозаичной, недостаточно боевой. Но приказ есть приказ, и им пришлось подчиниться. Вскоре же, после участия в нескольких стрельбах, они почувствовали значимость своего дела, его истинно боевое назначение. И они ни разу не дали повода упрекнуть себя в недостаточной внимательности или нечеткости в работе.

Не менее быстро и уверенно вошли в строй и наши радистки. Вера Беликова, Аня Карнизова, Вера Киреева и Оля Сапрыкина бесперебойно обеспечивали радиосвязью управление огнем.

В отношении бойцов к девушкам наступил новый этап. До сих пор они смотрели на них как на молоденьких представительниц противоположного пола. Теперь же они видели в них и быстро приобретавших квалификацию специалистов, соперничество с которыми не всегда было в пользу мужчин. Это и подтягивало краснофлотцев, и повышало их уважение к своим сослуживицам.

Окончательному утверждению боевого женского авторитета послужил такой случай.

Как-то ранним солнечным утром со стороны залива на бреющем полете на форт ринулся самолет. Заметили его вовремя, но сначала значения этому не придали, посчитав, что это свой истребитель возвращается с боевого задания. Но вот на его крыльях отчетливо обозначились черные кресты. Казалось, момент упущен: слишком [139] поздно обнаружена ошибка и открыть огонь по нему не успеют.

Но тут, сотрясая резким звуком утренний воздух, грянул дружный залп. Около самолета возникли белые хлопья разрывов. Это заговорила девичья батарея. Еще залп, другой... И вот самолет стал быстро терять высоту. Густой шлейф черного дыма вырвался из его брюха. Коснувшись верхушек сосен, он со свистом врезался в землю на поляне за первой заставой.

Весь форт ходил смотреть на сбитый самолет-разведчик. Героями дня, конечно, были зенитчицы. Их восторгу и ликованию не было предела.

Девушки стали полноправными и признанными членами нашего боевого коллектива - ореол зенитчиц распространился на них всех. Но это не означало, что моряки по отношению к ним утратили мужскую галантность. Люди оставались людьми. У них возникали чувства, и порой весьма серьезные, которым ни в какой мере не могла помешать война. Когда окончились бои, на Красной Горке был заключен не один счастливый брак.

Но это произошло гораздо позже. А пока мы с нетерпением и неясными надеждами ждали первой военной весны - весны сорок второго года... [140]

Дальше