Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Глава вторая.

Хмурая осень

Мы еще вернемся!

Небо хмурилось. Шквалистый ветер гнал на острова полосы дождя вперемежку со снегом, так рано появившимся в этом году. Но я не досадовал на непогоду. То, что сообщили нам сейчас, настолько удручило меня, что невозможно было думать о чем-либо другом.

Войдя в землянку, я расстегнул мокрую шинель и тяжело опустился на стул. Память в подробностях воскресила все события сегодняшнего утра. Началось оно с вызова к коменданту сектора.

Когда собрались все командиры подразделений, полковник Румянцев поднялся и глухим голосом произнес:

- Товарищи, я собрал вас для того, чтобы объявить директиву, которую сегодня ночью доставил представитель штаба флота. Нам предписывается к восьми ноль-ноль двадцать девятого октября подготовить личный состав и материальную часть к эвакуации в Кронштадт. Обстановка под Ленинградом сложилась тяжелая. Противник вышел к Петергофу и Пулковским высотам, а на Карельском перешейке он остановлен на старой государственной границе. При такой обстановке занимаемые нами острова оказать существенной помощи Ленинграду уже не могут. Поэтому Верховное Главнокомандование приняло решение об эвакуации Выборгского и Гогланд-ского укрепленных секторов для сосредоточения сил непосредственно под Ленинградом. [55]

Потом полковник в общих чертах определил порядок эвакуации.

- Главное,- сказал он, - все подготовительные работы провести исключительно скрытно, чтобы противник ни о чем не догадался. Гарнизон Бьёрке будет производить погрузку в районе нового причала. Для прикрытия эвакуации выделяется одна шестидюймовая батарея, первый батальон пятой бригады морской пехоты и сводный отряд моряков.

Таким же образом задачи были поставлены гарнизонам Тиуринсари и Пийсари.

- На подготовку к эвакуации вы имеете двое суток, - заключил Румянцев. - Это и мало, и много. При хорошей организации дела управиться можно вполне. Командиры боевых участков сообщат вам детальный план работ.

Затем нас, бьёрковцев, собрал Крючков и уточнил наши задачи.

Трясясь на полуторке до огневой позиции, я пребывал в подавленном состоянии духа. Приказ есть приказ, думалось мне, и обсуждать его не приходится. Но, с другой стороны, добровольное оставление островов никак не укладывалось в голове. Ведь мы могли бы еще держаться и держаться.

Эти же мысли не покидали меня и в землянке. Как я скажу об эвакуации бойцам? Как посмотрю им в лицо? Ведь с самого начала мы приучали их к мысли, что наш долг - стоять до конца. И люди прониклись этим убеждением. Выходит, мы говорили им одно, а на деле получается совсем другое.

И еще. До сих пор мы узнавали об отступлении армий и фронтов, испытывая недоумение и боль, с трудом свыкаясь с совершенно непредвиденным ходом войны. Но победы в каждом огневом поединке внушали нам веру в свои силы. Мы и других мерили своей меркой, полагая, что любая часть Красной Армии подготовлена не хуже нас. Казалось, вот-вот кончатся какие-то там неурядицы - то ли мобилизационные, то ли организационные, новые военачальники, поставленные на место многих старых, наведут порядок, и ход войны резко изменится, все станет на свои места. А вместо этого мы должны без боя покидать острова, оставляя с таким трудом и так надежно [56] созданную оборону. Что же, выходит враг сильнее, на его стороне не только тактическое преимущество?

От этой мысли стало тоскливо и тошно. Привычный мир, который я видел через призму наших островных и батарейных дел, рушился.

Стряхнув с себя минутное оцепенение, я встал. Нет, распускаться нельзя! Борьба не кончена. Она придет к тому логическому завершению, в котором мы не сомневались с самого начала. Сколько бы на это ни потребовав лось времени! И веру в это, вытекающую из всего нашего мировоззрения, не сломить.

Подойдя к этажерке, я взял томик Ленина и на чистом листе написал: «Оставляем остров непобежденным. Мы скоро вернемся, и вы, фашисты, дорого нам за все заплатите. Лейтенант П. Мельников. 27 октября 1941 г.».

Книгу я оставил на столе и быстро вышел из землянки. Время не ждало. Впереди было много, очень много работы.

Бойцы, выслушав сообщение об эвакуации и о стоящей перед ними задаче, расходились с понурыми головами. Герасимов сказал мне вполголоса:

- Никогда не мог представить, что нам придется отсюда уходить. И что это будет так трудно. Наверное, «под давлением превосходящих сил противника» и то было б легче.

- Мы солдаты, комиссар. Начальству виднее. Значит, утешимся тем, что все это на пользу делу. Может быть, с этого отступления начнется наше наступление под Ленинградом.

Убеждать другого человека все-таки было легче, чем самого себя.

Артиллеристы сразу же взялись за дело. Нам предстояло демонтировать орудия и вручную доставить их вместе с боеприпасами к новому причалу. Спать в эту ночь не пришлось. Под руководством неутомимого Женаева и старшины комендоров Кубякова огневой взвод трудился не покладая рук.

- А ну, качнем! - звучало над огневой позицией. - Раз-два, взяли! Еще взяли!..

Невольно вспомнилось наше прибытие на Бьёрке. Тоже работали вот так... Нет, совсем не так, совсем все не похоже! И даже погода подчеркивала это. Тогда была весна, теперь - мрачная осень. [57]

Работать приходилось с соблюдением всех мер маскировки. Едва появлялись разведывательные самолеты, все люди укрывались в лесу. Это замедляло работу, а срок и без того был жесткий. Соседняя батарея периодически вела огонь то по Койвисто, то по неприятельским батареям. Ей предстояло стрелять до самого конца, после чего взлететь на воздух. Отлично там справлялись с делом лейтенанты Ф, Юдин и И. Бутко. Била по заранее разработанному режиму и одна подвижная 45-миллиметровая пушка, часто меняя позиции. Ночью стреляли по материку и пулеметчики. Одним словом, делалось все, чтобы противник не догадался о нашем решении покинуть острова.

Срок погрузки на буксиры и баржи передвинули на сутки. Таким образом, грузиться нам предстояло в ночь на 31 октября. Но из-за тумана суда ночью не смогли подойти к причалу. Они ошвартовались, лишь когда рассвело. Заранее разработанный план затрещал.

Погрузка началась в полдень. Понятно, что никто из артиллеристов не имел достаточного опыта в выполнении такой работы. Суда не были приспособлены для приема техники с необорудованного побережья. И к 18 часам, когда погрузка по плану должна была быть закончена, на пирсе и около него лежала чуть ли не половина увозимого имущества.

Работы продолжили на два часа. Но и к 20 часам им не было видно конца. Прибавили еще два часа.

В 21 час, высветив черные контуры сосен и берез, на острове прогремел мощный взрыв. Мы оглянулись в тревоге. Что бы это могло значить? Через несколько минут все уже знали, что назначенный на 3 часа ночи взрыв командного пункта дивизиона произошел преждевременно. Начальник инженерной службы острова военинженер 3 ранга Молчанов, руководивший подрывными работами, допустил какую-то оплошность. То ли он ошибся с установкой времени в часовом механизме мины, то ли оказалась неисправной взрывная машинка. Об этом теперь можно было только гадать: Молчанов погиб во время взрыва. С ним погибли два командира и несколько краснофлотцев.

Бетонная башня перестала существовать. Управление батареями и подразделениями, прикрывавшими эвакуацию, нарушилось. Замолчали орудия. «Ну, - мелькнула [58] мысль, - теперь враг поймет, что у нас тут происходит». Но замешательство людей, посылавших в неприятеля последние залпы, через несколько минут прошло. Снова загремел орудийный гром. Противник так ни о чем и не догадался.

С погрузкой техники не управились и к 22 часам. Поступил приказ: «Все, что не успели погрузить, вывести из строя. Начать посадку людей».

Теперь наступила самая горячая пора для меня. На время эвакуации я был назначен комендантом пункта посадки. Люди начали занимать места на судах. Время от времени близ причала с грохотом разрывались снаряды. Противник-то ведь знал о приходе к острову судов и не без основания полагал, что они что-то грузят или выгружают. Но неприятельские залпы падали с недолетом и не причиняли нам вреда.

Около часу ночи прогремели взрывы на шестидюймовой батарее, и она замолчала навсегда. Вскоре ее расчеты появились на причале. Последние защитники Бьёрке поднялись по сходне на баржу. Пошел и я вслед за ними. В 1 час 30 минут 1 ноября суда снялись со швартовов и взяли курс на Кронштадт.

Я стоял на палубе и смотрел, как таяли во тьме смутные очертания острова. Выл штиль. Медленно падали крупные хлопья мокрого снега. И хоть усталость валила с ног, спускаться вниз не хотелось. В памяти я перебирал все, что было связано с более чем двухлетним пребыванием на Бьёрке. И не мог вспомнить ничего плохого, отягощающего душу. Наверное, если не считать месяцев войны, время, что прожил я тут, было самым счастливым в моей жизни.

Я полюбил Балтику - немного хмурую, не очень постоянную, но по-своему величественную и красивую. Полюбил своеобразную островную жизнь. Во всех этих чувствах не последнее место занимала гордость наследника: ведь в этом углу Балтийского моря впервые стал на ноги и заявил о себе российский флот. Здесь гремели славные битвы. Отсюда, из Финского залива, уходили в первые кругосветные плавания русские корабли. И наш старик Бьёрке еще в середине прошлого века принял на свою землю русские орудия.

Во время Крымской войны здесь и на соседних побережьях стояла легкая батарея 13-й артиллерийской бригады. [59]

До того как бригада перебралась из-под Севастополя на юг Финляндии, в ней служил Лев Николаевич Толстой. Одним из взводов 13-й батареи, расположенной как раз на Бьёрке, командовал отец академика Алексея Николаевича Крылова - нашего выдающегося современника, кораблестроителями математика. Именно этот взвод отразил попытку английской канонерки высадить на остров десант.

Позже, во время первой мировой войны, на Бьёрке появились батареи крепостной артиллерии среднего и крупного калибра. Тогда эти наши предшественницы надежно прикрывали подходы к Выборгскому заливу и вход в Бьёрке-зунд. Их военная судьба сложилась не так, как у нас...

Но вступив в дебри аналогий, я почувствовал, что почти сутки ничего не ел. Спустившись в кубрик и перекусив, тут же лег на свободную койку. Три бессонные, полные напряжения ночи давали о себе знать. Последней моей мыслью было, что, даже если баржа пойдет ко дну, я все равно не проснусь. Поэтому только утром узнал я, что с берега нас безрезультатно обстреливали батареи, что из Бьёрке-зунда к нам пытались приблизиться два торпедных катера, но сопровождавший нас малый охотник отогнал их своим огнем.

Поднял меня шум воздушной тревоги. Уже рассвело. Мы находились на траверзе Шепелевского маяка. У зенитных пулеметов на судах стояли расчеты, изготовившись к стрельбе. Но стрелять не пришлось. Когда самолеты, принятые за вражеские, приблизились, оказалось, что это наши истребители, прилетевшие сопровождать неповоротливый конвой до Кронштадта.

При входе на Красногорский рейд мы заметили на северном берегу залива яркую вспышку. Через несколько секунд по левому борту, с недолетом, поднялись высоченные столбы всплесков. Это пытался достать нас своим огнем форт Ино. Тут же заговорил южный берег. Ударил форт Красная Горка. Над головой у нас прошелестели двенадцатидюймовые снаряды. Противник замолчал.

Вскоре на востоке из серой хмари возникли очертания купола кронштадтского собора и маячных башен. А потом стали различимы одетые в бетон насыпные островки фортов. Они стояли, как корабли на мертвых якорях, обдуваемые ветрами всех румбов, исхлестанные брызгами [60] волн. Если б глянуть на них с высоты птичьего полета, они бы представили собой дугообразную цепочку, прикрывавшую с моря остров Котлин и Ленинград. Выражение «огневой щит Ленинграда» как нельзя больше соответствовало их расположению и назначению.

На палубе столпились все командиры-артиллеристы, идущие на нашей барже. Никто не хотел пропустить торжественные минуты встречи с Кронштадтом, с которым едва ли не у каждого были связаны воспоминания о месяцах и годах предвоенной службы. Вон слева виден форт «К», куда я водил расчеты 228-й батареи на первые тренировки. Северо-восточнее - форт «Р», куда я попал после училища.

- А помните, как жили на фортах до войны? - произносит кто-то сочным баритоном. - Порядок во всем - корабельный. В кают-компании - накрахмаленные скатерти. В обед собирались все ко времени и ждали, когда появится командир. Тогда уж начальник штаба приглашал всех к столу. И не дай бог, опоздать или сесть не на свое место...

Сейчас эти воспоминания вызвали задумчивые усмешки: последние месяцы мы наспех ели из алюминиевых мисок, иногда прямо на огневой позиций и в самое неурочное время.

Когда суда ошвартовались у причалов Кронштадта, началась разгрузка. Особенно тщательно учитывались снаряды с зарядами и продукты. Грузили их прямо на машины и сразу же везли на батареи.

Непрерывный орудийный гром, к которому мы привыкли у себя на островах, прокатывался и над Кронштадтом. Линейный корабль «Марат» с оторванным носом стоял у причала Усть-Рогатки и бил из уцелевших башен, посылая двенадцатидюймовые снаряды куда-то в сторону Стрельны. Стреляли батареи и каких-то фортов.

Наконец мы сошли на стенку и двинулись к флотскому экипажу, где нам предстояло переформирование.

Город заметно изменился. Тут и там виднелись воронки и разрушенные дома. В гаванях можно было заметить израненные корабли. Попадались на пути зенитные батареи, расположившиеся прямо в самом городе. Памятник адмиралу Макарову на Якорной площади оказался обшитым деревянными щитами, прикрывавшими его от осколков. [61]

В экипаже нас провели в столовую. Жидкий-прежидкий суп, каша со следами какого-то странного жира и маленькая пайка бурого хлеба не утолили голода. После островного рациона, мало чем отличавшегося от довоенного, такая пища еле лезла в рот. Зато местные старожилы справлялись с ней быстро и с видимым наслаждением. Тут же нам разъяснили: «Вы носа-то не воротите. Это еще по-божески. Вот в Питере - там куда тяжелее...» Тогда-то мы поняли, что не случайно у многих кронштадтцев бледные, с голубизной под глазами лица.

После обеда нас собрал полковник Румянцев.

- Товарищи, - сказал Владимир Тимофеевич, - большинство людей Выборгского сектора пойдут на сухопутный фронт под Ленинград. Поэтому предстоит переодеться в армейскую форму.

- Товарищ полковник!.. - взмолилось сразу несколько голосов.

Румянцев замахал руками:

- Товарищи, и не просите! Не имею права ни отменять, ни обсуждать этого приказа. В конце концов вы люди взрослые, и не мне учить вас, как проявлять инициативу.

Намек был понят. Баталеры из пожилых сверхсрочников, выносившие спрессованные кипы армейского обмундирования, оказались не очень придирчивы - они всем сердцем сочувствовали морякам. Поэтому мы, командиры, сменили только шинели, фуражки да вместо ботинок получили сапоги. С сержантами и краснофлотцами обошлись построже, но и те сумели сохранить кто тельняшку, кто бескозырку.

Тут же отправилась делегация к Румянцеву:

- Товарищ полковник, просьба при формировании не разлучать людей, сохранить батареи в прежнем составе. Это ж на пользу делу...

- Вряд ли удастся удовлетворить вашу просьбу, - покачал головой Владимир Тимофеевич. - Роты морских пехотинцев мы направляем на фронт целиком. А с батареями так не получится, как нам ни жалко. Поймите: наша задача - заделать отдельные прорехи. Не мучьте нас и себя, идите отдыхать.

Парламентеры вышли, оставив полковника Румянцева и полкового комиссара Величко в прокуренной канцелярии. [62]

Мы устроились в кубрике - просторной комнате с двухъярусными койками. Усталых людей потянуло в дрему. Но заснуть по-настоящему не давали то и дело раздававшиеся голоса:

- Лейтенанта Юдина в канцелярию!

- Старшего лейтенанта Новицкого в канцелярию! Потом длинный перечень фамилий и короткий приказ:

- Сдавать технику!

Настал и наш с Герасимовым черед. От имени коменданта сектора капитан Крючков сообщил, что 228-я батарея расформировывается. Почти весь личный состав батареи во главе, с политруком Герасимовым направляется в отряд морской пехоты под Ленинград. Меня с небольшой группой комендоров посылали в распоряжение коменданта Ижорского укрепленного сектора. Клементьева и Женаева - на кронштадтские форты.

Утром я попрощался с бойцами. Несмотря на грусть разлуки, настроение у людей было приподнятое и боевое. Они знали, что идут на один из самых ответственных участков обороны Ленинграда. С Герасимовым мы обнялись и расцеловались троекратно:

- Прощай, Ваня!

- Прощай, Петя!

Кажется, впервые мы назвали друг друга по имени. Ведь в ту пору среди военных людей, связанных общей службой, при взаимном общении не признавалось ни имен, ни отчеств. Даже в неофициальной обстановке. Мы обходились фамилиями, званиями, в крайнем случае, должностями. Но сейчас мы особенно остро почувствовали необычность момента. Наверное, у Герасимова, как и у меня, мелькнула мысль, что видимся, может быть, в последний раз.

А ведь так оно и вышло. Через несколько дней отряд, в который входили батарейцы, был с ходу брошен в бой. Несколько раз ходили моряки в атаки, надев бескозырки, расстегнув вороты шинелей, чтобы видна была «морская душа». В одной из таких атак погиб шедший впереди Герасимов. Та же участь постигла всех бойцов 228-й батареи. Как герои встретили они свой смертный час, не отступив ни шагу с занятого рубежа. На таких подвигах в те дни и держалась оборона Ленинграда. [63]

Из островных артиллеристов больше всего повезло батарее старшего лейтенанта Николая Новицкого с Тиуринсари. Ее целиком, не разбивая, отправили на Лисий Нос, где устанавливались 130-миллиметровые пушки - такие же, какие были у нее на острове.

Я задержался в Кронштадте еще на сутки. Пришлось помогать Крючкову выправить документы на расформирование дивизиона. Самому Крючкову, как и Будкевичу, предстояло принять командование дивизионами в Кронштадтском укрепленном секторе. Оставался в Кронштадте и полковник Румянцев. Остальные разлетались кто куда.

За эти сутки, имея дело с разными документами, я понял по-настоящему, какой размах приобрела организационная перестройка обороны Ленинграда и что дала для нее эвакуация Выборгского и Гогландского укрепленных секторов. Кронштадтская военно-морская база была преобразована в Кронштадтскую крепость. Несколько дивизий 8-й армии, отрезанной от Ленинграда в районе Ораниенбаума, перевезли морем в устье Невы и передали их в резерв Ленинградского фронта. Позиции, с которых они были сняты, заняли части морской пехоты. Вместе с остатками 8-й армии они образовали теперь Приморскую оперативную группу войск. Из наших эвакуированных секторов в нее влилось восемь батальонов общей численностью около 15 тысяч бойцов. Значительное пополнение дали мы 2-й и 5-й бригадам морской пехоты, также вошедшим в состав Приморской группы. Кронштадтский сектор пополнился пулеметным батальоном, зенитным дивизионом и другими специальными подразделениями в количестве 3 тысяч человек. Кроме того, на разные участки обороны Ленинграда мы направили несколько сот краснофлотцев и командиров.

Завершив все дела, мы, группа, назначенная в Ижор-ский укрепленный сектор, двинулись к причалу, чтобы добраться до Ораниенбаума.

Смеркалось. В Петровском садике, недалеко от штаба флота, мы задержались. Здесь, где до войны гуляли мамы с детишками, теперь обосновалась береговая батарея. Как раз в этот момент ее орудия гремели, посылая снаряды в сторону южного берега. Ревниво поглядев на боевую работу своих коллег, мы подошли к памятнику Петру I. Кто вслух, кто про себя прочел выбитые на постаменте [64] слова: «Оборону флота и сего места держать до последней силы и живота, как наиглавнейшее дело».

И, по-моему, каждый по-новому вдумался в смысл этой всем нам знакомой надписи.

Ораниенбаумский пятачок

Буксир отвалил от причала лишь с наступлением полной темноты. Семимильный путь Кронштадт- Ораниенбаум находился под обстрелом, и пускаться в него засветло было небезопасно.

Поеживаясь в непривычной серой шинели с зеленоватыми фронтовыми петлицами, на которых разместилось по два кубика, я стоял на палубе около фальшборта. Черный массив Кронштадта медленно отступал назад, сливаясь с окружающей тьмой. То тут, то там желтые вспышки высвечивали контуры домов и обнаженных деревьев. Время от времени красные пунктиры трасс прошивали небо. Город провожал нас перекатывающимися из конца в конец раскатами. Он и ночью жил, а значит, и сражался.

- Таким ходом до пятачка не меньше часа топать, - заметил кто-то невидимый рядом со мной.

Ораниенбаумский пятачок - эти слова за последние дни я слышал все чаще и чаще. Они становились привычными. Как же он возник, этот маленький плацдарм на берегу Финского залива?

Ознакомившись со штабными документами, наслушавшись осведомленных кронштадтцев, я узнал немало подробностей о том, как развертывались события, приведшие к нынешнему положению вещей. И теперь, не замечая влажного, пронизывающего ветра, я старался свести разрозненные сведения воедино.

Свой замысел овладеть Ленинградом, наступая с трех сторон - с севера, с юга и с запада, враг начал осуществлять в конце июля - начале августа.

Как протекало наступление с севера, на Карельском перешейке, начатое 31 июля, мы знали и чувствовали, находясь на Бьёрке. За месяц боев противник продвинулся там до старой границы, где и был остановлен. Стоял он там же и по сей день.

К югу от Ленинграда немцы прервали оборону наших войск и сумели овладеть Новгородом. После следующего прорыва они 29 августа вышли к Колпину. Отсюда до ленинградских [65] окраин их отделяло всего десятка два километров. Дальше продвинуться им здесь не удавалось. Но и это расстояние, которое вполне мог пролететь дальнобойный снаряд, было угрожающе малым.

Однако больше всего интересовали и волновали меня боевые действия, развертывавшиеся к западу от города, вдоль берегов Финского залива, - ведь в их сферу был вовлечен и наш флот.

Основные события тут начались 7 августа, когда противнику удалось рассечь фронт 8-й армии, оборонявшейся в центральной Эстонии, и выйти к морю около Кунды - небольшого прибрежного городка, расположенного в сотне километров восточнее Таллина. 11-й стрелковый корпус этой армии начал с боями отходить к Нарве, 10-й - к Таллину. Он и пополнил гарнизон эстонской столицы, оказавшейся окруженной с суши. Обороной здесь руководило флотское командование.

Главная база флота, как компресс, оттягивала на себя часть сил, которые неприятель мог использовать на ленинградском направлении. Кое-что о тех боях, об участии в них береговой артиллерии я узнал еще на Бьёрке. Теперь мне стали известны и новые подробности. Рассказывали, например, как изобретательно и гибко координировал действия корабельной и береговой артиллерии флагарт флота капитан 1 ранга Николай Эдуардович Фельдман, как решительно и умно руководил батареями береговой обороны полковник Иван Афанасьевич Кустов. Вспоминали о беззаветном героизме бойцов 1-й бригады морской пехоты, которой командовал полковник Т. М. Парфилло, и об огромном боевом напряжении, с которым работали артиллеристы двенадцатидюймовых башенных орудий с острова Аэгна.

Эта крупнокалиберная батарея, возглавляемая старшим лейтенантом А. Г. Бондаревым, с успехом вела контрбатарейную стрельбу, не раз накрывала скопления вражеских войск, уничтожая и обращая вспять фашистов, разбивая вдребезги их танки. За все время боев под Таллином она обрушила на головы гитлеровцев 180 тонн металла. Эвакуировались артиллеристы последними. Когда началась посадка на корабли моряков и бойцов 10-го корпуса, эта батарея вместе с батареями острова Найссар прикрывала их, ведя изумительный по точности отсечный огонь. Тяжелые снаряды преградили путь фашистским [66] пехоте и танкам, рвущимся с городских окраин в центр и к гаваням Таллина.

Тем временем, пока шли бои за Таллин, германские моторизованные соединения стремились пробиться к Луге - речке, протекающей в Ленинградской области вдоль западных ее границ. Там, на правом берегу, южнее города Кингисеппа, они уже имели два небольших плацдарма, захваченных еще в середине июля. Теперь к Луге с тяжелыми боями отошел 11-й корпус 8-й армии. В районе, примыкающем к устью реки, он вступил во взаимодействие с Лужским укрепленным сектором береговой обороны.

Этот сектор был развернут в первые дни войны. Командовал им генерал-майор Николай Юлианович Денисевич, в прошлом младший офицер пулеметчик русской армии. За плечами этого человека была большая революционная и боевая школа. В рядах первых рабочих отрядов он дрался на фронтах гражданской войны. В 1921 году шел на штурм мятежного Кронштадта. С его именем было связано создание морской пехоты на Балтике. Во время войны с Финляндией он вместе с батальонным комиссаром Василием Максимовичем Гришановым командовал береговым отрядом сопровождения, который прикрывал со стороны Финского залива фланг и тыл наших войск, наступавших на Карельском перешейке. Одним словом, это был опытнейший генерал береговой службы.

Под началом Денисевича находились два береговых артиллерийских дивизиона, 2-я бригада морской пехоты, гарнизоны островов Сескар и Лавенсари{9}, стрелковый и железнодорожный батальоны, три железнодорожные батареи, выведенные из-под Таллина, и несколько подразделений специального назначения. Кроме того, ему был придан бронепоезд «Балтиец», два морских бронекатера и канонерские лодки «Красное знамя» и «Волга». С этими силами комендант сектора должен был держать оборону против десантов и обстрелов с моря, а также содействовать сухопутным войскам в защите лужской укрепленной позиции.

8 августа здесь начались бои, в которых сектор взаимодействовал с дивизиями, занимавшими кингисеппский участок обороны. Четверо суток красноармейцы и моряки стойко отражали натиск более сильного и маневренного [67] противника, переходя в контратаки. Ожесточенно сражался отошедший сюда 11-й корпус.

Немалый урон несли гитлеровцы от ударов канонерских лодок и бронепоезда. «Балтиец» оказывал огневую поддержку нашим контратакам, в результате которых у врага было отбито несколько населенных пунктов. Самым лучшим образом зарекомендовали себя морские пехотинцы, бригаду которых возглавлял подполковник Н. С. Лосяков. Высоко держали свою марку железнодорожные батареи.

Но враг оказался сильнее. 18 августа части 8-й армии отошли на восток, заняв на Копорском плато заранее подготовленные рубежи обороны. Лужский сектор, понеся территориальные и материальные потери, утратил свою роль как самостоятельное соединение. 21 августа уцелевшие его части были включены в состав граничащего с ним Ижорского укрепленного сектора. Железнодорожные батареи были переведены в район Ленинграда. Несколько стационарных батарей переправили на острова Сескар и Лавенсари, а 211-ю 130-миллиметровую батарею установили на форту Красная Горка.

Итак, фашисты вышли на границы Ижорского сектора. Борьба на ближних подступах к Ленинграду разгоралась. Пришедшие из Таллина корабли включались в систему огневой защиты города. Разворачивались в сторону суши орудия фортов. Ленинград опоясывался мощным огневым кольцом. Это кольцо создавали 350 стационарных и железнодорожных орудий. Такой концентрации береговой артиллерии в районе одной военно-морской базы еще не знала история.

В этот сложный и опасный момент во главе Ижорского сектора стал генерал-майор Григорий Тимофеевич Григорьев - человек большой энергии и отваги, отлично разбиравшийся во всех тонкостях общевойскового боя. С ним был связан эпизод,, о котором моряки вспоминали с неизменным уважением.

8 сентября Григорьева пригласил к себе на командный пункт генерал-майор В. И. Щербаков, командовавший в то время 8-й армией. Он сказал коменданту сектора, что из штаба фронта им получен приказ снять две дивизии с занимаемых рубежей и перебросить морем непосредственно под Ленинград. Это резко ослабляло силы оборонявшихся, и командарм предложил Григорьеву сократить линию [68] обороны за счет позиций в западной части сектора.

Предвидел ли Григорий Тимофеевич оперативные последствия своего решения или его беспокоил ближайший тактический результат, сказать трудно. Только возразил он категорически:

- Нет, на это я не пойду. Не хватает сил держаться? Что ж, изыщем силы из внутренних резервов сектора.

На смену уходившим дивизиям была направлена школа младших командиров береговой обороны, восстановительный железнодорожный батальон, несколько хозяйственных подразделений. С батарей взяли бойцов, без которых можно было обходиться во время стрельб, и сформированные из них роты тоже вывели на позиции. Линия обороны не была сокращена.

Гитлеровцы возобновили наступление на Ленинград 9 сентября, нанося главный удар по его юго-западным пригородам - Красному Селу и Лигову. Этот удар приняли на себя войска 42-й армии. А Ижорский сектор и позиции 11-го корпуса ударная группировка немцев обтекла с юга. С этих позиций она и была атакована во фланг и тыл, что вынудило противника повернуть наступавшую на Лигово группировку к северу, в сторону Ораниенбаума. В результате натиск врага на Ленинград был ослаблен. Это имело в тот момент очень существенное значение.

Двинувшись на север, гитлеровцы ценой больших потерь к вечеру 15 сентября пробились к Финскому заливу в районе дачных ленинградских мест - старого Петергофа и Стрельны. Если до этого части 8-й армии - и Ижорского сектора были обойдены с запада и с юга, то теперь они оказались отрезанными и с востока. А на севере был залив. Кольцо замкнулось. Так образовался Ораниенбаумский плацдарм, или в просторечье пятачок.

Наступательный порыв гитлеровцев, штурмовавших Ленинград, иссяк 19 сентября. Фронт замер, коснувшись на западе городских предместий. Тесная блокада оборвала все сухопутные коммуникации, связывавшие город с центром страны.

А на непокорный пятачок фашисты продолжали наседать еще десять суток. Они пытались сбросить в море ослабленные части 8-й армии и Ижорского сектора, завладеть мощными фортами. Этот плацдарм очень мешал им в планомерной осаде Ленинграда, к которой они теперь перешли. Мешали им тяжелые батареи, контролировавшие [69] морские подходы к Кронштадту и достававшие своими снарядами оккупированные врагом населенные пункты и возводимые около них оборонительные сооружения.

Атаковали немцы яростно. Но не менее яростно отбивались прижатые к воде красноармейские и краснофлотские части. Выпадали, например, такие дни, когда батальону морской пехоты капитана Боковни по шестнадцать раз приходилось бросаться в контратаки. Это превосходило ставшее классическим в стихах Николая Тихонова: «Одиннадцать раз в атаку ходил отчаянный батальон».

У защитников плацдарма не было танков, не хватало минометов и автоматов. И можно смело сказать, что, если б не сокрушительный, почти непрерывный огонь всей артиллерии Ижорского сектора и помогавших ей кронштадтских фортов, бойцы не выдержали бы. Несмотря на все мужество и стойкость духа, они бы не смогли противостоять напору многократно превосходящих сил.

Фронт в конце сентября стабилизировался и здесь. И как было не вспомнить добрым словом генерала Григорьева, не пожелавшего сокращать линию обороны, взявшегося держать один из ее участков силами сектора! Это ведь определило размеры пятачка, сохранившего ширину вдоль залива более 60 километров и глубину 25 километров.

Вот тогда-то, с наступлением относительного затишья, у командования фронта и стала созревать мысль о перегруппировке сил, которая привела бы к упрочению позиций под Ленинградом и позволила сохранить прежнюю устойчивость обороны Ораниенбаумского плацдарма и острова Котлин. Так возникло решение перебросить с пятачка к Ленинграду остатки 8-й армии, сформировав вместо них Приморскую оперативную группу войск, пополненную за счет эвакуации Выборгского и Гогландского укрепленных секторов береговой обороны.

Приморская группа в составе 48-й стрелковой дивизии, 2-й и 5-й бригад и 3-го особого стрелкового полка морской пехоты была создана 2 ноября. Ее командующим стал генерал-майор А. Н. Астанин, членом Военного совета - бригадный комиссар В. П. Мжаванадзе.

Командованию группы оперативно подчинялся Ижорский сектор. Основу его огневой мощи составляли форт «Краснофлотский», он же Красная Горка, или 31-й отдельный [70] артиллерийский дивизион,, и форт Серая Лошадь (33-й отдельный артдивизион), а также четырехорудийная 19-я 180-миллиметровая железнодорожная батарея, незадолго до войны передислоцированная сюда с Черноморского флота. Кроме того, в состав сектора входили 196-й отдельный артдивизион, несколько батарей, созданных на базе школы младших командиров береговой обороны и развернутых на сухопутном направлении, и два бронепоезда - «Балтиец» и «За Родину», которыми командовали капитаны В. Д. Стукалов и В. Г. Кропачев. Всего тут было до тридцати батарей калибром от 45 до 305 миллиметров, несколько пулеметных рот, рота связи и различные обеспечивающие подразделения.

В дни наиболее ожесточенных боев за ораниенбаумский пятачок все береговые артиллеристы сражались с величайшей самоотверженностью. Характерной для них была, например, оценка,, содержащаяся в приказе Военного совета 8-й армии от 27 сентября:

«Наряду со множеством бойцов и командиров всех родов оружия, проявляющих героизм, громя врага нашей Родины, в последние дни особенно отличился коллектив бронепоезда «За Родину». Командиры и краснофлотцы; пренебрегая смертью, на своем бронепоезде выходят за боевые порядки нашей пехоты и огнем орудий наносят сокрушительные удары врагу».

К ноябрю Ижорский сектор стал закаленным, испытанным в огневых схватках соединением.

Вот примерно какую картину, хотя, может быть, и не столь подробную, представил я себе за время недолгого ночного путешествия из Кронштадта в Ораниенбаум.

Сходили мы на причал в кромешной тьме. Нас предупредили:

- Никаких признаков света! Не курить, спичек не зажигать. Иначе противник немедленно начнет артобстрел.

По темным улицам прошли мы в западную часть города. Здесь нас расселили в пустующей казарме.

С утра начались хлопоты по оформлению документов наших попутчиков, назначенных в Приморскую группу. Совершая путь от казармы до штабных учреждений, я вспоминал зеленый и уютный довоенный Рамбов - этим ласковым именем прозвали город моряки. Местами его [71] трудно было узнать. Облик улиц изменили разрушенные дома. Одни из них превратились в груды обломков, у других обрушились стены, открыв, как в театральной декорации, комнаты с уцелевшей мебелью и домашней утварью. Над портом стоял чадный дым, прорезаемый малиновыми языками пламени, - горел топливный склад.

Несколько раз противник принимался обстреливать город из орудий. В полдень часто и гулко захлопали зенитки - начался воздушный налет.

«Все-таки на огневой позиции легче, чем здесь, - подумалось мне. - Там, во время стрельбы, даже когда рядом рвутся снаряды и мины, не испытываешь ощущения такой беззащитности и беспомощности. Хорошо, что из города вывезли почти всех жителей - им было бы особенно трудно».

В «Лебяжьенской республике»

Ранним утром 5 ноября с небольшим отрядом краснофлотцев я вышел из города на западу к поселку Большие Ижоры. Холодный встречный ветер бросал в лица пригоршни крупного дождя. Низко над головами стелились разбухшие тучи. Под ногами чавкала раскисшая земля. Армейские сапоги пришлись как раз кстати.

Справа от дороги в одной из бухт Ораниенбаумского порта виднелся такой знакомый силуэт трехтрубного корабля. «Аврора»! Вот куда забросила ее военная судьба. Легендарный крейсер давно уже оставил место в боевом строю флота. Но в грозную годину, когда шла смертельная борьба за провозглашенные его историческим выстрелом завоевания Октября, он не мог оставаться сторонним наблюдателем. Большая часть его команды ушла на сухопутный фронт. Из шестидюймовых орудий, снятых с крейсера, была создана батарея, которая еще совсем недавно била врага у Дудергофских высот. А сам он, жестоко израненный, оставался здесь, напоминая защитникам плацдарма об их святой обязанности стоять насмерть.

За оголенными деревьями и кустарником простиралась серая шкура залива с чешуей пенистых барашков. Тоскливо кричали чайки, касаясь крыльями волны. От этого крика было муторно на душе, портилось и без того плохое настроение.

Дорога пошла на подъем. И тут все, как по команде, обернулись влево. Оттуда приближался, стремительно нарастая, [72] знакомый посвист снаряда. Через мгновение он, прошелестев у нас над головами, разорвался с небольшим перелетом. В воздух взметнулся фонтан черной грязи и дыма. Через несколько десятков секунд такой же фонтан поднялся слева, с недолетом. Противник захватил нашу небольшую колонну в вилку. Теперь он начал ее половинить, приближая разрывы к дороге.

- Короткими перебежками, вперед! - прозвучала команда.

Подгонять нас не требовалось: противник закончил пристрелку и перешел на поражение беглым огнем. Вскоре мы перевалили через бугор и оказались вне видимости противника. Обстрел прекратился.

Это дорожное происшествие окончилось для нас сравнительно благополучно. Только три краснофлотца получили легкие ранения. Вместо Больших Ижор им пришлось отправиться в Малые - там, в трех километрах отсюда, находился госпиталь.

Часа через два мы вошли в Большие Ижоры. Здесь остались краснофлотцы и сержанты для распределения по батареям. Комсоставу предстояло получить назначения в поселке Лебяжьем, где располагался штаб Ижорского сектора.

Переночевав в Ижорах, утром 6 ноября я двинулся в путь. Вскоре я уже входил в Лебяжье. Сердце у меня невольно екнуло. Лебяжье! Так называлось село, в котором я родился. Только было оно в тысячах километров отсюда, в привольной поволжской степи. Ничего общего не было в облике этих двух одноименных мест. Здесь, в дачном поселке среди хвойных рощиц, стояли красивые дома с верандами, с узорными наличниками окон. А там на двух пыльных улочках теснились старые избы с позеленевшими тесовыми и соломенными крышами. На перекрестке возвышалась покосившаяся церквушка, казавшаяся нам, мальчишкам, грандиозным сооружением.

Горьким было мое детство. Отца я не помнил. У матери нас было пятеро - мал мала меньше. До коллективизации жили мы совсем худо. Ходили в обносках, досыта никогда не наедались. По улицам пылили босиком, а когда подросли, щеголяли в лаптях двух фасонов - русских и татарских.

Оттуда, из Лебяжьего, пошел я учиться в ФЗУ на слесаря. Потом окончил курсы комбайнеров. Год работал в [73] МТС в Куйбышевском районе. А после этого двинул в Казань на рабфак...

Вспомнил я трех своих братьев. Где воюют они сейчас? Ничего о них мне не было известно...

Два одноименных места... А что общего в них кроме названия? Впрочем, была у них общность в самом главном. И то и другое находились на одной, советской земле. Здесь, в Лебяжьем, решалась судьба и того Лебяжьего. А волжские лебяжане защищали и Ленинград, и десятки безвестных населенных пунктов.

Штаб сектора, занимавший один из немногих двухэтажных домов, я нашел без труда. Никого из командования там не оказалось: все были в бетонном массиве командного пункта, расположенного на форту, в нескольких километрах отсюда. Зато начальник отдела кадров капитан Филимонов находился на месте. А он-то мне и был нужен в первую очередь. Приятный, общительный человек, Михаил Денисович встретил меня словами:

- Рады пополнению в нашей «Лебяжьенской республике»!

- Где, где? - не понял я.

- В «Лебяжьенской республике». А что вы думали? - улыбнулся он. - Мы от бела света отрезаны, живем за счет, так сказать, местных ресурсов. И Советская власть у нас имеется. Поселковым советом товарищ Рейман руководит. Райком действует. Гражданских жителей, правда, мало. Большинство эвакуировалось. Но не все. Те, кто остался, в госпиталях работают, в военных учреждениях, помогают нашему брату оборонительные сооружения укреплять. Иные рыбу промышляют. Даже кое-какие сельскохозяйственные работы ухитрились провести. Вы раньше-то в Лебяжьем бывали?

- Три года назад курсантом на практику в эти края приезжал. Только сам поселок я знаю плохо.

- Ну, сейчас здесь настоящая столица. Кроме штаба и политотдела имеем Дом флота,, полевую почту, редакцию газеты «Боевой залп», поликлинику. О фронтовом доме отдыха уже подумывают - ведь обосновались мы тут, видать, надолго, уходить не собираемся. А из средств обеспечения имеется у нас артмастерская, база железнодорожной артиллерии и бронепоездов. Пути поддерживаем в порядке. На западе конечная станция Калище, на востоке Мартышкино. Дальше поездам ходить нельзя: немцы. [74]

Чем же у нас не республика? - снова улыбнулся Филимонов. - Даже своя железнодорожная сеть. - Потом, посерьезнев, разговорчивый капитан спросил: - Так где бы вы хотели служить, товарищ Мельников?

- Желательно на батарее, которая действует поактивнее.

- А вы материальную часть стотридцаток твердо знаете?

130-миллиметровые дальнобойные пушки в год моего поступления в училище были приняты на вооружение кораблей и береговой обороны. Двумя годами позже на флот стали поступать 180-миллиметровые орудия с еще большей дальностью стрельбы. По своим баллистическим качествам, скорострельности и точности огня те и другие пушки были без преувеличения лучшими в мире среди соответствующих калибров. На изучение этих самых современных артиллерийских систем в училище отводилось много времени. Зачеты по их устройству мной были сданы на пятеркуу и в памяти они отложились основательно. Об этом я и сообщил капитану.

- Вот и хорошо, - сказал Михаил Денисович, и по его тону я понял, что вопрос о моем назначении давно предрешен. - Вы назначаетесь командиром двести одиннадцатой береговой батареи статридцатимиллиметровых орудий на форт «Краснофлотский». На Красную Горку, стало быть. Батарея боевая. Почти каждый день стреляет. Она еще в Лужском секторе отличалась. Ею командовал капитан Башмаков. Сейчас он на повышение пошел. - Поднявшись, Филимонов протянул мне руку: - Рад, что назначение совпадает с вашим желанием. Желаю удачи, лейтенант. Будете в Лебяжьем - заходите, буду рад.

Поблагодарив за доверие и попрощавшись, я вышел. Шестикилометровый путь до форта сохранился в моей памяти с курсантских лет, и я бодро зашагал по влажному асфальту. Через час я был в. деревне Красная Горка. Отсюда до форта рукой подать. И вот я уже стоял у контрольно-пропускного пункта,, где разрывалось бетонное ограждение, и показывал сержанту с красной повязкой на рукаве свои документы...

Красная Горка и в действительности представляла собой высоту, господствующую над окружающей местностью. Форт со своим обширным хозяйством оседлал ее, вытянувшись овалом вдоль недалекой береговой черты. [75]

Длина этого овала превышала километр, ширина достигала метров восьмисот. Дорога пересекала его по большой оси, с востока на запад. По ней я и добрался до штабного домика.

Дежурный по штабу старшина Н. Цветков сказал мне, что все начальство - на командном пункте форта. В сопровождении рассыльного я направился туда.

Впереди виднелась невысокая серая стена трех громадных бетонных прямоугольников, вытянутых цепочкой и образующих северную, прибрежную, сторону форта. Это был главный его массив. Над ним слегка выступали две орудийные башни, тела открытых двенадцатидюймовых пушек, составлявших четырехорудийную батарею, округлые башенки командных пунктов. Хоть и не впервые увидел я эту картину, в Душе шевельнулось гордое и радостное чувство, которое обычно испытываешь при виде колоссальной, подавляющей мощи. Нашей мощи!

Через бронированную дверь мы вошли в массив, уходящий на несколько этажей под землю. Многочисленные коридоры и трапы привели нас в просторное помещение. Глаза ослепил непривычно яркий электрический свет. Осмотревшись, я увидел на стенах карты и схемы, многочисленные телефонные аппараты. Над столом, где лежал огневой планшет, склонились командир форта майор Григорий Васильевич Коптев, военком батальонный комиссар Иван Федорович Крылов и начальник штаба капитан Михаил Кондратьевич Трофимов. Я представился и доложил о прибытии. Все трое, оторвавшись от планшета, обменялись со мной рукопожатиями.

- Вы очень кстати прибыли, - сказал Коптев. - Стрелять может потребоваться в любую минуту, а заместитель командира батареи лейтенант Тощев к самостоятельному управлению огнем не подготовлен. Капитан Башмаков уже на новом месте. Присаживайтесь, лейтенант, и расскажите, как вам воевалось на Бьёрке.

Выслушав мой короткий рассказ, Коптев познакомил меня с обстановкой на форту. На планшете четко были обозначены форт и все его батареи. От них шли надетые на шпильки целлулоидные масштабные линейки. Почти на пределе дальности стрельбы двенадцатидюймовых орудий, от Копорского залива на западе до Петергофа на востоке, изгибались неправильными дугами две параллельные линии [76] - красная и синяя. За красной линией стояли наши бойцы, за синей - фашисты.

- Первыми боевое крещение приняли зенитчики, - рассказывал Григорий Васильевич. - Фашисты начали летать и бомбить нас с июня. Тревоги, бывало, по нескольку раз на день объявлялись. У немцев тактика такая: зайдут из облаков или с солнечной стороны, выключат мотор, а потом пикируют. Но зенитчики к этому приноровились и спуску не давали. У нас ведь в составе форта зенитный дивизион - пять батарей. Такие, знаете, мастера зенитного огня выросли - позавидовать можно. Капитан Ломтев, например, комбат сорокапяток. Потом старшины Заготин и Лихачев - командиры пулеметных взводов. Асы! А тридцать первого августа и наши двенадцатидюймовые заработали. В тринадцать часов тридцать восемь минут. На всю жизнь этот день и час запомню.- Коптев склонился над планшетом: - Вот видите, здесь, на западе, речушка Воронка. Немцы к ней вышли в конце августа. Часть сил двинулась к востоку, минуя зону нашего огня. А другая часть задержалась и пыталась форсировать Воронку, наступая по шоссейной дороге вдоль залива. Конечная цель у них была захватить форты. Представляете, как это осложнило бы положение Кронштадта, Ленинграда и всего флота? Ну, мы задали им жару...

- Товарищ Мельников, - вставил свое слово Крылов, - чтобы у вас сложилось законченное представление, надо заметить следующее: не одни мы удержали и удерживаем этот плацдарм. На переднем крае геройски стоит морская пехота, где, кстати, много моряков с наших батарей. Вместе с ними, конечно, армейские части.

- Верно, - согласился Коптев и продолжил: - Ваша двести одиннадцатая батарея прибыла сюда в конце августа. Вступила в строй тринадцатого сентября. С тех пор почти ежедневно ведет огонь по врагу. Сейчас у форта зона стрельбы почти в триста шестьдесят градусов. Исключение - небольшой сектор в направлении Котлина. А так стреляем кругом. Весь Красногорский рейд перекрываем, значительный участок на Карельском перешейке захватываем.

Далее майор перечислил состав сил форта. Здесь имелось семь батарей числом в 28 орудий: восемь 305-миллиметровых и по четыре 152, 130, 120, 76 и 45-миллиметровых. Один их общий залп весил более четырех тонн. Кроме [77] зенитного дивизиона на форту еще были пулеметная рота, обеспечивающие подразделения и находившийся в оперативном подчинении прожекторный батальон.

Главные задачи этого мощного артиллерийского кулака сводились к следующему. Во-первых, подавление батарей - тех, которые с 4 сентября начали обстреливать Ленинград, и тех, что открывали огонь по нашим кораблям, появлявшимся в Финском заливе. Во-вторых, удары по наземным целям в интересах сухопутной обороны. И, в-третьих, противодесантная оборона (если возникнет угроза морских десантов). О задаче, когда-то считавшейся первостепенной - поражении крупных неприятельских кораблей, уже и не шло речи. Такие корабли, судя по сложившемуся ходу войны, немцы не собирались использовать в Восточной Балтике.

- Условия у нас суровые, - сказал в заключение Коптев. - Личный состав форта живет в железобетонных блоках и казематах. А это, знаете ли, не сахар. Часть ваших людей обитает в землянках. Питание скудное. Паек бедный, такой же, как и в Ленинграде. С подсобного хозяйства почти ничего собрать не удалось. Но люди живут дружно, боевой дух высокий, носа никто не вешает и не паникует. Верно, комиссар?

- Совершенно верно, - отозвался Иван Федорович.- Желаю вам дружной работы с комиссаром батареи. Федор Васильевич Кирпичев человек партийный и душевный. А сегодня к девятнадцати прошу на торжественное собрание в честь Октябрьского праздника.

- Я бы просил разрешения весь сегодняшний вечер провести на батарее. Надо в курс дела быстрее входить.

- Правильно, лейтенант, - одобрил Коптев. - Огонь от вас могут потребовать в любую минуту. Знакомьтесь быстрее с батареей. Если будут какие трудности - заходите. Поможем, чем сможем. Кстати, переодевайтесь-ка вы быстрее во флотское.

Мы попрощались. В нижнем помещении командного пункта меня ждал посыльный с 211-й батареи. Вновь по длинным коридорам и крутым трапам мы вышли наружу и двинулись к восточной оконечности массива. В нескольких сотнях метров от нее и располагалась среди деревьев наша батарея. Когда мы подходили к ней, уже сгустились ранние ноябрьские сумерки. [78]

В командирской комнате, спрятанной в бетонной глубине каземата, я познакомился со своим заместителем лейтенантом Тощевым и комиссаром батареи старшим политруком Кирпичевым. Командира огневого взвода лейтенанта Олешко, как и моего предшественника - командира батареи, уже не было на месте: ушел на новую должность в группу разведки штаба сектора. Втроем мы скромно поужинали. С питанием здесь было еще хуже, чем в Кронштадте. Я уже начинал испытывать стойкое, томительное чувство голода.

После ужина комиссар с представителями от каждого боевого поста отправился в клуб на торжественное собрание. Мы остались вдвоем с Тощевым. Я порасспросил Алексея Дмитриевича о прежней его службе. Оказалось, он был сверхсрочником. Перед самой войной окончил годичные командирские курсы. Он хорошо знал устройство орудий и принципы подготовки комендоров. Но вот теоретический багаж у него был мал. Это и мешало лейтенанту получить допуск к самостоятельному управлению огнем.

Я попросил Тощева познакомить меня с организацией стрельбы по наземным целям, принятой на батарее. Потом взял описание 130-миллиметровой пушки, чтобы освежить в памяти детали ее устройства. Еще надо было внимательно посмотреть список личного состава - для предварительного знакомства со своими подчиненными.

Спать пришлось лечь поздно. Долго я не мог уснуть. Тягостные мысли теснились в голове. Завтра праздник, который мы привыкли встречать так торжественно и радостно. Разве можно было представить себе год назад, что двадцать четвертую годовщину Октября мне придется провести на окруженном противником плацдарме под Ленинградом? А ведь и под Москвой положение очень тяжелое. Недавно в сводках упомянули о волоколамском и тульском направлениях. Но, говорят, гитлеровцы еще ближе подошли к столице - они у самых ее стен. И на юге плохо. Оставлен Харьков. На днях сообщалось об особенно ожесточенных боях на Крымском участке фронта...

И все-таки не может быть, чтобы мы не выстояли. Держались же мы на Бьёрке. Держится и не собирается капитулировать «Лебяжьенская республика». Такой же отпор фашисты встретят везде, рано или поздно. Народ [79] наш не пожалеет сил, чтобы отстоять Советскую власть, ставшую для него родной.

Тут мне подумалось, что теперь я не испытываю той острой зависти к полевым артиллеристам, которая не давала покоя месяца три назад. Война, хотя и с тылу, сама подошла к морским крепостям. И те в неожиданной для них ситуации показали свою боевую пригодность, мало того, свою необходимость. Совсем неплохо дерутся они с сухопутным противником. Особенно Красная Горка. Все-таки это честь - попасть сюда, на сражающийся форт, известный своей боевой и революционной историей.

Я стал вспоминать все, что мне известно о прошлом Красной Горки. Форт строился еще при царизме. В строй вступил в 1915 году. В феврале 1917 года восставший гарнизон поднял над фортом алое знамя. Солдаты и матросы Красной Горки поддерживали тесную связь с Кронштадтским Советом рабочих, матросских и солдатских депутатов.

4 июля в известной демонстрации против Временного правительства приниимал участие красногорский отрядг вооруженный винтовками и трехдюймовой пушкой. После кровавого подавления демонстрации отряд был разоружен и взят под стражу.

В сентябре на форту была создана большевистская партийная организация. И когда разразилось Октябрьское вооруженное восстание, Красная Горка послала свой отряд в распоряжение Военно-революционного комитета. Весь форт в это время находился в боевой готовности: тяжелые орудия прикрывали подступы к Петрограду с приморского направления, готовые дать отпор любой контрреволюционной вылазке.

Весной 1918 года серьезная угроза нависла над Кронштадтом и Красной Горкой с севера. На Карельском перешейке наступали белофинны. Окруженным ими оказался форт Ино. В их руках двенадцатидюймовые орудия форта могли бы держать под обстрелом южный берег Финского залива и остров Котлин. Чтобы исключить такую возможность, Ино был подготовлен к взрыву. Запальное устройство соединялось с телеграфным кабелем, идущим на Красную Горку. Оттуда и должен был осуществляться подрыв форта.

Эта простая сама по себе операция в тех условиях требовала тщательной подготовки и неусыпной бдительности. [80] 15 мая стало ясно, что форт не удержать. Последовал приказ о его взрыве. За несколько часов до того как была включена подрывная машинка, с Ино вышли минеры, чтобы проверить исправность кабеля. На берегу залива они обнаружили, что из кабеля вырублен почти тридцатиметровый кусок. Немедленно принятые меры предотвратили попытку контрреволюционеров сорвать взрыв. В назначенный час батареи и основные сооружения форта были уничтожены. Врагу достались развалины и щебень.

После этого роль красногорского форта в защите Кронштадта и Петрограда намного возросла. Теперь он один держал под огнем все морские подступы к городу на Неве, контролировал западные подходы к нему на суше.

19 ноября 1918 года форт провел первую за время гражданской войны артиллерийскую стрельбу. В этот день на минную постановку в Финском заливе выходил минзаг «Нарова» в сопровождении миноносца «Меткий». Финские батареи с северного берега, из района Пумала, открыли по кораблям огонь. «Немедленно подавить батареи», - поступил на Красную Горку приказ. Грянули двенадцатидюймовые пушки. Противник, говоря языком артиллеристов, был приведен к молчанию. Корабли беспрепятственно продолжили выполнение задания.

К лету 1919 года в Восточной Балтике сосредоточилось более ста английских боевых кораблей и катеров. «Владычица морей» на суше и на море поддерживала белогвардейское наступление на Петроград, начатое генералом Юденичем в мае. Действующий отряд Красного Балтийского флота давал англичанам решительный отпор. В многочисленных стычках с ними наши корабли, как правило, одерживали верх. А на суше войска Юденича были остановлены лишь в 12 километрах от Красной Горки. Над колыбелью Октября сгустилась страшная опасность. Но благодаря принятым партией мерам и здесь начал определяться перелом в пользу молодой Советской республики.

Тогда, опасаясь пораженияу враг сделал ставку на «Национальный центр» - контрреволюционную заговорщическую организацию, связанную с англо-американской разведкой. «Центр» обосновался в Петрограде, пустив свои щупальца в тылу армии и флота. Его эмиссары вели усиленную антисоветскую пропаганду, подготавливая мятеж. [81]

В береговой обороне эта предательская деятельность имела определенный успех. На фортах, в результате бесчисленных мобилизаций на фронт, среди солдат оказалась значительной кулацкая прослойка. В этой среде враждебная агитация некоторых бывших офицеров, прикрывавшихся маской лояльных военспецов, встречала сочувствие.

В ночь на 13 июня начался мятеж, поднятый комендантом Красной Горки бывшим поручиком Неклюдовым. Форты Красная Горка и Серая Лошадь оказались в руках мятежников. К ним присоединился форт Обручев. Восстание в Петрограде, намечавшееся как одно из звеньев в этой цепи, не состоялось. Партийная организация города с помощью чекистов нанесла опережающий удар по контрреволюционному подполью.

Но и без этого положение под Петроградом резко ухудшилось. Враг оказался под Ораниенбаумом. Он мог держать под огнем Кронштадт и фланг фронта. Прорыв белогвардейцев и интервентов к Питеру намного облегчался.

А на Красной Горке между тем происходили трагические события. Мятежники арестовали свыше 350 коммунистов и им сочувствующих. Среди арестованных были бойцы коммунистического отряда кронштадтцев, прибывшего накануне для усиления гарнизона. Командира отряда председателя Кронштадтского Совета М. М. Мартынова, комиссаров фортов Л. Т. Панькова и П. П. Федорова и многих других большевиков мятежники расстреляли. К находившимся на Бьёрке англичанам полетела радиограмма Неклюдова: «Форт Красная Горка в вашем распоряжении».

Как только стало известно о мятеже, Реввоенсовет Красного Балтийского флота направил на форты ультиматум с требованием немедленно прекратить враждебные действия. Ультиматум был принят лишь фортом Обручев. Днем 13 июня Красная Горка открыла огонь из двенадцатидюймовых орудий по Кронштадту. В ответ начали стрельбу линейные корабли «Петропавловск» и «Андрей Первозванный». Неприятельские части повели наступление на Ораниенбаум.

14 апреля в Ораниенбаум прибыл И. В. Сталин, находившийся в то время в Петрограде в качестве уполномоченного Совета обороны. При его участии был разработан план операции против мятежных фортов. [82]

Линкоры продолжали обстреливать Красную Горку. Самолеты сбрасывали на нее бомбы и листовки. А в Ораниенбауме формировалась береговая группа войск, насчитывавшая в своем составе до четырех с половиной тысяч бойцов, главным образом матросов, и усиленная двумя бронепоездами и двумя броневиками. В ночь на 15 июня начался штурм Красной Горки береговой группой. Днем форт пал. Через сутки была взята Серая Лошадь...

Гарнизон крепости обновился, став боевым, сплоченным, преданным Советской власти коллективом. В конце октября 1919 года англичане направили против Красной Горки и Серой Лошади монитор «Эребус» с пятнадцатидюймовой артиллерией. Но, несмотря на превосходство в калибре, «Эребус» не смог причинить фортам никакого вреда. Сам же монитор, не выдержав их меткого огня, вынужден был убраться восвояси.

Партия укрепила командный и политический состав форта. Его комиссаром стал известный всему флоту большевик И. Ф. Сладков (впоследствии первый комиссар Морских сил республики). Батареи начали укомплектовываться моряками Красного Балтийского флота - верными делу революции людьми.

По ходатайству красногорцев 20 августа форт был переименован, получив название «Краснофлотский» - в память о тех, кто вырвал его из рук контрреволюции.

Пока шли бои под Петроградом,, пока англичане держали свои корабли в Восточной Балтике, обновленный форт не подпускал к себе врага ни с моря, ни с суши, Неприятельский транспорт, однажды сунувшийся в зону его огня, был потоплен с первого залпа. В октябре «Краснофлотский» и Серую Лошадь пытался захватить вражеский десант, высадившийся в Копорской губе. Но поддерживавшие его корабли были отогнаны точными залпами береговых артиллеристов, и десант отступил. В ноябре оба форта сыграли исключительно важную роль в отражении последнего, решительного наступления Юденича на Петроград, во время которого враг ближе всего подошел к городу.

За заслуги в отражении наступления белогвардейцев и интервентов на Петроград форт «Краснофлотский» был награжден Почетным революционным Красным Знаменем. [83]

На полтора года замолчали орудия форта, оживая только для учебных стрельб. Но в марте 1921 года снова прозвучала команда «К бою!». В Кронштадте вспыхнул контрреволюционный мятеж. На Красную Горку легла задача принять участие в подавлении мятежа. И она выполнила ее с честью. После этих событий гарнизон крепости посетил М. В. Фрунзе. Память об этом посещении осталась ощутимой и зримой: для береговых артиллеристов была установлена военно-морская форма одежды.

Здешние артиллеристы славились своей великолепной боевой выучкой. В 1927 году, во время больших маневров Балтийского флота, на форту побывал Наркомвоенмор Ворошилов. Он высоко оценил боевую готовность артиллеристов.

В 1932 году на флотских учениях К. Е. Ворошилов и С. М. Киров с линкора «Марат» наблюдали практическую стрельбу Красной Горки. Первые же залпы тяжелых орудий накрыли цель. Всем артиллеристам была объявлена благодарность Наркома.

На протяжении всех довоенных лет форт считался ведущей частью береговой обороны. За плечами почти всех крупных командиров и политработников этого рода сил флота была школа, пройденная на Красной Горке. В разное время здесь служили генералы С. И. Воробьев, Н. К. Смирнов, И. С. Мушнов, С. М. Кабанов, А. Б. Елисеев, Н. В. Арсеньев, И. И. Дмитриев, В. Т. Румянцев.

Во время войны с Финляндией двенадцатидюймовые батареи форта наносили удары по долговременным укреплениям линии Маннергейма на Карельском перешейке. Десятки добровольцев ушли в лыжные отряды. Одним из таких добровольцев был краснофлотец А. Р. Посконкин, прославившийся в бою под деревней Муурила. Вступив в рукопашную схватку, он убил неприятельского офицера и тем самым спас жизнь своему командиру подразделения, получившему тяжелую рану. Потом он 20 километров нес его, пока не достиг расположения наших войск. За этот воинский подвиг Посконкин был удостоен звания Героя Советского Союза.

Высокие боевые награды получили и многие другие красногорцы, сражавшиеся в лыжных отрядах.

В войну гарнизон форта вступил слаженным воинским коллективом, готовым к самым серьезным испытаниям... [84]

Неприступный редут

Утром 7 ноября я познакомился с личным составом батареи. Стоя перед строем и вглядываясь в лица бойцов, я старался подавить в себе чувство невольной озабоченности. Как-то пойдет наша совместная служба? Я не был свидетелем того, как складывался этот боевой коллектив, не проникся еще ощущением его традиций и привычек. В неизбежном процессе притирания друг к другу возможны и шероховатости, и осложнения. Удастся ли их избежать, быстро стать и частицей этого коллектива, и его авторитетным главой? По своему, хоть и не очень большому, опыту я знал, что все это далеко не праздные вопросы.

А на меня, в свою очередь, смотрело несколько десятков пар глаз - изучающих, выжидающих, любопытных. Их внимание привлекла и моя общевойсковая одежда, и не очень, по-видимому, уверенное выражение лица. Казалось, они спрашивали: «Каким же ты окажешься, наш новый командир? Будешь ли ты стоить уважения и доверия или между нами останется непреодолимый рубеж строго официальных отношений? Сумеешь ли ты стать тем, кем мы хотим: не только твердым начальником, но и старшим другом, умным наставником, человеком, за которым идут в огонь и в воду?»

Преодолев минутное замешательство, я представился: назвал себя, свою предыдущую должность и место, где мне пришлось воевать. Выразил удовлетворение по поводу того, что мне доверили командовать таким заслуженным подразделением, отлично зарекомендовавшим себя еще во время боев в составе Лужского сектора. Прочитав праздничный приказ командира форта, я поздравил бойцов с двадцать четвертой годовщиной Октября и высказал уверенность, что мы ознаменуем ее новыми боевыми достижениями в борьбе с немецким фашизмом. В ответ прокатилось гулкое «ура».

Потом слово взял комиссар батареи. Он прочел выдержки из доклада Сталина на торжественном собрании в Москве и призвал сержантов и краснофлотцев приумножить усилия в борьбе с ненавистным врагом. И снова над строем прогремело «ура».

Строй распустили. Я обошел огневую позицию. Все орудия были в полной готовности открыть огонь. В глаза [85] бросался четкий, отлаженный порядок, та внутренняя, непоказная дисциплина, без которой невозможен боевой успех.

А затем слушали по трансляции передачу из Москвы, с парада на Красной площади, слушали речь Сталина. Это вызвало изумление, гордость, дало заряд такого хорошего настроения, какого все мы не испытывали давно. И невзгоды сегодняшнего дня как-то отодвинулись под напором оптимизма, никогда не угасавшей веры в нашу победу.

Вечером Кирпичев принес в нашу комнату посылки - на каждого по одной.

- От кого?-не понял я.

- Со всей страны идут, - объяснил комиссар.- Шлют люди из тыла на фронт, в действующий флот. Балтику тоже не забывают. Вот мы и получили по подарку на каждого бойца.

Вскрыв посылку, я обнаружил в ней кусок сала, мыло, махорку, шерстяные носки, рукавички и кисет. Была туда вложена и записка, написанная круглым, неустоявшимся почерком: «Дорогой боец! Ты меня не знаешь, но это ничего. Наш папа на фронте. Он уже три месяца ничего не пишет. Мы с мамой убирали картошку, выполняли по две нормы. Сейчас работаем на Н-ском заводе и тоже даем по две-три нормы. Ты за нас не беспокойся, воюй хорошо, а мы все сделаем для победы. Может быть, наш папа ранен. Отомсти за него фашистским гадам. Женя».

Я отложил записку. Защемило сердце. С особой остротой представились мне трудности жизни в тылу, от имени которого со мной говорил незнакомый подросток Женя (кто он - мальчик или девочка, я так и не узнал). В который уже раз пришло чувство беспокойства за жену и дочку. И как хотелось скорее подать команду «К бою!».

Команда эта прозвучала на следующий день, 8 ноября. Батарея получила боевую задачу уничтожить скопление противника в деревне Керново.

К этому времени я уже хорошо уяснил себе следующее. Кольцо противника, окружившего ораниенбаумский пятачок, местами приближалось к нам километров на двадцать, местами отстояло на 24 километра. Дистанция эта не была случайной. Именно на расстояние до 25 километров могли бить 305-миллиметровые орудия снарядом образца 1911 года. Был еще снаряд образца 1928 года. [86]

С ним дальность стрельбы достигала сорока двух километров. Но таких снарядов имелось значительно меньше. К тому же каждый выстрел ими вчетверо сильнее изнашивал канал орудийного ствола, чем снаряд старого образца. Стало быть, он в четыре раза приближал срок замены лейнера - сменной стальной трубы с внутренними нарезами, образующей канал орудия. А это далеко не простая операция.

Словом, двенадцатидюймовки стреляли в основном снарядами 1911 года. По этому радиусу и стабилизировалась линия фронта, лишь в отдельных местах захватывая территорию, находящуюся под огнем нашей главной артиллерии.

Такие дальности огня не были доступны остальным батареям форта, кроме нашей 211-й. Наши стотридцатки системы Б-13 2С били на дистанцию 139 кабельтовов, или, по сухопутным мерам, почти на 25 километров. Стало быть, только две двенадцатидюймовые батареи да наша 130-миллиметровая и могли вести с форта эффективный огонь по наземным целям. Этим-то и объяснялась активность 211-й батареи на Красной Горке.

Для управления огнем по морским целям на нашем каземате возвышалась небольшая деревянная башенка с дальномером и визиром. Для стрельбы же по целям наземным, не требовавшей непосредственного наблюдения с батареи, был оборудован командный пункт в самом каземате. Там и разместился я, не без волнения готовя исходные данные для первого залпа. Ведь я здесь чувствовал себя дебютантом!

Но вот раскат залпа докатился до командного пункта, и волнение пропало. Все мысли и чувства были полностью захвачены боевой работой.

Дебют оказался удачным. Как сообщили посты наблюдения, снаряды густо падали в районе цели. Было уничтожено шесть домов, занятых фашистами, и одна автомашина. Огонь батареи рассеял вражескую пехоту. Лейтенант Тощев доложил о четкой работе огневого взвода, руководимого старшиной Крищенко. Особенно выделялись орудийные расчеты сержантов Гришенкова и Смородова.

С радостным чувством объявил я свою первую благодарность отличившимся.

9 ноября нас снова позвал сигнал тревоги на боевые посты. На этот раз я уже чувствовал себя куда увереннее. [87]

Так начал я втягиваться в жизнь форта. Дела на батарее шли неплохо, особенно после того, как командиром огневого взвода стал лейтенант Федор Юдин, знакомый мне по Бьёрке.

Постепенно расширялись мои представления о системе сухопутной обороны Ораниенбаумского плацдарма в целом и Красной Горки в частности. Как-то зашел ко мне комиссар форта Иван Федорович Крылов. Поинтересовался настроением, служебными делами,, спросил, приходилось ли мне уже бывать на переднем крае. Узнав, что нет, сказал:

- Готовьтесь к этому. Вам придется не раз самому корректировать огонь, находиться на наблюдательных пунктах. Изучайте карту хорошенько, чтобы заранее местность себе представлять.

Потом, увлекшись, Иван Федорович стал рассказывать, как создавались оборонительные рубежи Ижорского сектора. На форту комиссар служил с 1939 года. Так что все происходило на его глазах и при его участии.

Основной рубеж на подступах к боевым объектам сектора начали создавать с первых чисел июля. Его контур вычертила сама природа руслами речек Коваши и Черной. Но усилий природы было явно недостаточно. В помощь ей туда прибыло несколько частей и подразделений Ижорского сектора и мобилизованное население. Работы велись круглосуточно. Руководили ими свыше ста военных инженеров и техников.

К началу боев на рубеже имелось 35 дзотов, 34 артиллерийские позиции, десятки километров противотанковых заграждений, окопов и ходов сообщения, колючей проволоки. На управляемых минных полях были поставлены крупнокалиберные снаряды и морские мины. Артиллерия заранее подготовилась к ведению огня на подступах к рубежу, пристреляла стыки дорог и места возможного сосредоточения неприятельских войск.

Удерживали ковашинскую оборонительную позицию части 8-й армии и морской пехоты при содействии береговой артиллерии. Позиция эта сыграла решающее значение в стабилизации фронта вокруг ораниенбаумского плацдарма.

- Это детали тогог что я вам сказал еще при первой встрече, - заключил Крылов. - Помните? Не одни мы удерживаем плацдарм. Если б не ковашинская позиция, [88] артиллерия не обеспечила бы устойчивости обороны. А сама по себе позиция не устояла бы без поддержки наших тяжелых батарей. В сочетании же они - сила. Таковы, товарищ Мельников, некоторые азы взаимодействия береговой артиллерии с сухопутными силами. Надеюсь, вы это знали и раньше.

После разговора с комиссаром я проявил больше интереса к организации обороны Ижорского сектора. Не то что бы это меня не интересовало с самого начала. Но в первые дни все мое время и внимание поглощали текущие дела, связанные с батареей, со стрельбами, с новыми для меня людьми. Теперь же появилась некоторая возможность расширить представление об обстановке.

Я узнал, что в полосе сектора все побережье Финского залива разбито на шесть боевых участков. Причем три из них оборонялись частями Приморской группы, оперативно подчиненными коменданту сектора. Остальные участки, удерживаемые непосредственно силами ижорцев, были разбиты, в свою очередь, на четыре батальонных оборонительных района. Второй оборонительный район был сферой Красной Горки. Боевое охранение и секреты несли непрерывную вахту вокруг форта в расстоянии до шести километров от него.

Все подходы к берегу с моря были изрезаны, говоря языком артиллеристов, полосками плановых огней. Это означало, что за каждой батареей по карте закреплялись определенные квадраты. Для каждой такой клеточки были рассчитаны, пристреляны и сведены в специальные таблицы прицелы и азимуты. Достаточно было назвать условный сигнал, как через несколько секунд в заданную клетку полетела бы сплошная лавина снарядов, образовав подвижную или неподвижную завесу на пути приближающегося десанта.

Если б десант все же прорвался сквозь завесу, его бы встретил ружейно-пулеметный огонь. А если бы и это его не остановило, он был бы контратакован специально выделенными частями.

По такому принципу строилась противодесантная оборона сектора.

Ознакомился я с укреплениями форта. Его территорию опоясывала так называемая горжа. Она представляла собой массивную бетонную стену с бойницами для стрелков, прикрытыми броневыми козырьками. На наиболее [89] опасных направлениях горжа имела бетонированные орудийные дворики для полевой артиллерии или морских стационарных пушек малого калибра и бетонированные пулеметные точки с бронеколпаками. В бетон были одеты и убежища для бойцов. Все эти сооружения могли выдержать попадание десятидюймового снаряда. Если не считать ворот, пропускавших в крепость железную и шоссейную дороги, горжа была непрерывной.

С запада и востока параллельно горже проходил ров, на дне которого в шесть рядов было установлено проволочное заграждение на металлических кольях. Эти колья упавшего на них человека протыкали насквозь. Такая же линия проволочного заграждения протянулась и снаружи рва.

На юге к самому форту подступало труднопроходимое болото Ярвен-Суо, которое держали под прицелом два дота. На вытекавшей из него реке были установлены шлюзы. Стоило их перекрыть, и уровень воды в болоте поднимался, делая его совершенно непреодолимым и для техники, и для людей. Кроме того, вода заполняла и рвы вокруг горжи. Скрытые от глаз острые стальные колья и колючая проволока не становились от этого менее опасными.

На севере между главным массивом форта и береговой чертой простиралась покрытая лесом полоса суши глубиной 600 метров. Деревья делали невидимым с моря массив и его батареи, затрудняя кораблям ведение по ним прицельного огня. Подступы с этой стороны охранялись артиллерийско-пулеметными дотами.

Отдельные бетонные массивы, разбросанные по территории форта, надежно защищали лазарет и такие жизненно важные центры, как узел связи, водонасосная станция и складские помещения. Им не были страшны ни снаряды, ни бомбы.

Все эти укрепления, созданные еще в годы первой мировой войны, выглядели впечатляюще. И все же, несмотря на кажущуюся неприступность, они во многом устарели. Слишком близко по нынешним понятиям располагалась оборона форта от огневых позиций. При танковом прорыве они могли утратить свою неуязвимость. Поэтому, как только была осознана угроза на ленинградском направлении, началось центробежное углубление обороны. [90]

К середине августа в очень сжатые сроки за пределами горжи было построено 6 дотов и 20 дзотов, отрыты многие километры окопов, ходов сообщения и противотанковых рвов. Дорогу танкам преграждало 12 тысяч бетонных и деревянных надолбов. Пути, удобные для пехоты, пересекли новые проволочные заграждения. Все эти работы были выполнены под руководством инженер-капитана Лифшица и краснофлотца Калюжного, инженера по образованию.

Саперный взвод лейтенанта Бакатаева усилил оборону минными полями. Они состояли как из обычных, нажимных, так к из морских мин и из десятидюймовых фугасных артснарядов. Провода от них шли к дзотам, где находились бойцы подрывных команд, державших поля под неусыпным наблюдением. Достаточно им было провернуть рукоятку подрывной машинки, чтобы грянул взрыв. Вызвать взрыв минных полей мог и командный пункт форта. Ответственным за состояние всего этого непростого минного хозяйства был старший техник-лейтенант П. А. Черкасов.

Уже при мне оборона с юга была усилена 313-й береговой батареей 120-миллиметрового калибра. Пушки для нее были сняты с линейного корабля «Марат», а расчеты скомплектованы из артиллеристов Выборгского и Гогланд-ского секторов. На одном из орудий командиром был сержант В. И. Вавилкин, а наводчиком - краснофлотец А. П. Климкин, прибывшие со мной с Бьёрке.

Подробное знакомство с организационной и инженерной структурой обороны Красной Горки у меня, как оказалось, произошло весьма своевременно. Без этого мне трудно было бы сориентироваться в решении новой задачи, вставшей перед командованием форта и коснувшейся каждого командира подразделения.

Задачу эту несли с собой рано наступившие холода. Хотя по календарю была еще осень, но на дворе стояла настоящая зима. Студеные континентальные ветры гнали пухлые, серые тучи, разражавшиеся снегопадами. Замерзли лужи и болота. Стал понемногу покрываться льдом Финский залив.

В двадцатых числах ноября командиров и политработников вызвал к себе командир форта. Когда мы собрались и расселись в одном из внутренних помещений главного массива, майор Коптев сказал: [91]

- Товарищи, по данным метеослужбы, ледовый покров в заливе к середине декабря будет вполне устойчивым. Потеплений не предвидится. Таким образом, возрастает угроза нападения на побережье Ижорского укрепленного сектора и на остров Котлин со стороны моря. Командование предложило нам начать подготовку к созданию обороны на льду от возможных ударов противника с направлений Петергоф, Карельский перешеек и Копорская губа. На Ижорский сектор возложена задача оборонять южное побережье залива от поселка Мартышкино до деревни Долгово Тридцать первому отдельному артиллерийскому дивизиону выделен участок побережья, который мы к окончанию ледостава должны оборудовать инженерными заграждениями. Эта задача не может быть решена силами одной лишь инженерной службы дивизиона. Поэтому каждая батарея и рота получит задание на определенный объем работ...

И майор стал перечислять, кому и что надлежит сделать. Нам тоже предстояло изготовить определенное количество рогаток для установки их на льду и оборудовать несколько ледовых огневых точек.

- Работу эту, товарищи, - сказал в заключение Коптев, - считайте выполнением боевого задания.

И верно, задание было боевым,, особенно если иметь в виду его трудность. Вообще-то изготовить такое заграждение несложно, когда под рукой имеется все необходимое. В квалифицированных плотниках, слесарях и монтажниках недостатка на батарее не ощущалось. Но получить гвозди, скобы, колья было негде. Не было у нас ни нужных инструментов, ни колючей проволоки. Проще обстояло дело с огневыми точками. Материалом тут был снег и вода, превращавшая его в лед. А лопаты и ведра у нас имелись. Но эти проклятые рогатки...

- Что делать будем, комиссар? - спросил я Кирпичева, когда мы вышли с совещания. - Ну, с колючей проволокой ясно - со старых заграждений будем снимать. А где инструмент и материал возьмем? Уму непостижимо.

- Не расстраивайтесь раньше времени, товарищ командир, - утешительно произнес Федор Васильевич. - Вот придем на батарею, созовем партийное собрание, потом комсомольское...

- Да разве собрания заменят нам скобы и пилы? - перебил я его. [92]

- Заменить не заменят. А вот как и чем заменить, чего где достать, люди, глядишь, надумают. Народ у нас смекалистый. Нам поучиться у него не грех.

И верно,, после того как прошло партийное, а за ним и комсомольское собрание, задача не казалась такой уж безвыходной. Сразу же возникли предложения насчет использования подручных средств. А с началом работ число предложений продолжало расти. На батарее была создана специальная бригада, занявшаяся изготовлением заграждений. Вошло в нее несколько коммунистов. Они первыми стали перевыполнять нормы, и пример их стоил любой словесной агитации.

По мере замерзания залива заграждения выставлялись на лед. Перед фортом возводилась сплошная двухметровая стена из снега с прорубленными в ней бойницами. Стену заливали водой. Из дерева сооружались утепленные будки, которые тоже засыпались снегом и покрывались ледовым панцирем. Это были долговременные огневые точки. По предложению краснофлотца Калюжного перед ледяными дотами стали выставлять замаскированные препятствия со звуковой и ракетной сигнализацией. Достаточно было неосторожного шага, чтобы загремели пустые консервные банки и бутылки, подвешенные на проводах, а в воздух взмыли сигнальные ракеты. Позже, когда лед окончательно окреп, в наиболее опасных районах были установлены в шахматном порядке морские мины. Взрывались они дистанционно, с командного пункта форта.

Словом, стоило нам приладиться, приспособить имеющийся инструмент и найти подручные материалы, как работа по изготовлению заграждений пошла споро.

А вот у наших соседей, на 311-й башенной батарее, возникла задача посложнее. В середине месяца во время обычной стрельбы вторая башня вдруг содрогнулась от страшного удара. В первое же мгновение артиллеристам стало ясно: стряслась какая-то беда. Стрельбу тотчас же прекратили.

Беда действительно случилась немалая. В третьем орудии произошел преждевременный взрыв снаряда прямо в канале ствола. Случай был из ряда вон выходящий. Ствол разворотило. Осколками повредило соседнее, четвертое, орудие. Таким образом, вся башня вышла из строя. [93]

Запасных двенадцатидюймовых стволов на форту не было. Пришлось доставлять их из Кронштадта до Ораниенбаума на барже и от Ораниенбаума до Красной Горки по железной дороге. Причем все это происходило под артиллерийским обстрелом. Но не в том были главные трудности.

Замена стволов такого калибра - очень тяжелая и трудоемкая работа. Обычно выполняют ее заводские специалисты с помощью мощного крана. А кран на форту был неисправен. Да если б он и был в порядке, едва ли бы решились его использовать - это слишком бы демаскировало батарею.

По довоенным техническим нормам на замену двух стволов требовалось сорок суток. Сейчас такой срок был совершенно неприемлем. Чтобы найти выход из положения, выработать план работ и последовательность отдельных операций, на совещание собрались комендоры пострадавшей башни и представители артиллерийской мастерской. В интересных предложениях не было недостатка. Их основная идея сводилась к тому, чтобы вынуть поврежденные стволы и вставить новые, не снимая полностью броневой крышки башни. А ведь каждый ствол весил более 50 тонн! В распоряжении же артиллеристов имелись только гидравлические домкраты, лебедки и тали - ручные цепные подъемники.

Совещание выработало стратегию работ. Их тактика обсуждалась на партийных и комсомольских собраниях. Каждый артиллерист и каждая ремонтная бригада взяли трудовые обязательства. В башне и в жилых помещениях появились лозунги, призывающие людей досрочно закончить замену стволов. В энтузиазме не было недостатка.

Для того чтобы подать новые стволы к башням, из бревен выложили специальную эстакаду. Поврежденные стволы привели в строго горизонтальное положение, сняли с лафетов и положили на катки, которые двигались по рельсам. Новые стволы лебедкой и талями подтянули к амбразурам башни. Крышку ее приподняли на металлических клиньях. За сутки установили один ствол, за вторые - второй. После этого начались монтажные работы.

Люди трудились день и ночь. А ведь было уже холодно. И очень сказывалось недоедание последних месяцев. И все-таки работы не прекращались... [94]

Да, голод давал себя знать. С питанием и у нас, и в Ленинграде стало совсем худо. Со звериной жестокостью враг все туже стягивал кольцо блокады. Именно в ноябре Гитлер хвастливо заявил: «Ленинград сам поднимет руки. Он падет рано или поздно. Никто не освободит его, никто не сумеет прорваться через созданные линии. Ленинграду придется умирать голодной смертью». Гитлеру же принадлежали циничные слова: «Ленинград съест сам себя».

20 ноября произошло пятое по счету снижение продуктовых норм в Ленинграде и у нас на пятачке. Хлебный паек для военнослужащих сокращался до 350 граммов в в сутки, для рабочих - 250, для служащих и иждивенцев - 125. Обеды и ужины были скудны. О вкусе пищи мы и не задумывались. Всякая еда казалась вкусной.

Чувство голода стало непреходящим. Есть хотелось всегда - и когда ложились спать, и когда вставали. Если б меня разбудили ночью и предложили поесть, я бы вскочил немедленно. В движениях теперь появилась какая-то зыбкая легкость, иногда кружилась голова, ощущались рези в желудке. И только днем в делах и заботах эти неприятные ощущения не замечались.

Но никто из бойцов не сетовал на недоедание. Все помнили о страшной цифре - 125. На этой норме жила значительная часть ленинградского населения. И все сходились на одном: «С таким харчем, как у нас, воевать можно».

Голод ожесточил людей против врага, но не убавил у них стойкости. Я замечал, что у бойцов в каждом деле появлялось даже больше, чем раньше, упорства и сосредоточенности. Это было как бы защитным рефлексом на неблагоприятные условия, рефлексом повышенной сопротивляемости той силе, которая стремилась нас погубить. Ослабить сопротивление никто не помышлял.

Так вступали мы в первую блокадную зиму. [95]

Дальше