Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Глава первая.

Остров Бьерке

Перед бурей

Не помню, какими путями быстрокрылая флотская молва донесла до нас в августе сорок первого года этот забавный эпизод. Во всяком случае, нахохотались мы вдоволь.

А рассказывали вот что. В боях под Нарвой был сбит немецкий бомбардировщик. Летчик выпрыгнул с парашютом и оказался в плену. На допросе поинтересовались, какое он имел боевое задание. Немец охотно ответил: «У вас по железной дороге ходит какое-то морское сооружение, называемое «барбакадзе». Оно приносит германским войскам большие неприятности. Нам приказано его уничтожить».

Григорий Иосифович Барбакадзе был всем нам знаком. Он командовал 180-миллиметровой батареей железнодорожной береговой артиллерии. Я знал его еще по училищу - он был старше меня по выпуску на три года.

Смех смехом, но, видно, крепко насолила противнику его батарея. И нам было лестно слышать такое о своем товарище по оружию, собрате по береговой обороне. А вместе с тем - от этого никуда не денешься - щемила зависть. Григорию хорошо - он воюет по-настоящему, с размахом, с широким маневром. А мы...

Да, война изменила взгляды на многое. Предметом зависти береговых артиллеристов стала подвижная батарея, [4] способная на разных участках сухопутного фронта громить танковые колонны и вражескую пехоту, вести контрбатарейную стрельбу и сокрушать скопления неприятельской техники. А каких-нибудь два года назад, при выпуске из училища, пределом наших мечтаний была бронированная башня берегового форта с ее тяжелыми орудиями, направленными в морскую даль. Эти орудия не для того, чтобы разбрасывать свои полутонные снаряды по каким-нибудь сухопутным целям, которым достаточно полевой трехдюймовки, У них иное предназначение. Их залпы с беспощадной точностью настигают любой корабль еще до того, как он покажется на горизонте. Перед ними бессильна броня любого линкора - снаряды пронижут ее раньше, чем сам дредноут сможет открыть огонь.

Командовать башней, отражать удары с моря - это дело выглядело самым почетным и достойным скромной мужской гордости. Ведь командир береговой батареи чувствует себя не только артиллеристом, но и моряком. А военно-морская служба, флот всегда, насколько я помню себя, казались мне особенно привлекательными.

Детство, прошедшее на Волге, отложило в памяти образы белых лебедей-пароходов с их небрежно-величественными капитанами и бойкими, расторопными матросами. С этой зримой картиной сливался семейный портрет маминого брата - никогда не виданного мною революционного балтийца, пропавшего в водовороте гражданской войны. Дома о нем ходили легенды. Ко всему этому примешивался сложный сплав ощущений и чувств, рожденных прочитанными книгами и реальным мальчишеским миром, где главное место занимали игры в сражения с проклятыми буржуями и беляками.

Поэтому, когда в Казани, на рабфаке, где я занимался, было объявлено о комсомольском наборе в военно-морские училища, места для сомнений не оставалось. Заявление в райком я принес одним из первых. Этот выбор вполне согласовывался и с моим положением секретаря комсомольской организации рабфака - личный пример был лучшей формой агитации.

После трех месяцев учебы на подготовительных курсах мы, группа ребят из Казани, оказались в Севастополе, в Военно-морском училище береговой обороны имени Ленинского комсомола Украины. Экзамены были выдержаны [5] успешно. Так в 1935 году началась моя флотская служба.

Скажем прямо, когда выяснилось, что училище готовит командиров главным образом для береговых батарей и что служить на кораблях нам не придется, это не вызвало энтузиазма. Но мы попали под начало опытных военных педагогов, тонко разбиравшихся во всех движениях молодой курсантской души. Среди них были такие яркие фигуры, как полковники Е. И. Жидилов и П. Ф. Горпищенко, впоследствии прославленные герои Севастопольской обороны. Под влиянием наших наставников мы полюбили свою профессию, свое грозное оружие, не знавшее разных в те времена.

Программа нашей подготовки была обширна: математика, физика, история партии, философия, русский и иностранный языки и длинный перечень военных дисциплин - от теории артиллерийской стрельбы и тактики до устройства стрелкового оружия. Жизнь текла по строгому распорядку. Кроме учебы - наряды и всевозможные хозяйственные работы, подготовка и участие в парадах в дни праздников. Все это требовало от курсантов большой усидчивости, упорства и хорошего здоровья.

На формирование нашего мироощущения, как людей военных, флотских, неотразимое воздействие оказывал сам Севастополь. Солнечная красота его лазурных бухт? зеленых улиц и белых окраин, рассыпанных по склонам курганов и балок, была пронизана героическим духом. О русской боевой славе здесь напоминал каждый дом, каждый камень. Экскурсии по историческим местам, ежегодные посещения панорамы Севастопольской обороны 1854 - 1855 годов оставляли в душе неизгладимый отпечаток. Да и каждое увольнение в город, каждая прогулка по улицам создавали праздничное и немного возвышенное настроение...

Так готовились мы к службе на флотах.

Через четыре года училище было окончено по первому разряду. В моей выпускной аттестации значилось: «Может быть назначен командиром артиллерийской башни стационарной береговой батареи». К этому важнейшему в жизни событию прибавились и другие, не менее важные. Незадолго до выпуска меня приняли в члены партии. А к получению лейтенантских нашивок - одной средней и одной узкой с коричневым просветом (цвет [6] береговой обороны) - была приурочена свадьба. На Балтику , знакомую по курсантской практике, мы ехали вдвоем - я и Вера.

И вот остров Котлин, на котором стоит седой Кронштадт с его знаменитыми фортами. На один из них - форт «Р» и было получено назначение.

Увы, велико было мое разочарование, когда я понял, что надежды получить под командование башню - всего-навсего мальчишеская иллюзия. Такие должности не пустовали, а претендовать на них могли куда более зрелые, чем я, кандидаты. Пришлось довольствоваться малым, вступив в исполнение обязанностей заместителя командира 45-миллиметровой батареи. Батарея была стационарной, открытого типа и предназначалась для отражения налетов торпедных катеров и самолетов. До обидного малый ее калибр уязвлял самолюбие. Но зато я получил полезный урок, суть которого сводилась к следующему: на военной службе противопоказано проявлять нетерпение и рваться к должности, прыгая через ступени, но в то же время всегда надо быть готовым вступить в должность по крайней мере на ступень выше занимаемой. Хорошей школой оказалась для меня и сама служба на форту, где все мы были членами единого боевого коллектива, спаянного четкой организацией и крепким флотским порядком.

В ту тревожную пору лейтенантам не приходилось подолгу ждать продвижения. Через несколько месяцев мне приказали принять батарею под свое командование. Но и здесь не пришлось задержаться надолго. Началась война с Финляндией, и я оказался в дивизионе спецназначения, формируемом из береговых артиллеристов. Так я сменил малый калибр на средний.

Трехорудийная 152-мидлиметровая батарея, командиром которой меня назначили, была быстро укомплектована людьми. Это были в основном краснофлотцы и сержанты, призванные из запаса. Но техники своей мы пока не имели. Наши орудия, разобранные и смазанные, лежали в арсенале, и мы еще не знали, на каком участке морского побережья займут они свое место. Но учиться мы начали сразу же. Были организованы занятия по специальности. Из кронштадтских казарм орудийные расчеты часто выходили на форт «К», чтобы потренироваться на шестидюймовых пушках системы «канэ» - точно таких, какие нам предстояло получить из арсенала. [7]

В марте сорокового года кончилась война. С Финляндией был подписан мирный договор. Тогда-то и узнали мы, где будет находиться наша 228-я батарея 22-го отдельного артиллерийского дивизиона: на южной оконечности острова Бьёрке{1}.

К северо-западу от острова Котлин береговая линия Финского залива делает крутой изгиб. Врезаясь в скалистый берег Карельского перешейка, она образует изогнутый рог Выборгского залива. У острия его лежит Выборг. А у основания, близ восточного берега, отделенные от материка узким проливом Бьёрке-зунд, возвышаются над водой острова и островки Бъёркского архипелага. К ним-то и лежал наш путь.

Пасмурным весенним утром в Ораниенбауме{2} началась погрузка на платформы орудий и всего, что составляло боевой комплект батареи. Это были немало послужившие пушки, снятые после первой мировой войны с какого-то русского крейсера. Но, видимо, на их долю не выпадало слишком серьезных боевых испытаний: побывав в руках артиллерийских мастеров, они после заботливого долговременного хранения находились в отличном состоянии.

Наконец все было погружено и закреплено. Мы разместились в товарных вагонах. Подошел паровоз. Лязгнули буфера. Дернулись вагоны и платформы, и мимо открытых дверей поплыли черные, еще не одетые листвой деревья ораниенбаумских парков. Наш небольшой состав шел к Ленинграду, чтобы обогнуть восточный угол Финского залива и двинуться на северо-запад.

Следующее утро мы встретили на запасных путях приморского курортного городка Койвисто{3}. Здесь, с берега, был виден конечный пункт нашего путешествия - остров Бьёрке. В одну из небольших его бухточек на паромах и буксирах была переправлена вся наша техника. Мы принялись за разгрузку.

Бьёрке невелик. Он протянулся с северо-запада на юго-восток на тринадцать километров. Не более пяти километров его ширина. Но если б не железнодорожная колея, проложенная на острове, было бы нелегко доставить орудия к их огневой позиции. А тут мы водрузили [8] их на платформы, раздалось извечное «раз-два, взяли!», краснофлотцы навалились, и колеса медленно, а потом все быстрей и быстрей покатились по рельсам...

Мы расположились в военном городке, где раньше жили финские артиллеристы. Здесь было трехэтажное каменное здание казармы, матросская столовая, помещение штаба с кают-компанией и три жилых дома для комсостава. Неподалеку находились две береговые батареи, выведенные финнами из строя при отступлении с острова.

Наш маленький гарнизон, во главе которого поставили меня, включал в себя личный состав 228-й батареи - человек около двухсот и штаб 22-го дивизиона. Разместились мы свободно, со всеми удобствами. В казарме было просторно. Все командиры и сверхсрочники получили по комнате или по отдельной квартирке. И к лету к нам перебрались семьи.

Над головами шумели кроны мачтовых сосен, обступивших городок. В этот тугой звук вплетался доносимый ветром гул прибоя. Легко дышалось на воздухе, пропитанном густым хвойным настоем. Ну прямо курорт, если б не столько работы! А работы действительно было невпроворот. Мы должны были своими силами установить пушки, оборудовать огневую позицию.

Дело это совсем не простое. Ведь стационарная береговая батарея - весьма сложное инженерное сооружение. Ее место геодезически точно привязано к определенному участку побережья. Замаскированные от морского и воздушного противника орудия стоят на слегка углубленных площадках - двориках. Неподвижная часть орудийного станка - тумба должна быть абсолютно устойчива. Поэтому ставится она на надежное железобетонное основание. Бетонируется и сам дворик, и бруствер вокруг него. Все это наделяет береговые артустановки малой уязвимостью и изумительной точностью огня, точностью более высокой, чем у артиллерии и корабельной, и полевой.

Наши фортификаторы еще перед русско-японской войной заложили основы искусства создания морских крепостей. С тех пор оно не переставало совершенствоваться. В советское время его развитие получило дальнейший толчок. Протяженные морские границы страны требовали хорошей защиты, а флот, особенно поначалу, не располагал достаточным для этого количеством кораблей. Это выдвигало береговую оборону на очень значимую роль. [9]

Однако в ее структуре была слабая сторона, которой оборачивалось одно из органических достоинств крепостной артиллерии - неподвижность. На сооружение открытой стационарной батареи среднего калибра с железобетонным основанием требовался срок не меньше года. Крупнокалиберная башенная батарея строилась несколько лет. Ну, а если война - такая, какой мы ее себе представляли, - наступательная, маневренная? Через какие-нибудь недели морские крепости останутся в глубоком тылу. Нужда в них появится на новом месте, и не через год, и даже не через несколько месяцев, а гораздо скорее.

Опыт первой мировой войны подсказывал: нужна подвижная артиллерия - железнодорожные батареи или, что еще лучше, не связанные с постоянной колеей батареи на механической тяге. Но взгляд руководящих специалистов на этот счет был консервативным. Считалось, что достоинства подвижных батарей перечеркиваются таким их недостатком, как малая живучесть, уязвимость от неприятельского огня. Поэтому орудий, поставленных на железнодорожные транспортеры, в составе флотов было совсем немного, а морская пушка на мехтяге тогда еще не получила права гражданства.

Выход из этих противоречий был найден позже. А пока военно-инженерная мысль остановилась на компромиссном решении, состоявшем в строительстве стационарных батарей на временных деревянных основаниях. Оно, это строительство, занимало не месяцы, а дни.

Именно на такие основания и должны были ставить мы свои пушки.

И вот в километре от нашего городка раздетые по пояс краснофлотцы копают котлованы под основания пушек, под погреба для боеприпасов. Работа идет с шутками, с прибаутками, благо грунт в этой части острова песчаный, легкий.

Котлованы отрыты. Теперь на дно трех из них опускаются тяжелые металлические плиты с длинными, торчащими вверх болтами. Здесь будут стоять орудия. На плиты клеткой в три-четыре ряда кладутся деревянные, похожие на шпалы брусья и накрепко скрепляются скобами. Эти плиты и брусья привезены нами вместе с пушками. Пустоты в клетках засыпаются землей и камнями. Для надежности забиваются сваи. [10]

Эти работы в новинку для меня. В училище нас не знакомили с ними. Но среди призванных из запаса краснофлотцев немало ленинградских токарей, слесарей, такелажников, плотников - мастеров на все руки. Хорошо помогает мне и командир огневого взвода Леонид Женаев - старшина-сверхсрочник, человек с немалым житейским опытом. И дело движется споро. Вот уже на укрепленные клетки кладутся верхние плиты и стягиваются с нижними плитами болтами. Основания готовы. Теперь можно ставить на них пушки.

А тем временем неподалеку, незаметная среди сосен, вырастает вышка, увенчанная «скворечником» - командным пунктом, с которого будет вестись управление огнем по морским целям.

Не прошло двух недель - и батарея в основных своих чертах стала законченным сооружением. Стоят на местах пушки, глядя шестидюймовыми жерлами в море. Площадки вокруг орудийных тумб застланы половыми досками. В двориках справа и слева построены дерево-земляные ниши для первых 10 - 15 выстрелов - выстрелом в этом значении слова артиллеристы именуют комплект из снаряда и гильзы с пороховым зарядом.

Теперь с той же энергией, что и при строительстве, надо было браться за учебу. Ведь батарея должна быть слитным, сколоченным коллективом - это первейшее условие ее боеспособности. А тут как раз подошла демобилизация призванных из запаса бойцов. Их сменила молодежь. Предстояло заново учить людей артиллерийскому мастерству, слаживать их в неутомимые, сработанные боевые расчеты.

На огневой позиции появился станок заряжания - специальное приспособление, имитирующее казенную часть орудия с замком. Ежедневно командиры орудий приводили к ним свои расчеты, среди которых ростом и силой выделялись снарядные и прибойничные - на эти специальности подбирали самых крепких ребят. Начиналась тренировка. Снарядный подхватывал пятидесяти пятикилограммовую болванку снаряда и кидал ее на лоток. Прибойничный длинным шестом с утолщением на конце - прибойником энергично досылал его в казенник. Зарядный клал на лоток толстую медную гильзу, и она отправлялась тем же путем вслед за снарядом. Замковый закрывал замок. С грохотом и лязгом снаряд и гильза [11] летели вниз. Потом всю эту операцию производили заново. А сержант с секундомером в руках день ото дня добивался повышения темпа и большей продолжительности в работе. Такой тренировке мог позавидовать тяжелоатлет.

На орудиях тренировались наводчики. Отрабатывали связь телефонисты. Артэлектрик практиковался в обслуживании простенького, ручного автомата стрельбы - нашей немудрящей системы управления огнем. Учился и я, и другие командиры.

Мы готовились к делу трудному и нешуточному - топить неприятельские крейсера, эсминцы и подводные лодки, отражать вражеские десанты, которые, случись война, могут появиться в нашем секторе стрельбы. А в том, что война в конце концов начнется, у нас, лейтенантов, не было сомнений. Не было сомнений и относительно нашего будущего противника. Помню, в августе тридцать девятого на форту «Р» нас собрали, чтобы проинформировать о подписании советско-германского пакта о ненападении.

- Пакт вступил в силу, - сказал выступивший тогда политработник, - но фашизм был и остается фашизмом, нашим врагом номер один.

Эти слова сохранились в сознании как аксиома. И в этом духе старались мы воспитывать людей. Германия была недалеко. Совсем рядом был ее вероятный союзник - Финляндия. И мы ощущали себя кем-то вроде пограничников, стоящих на тревожном рубеже.

Тревога

К лету сорок первого года жизнь на острове окончательно сложилась, вошла в колею. Сложилась и та организационная структура, частицей которой была наша батарея. Эта структура представляла собой соединение, называемое Выборгским укрепленным сектором береговой обороны. Штаб сектора, как это явствует из самого названия, находился в Выборге. В состав сектора входили 22-й и 32-й отдельные артдивизионы, 37-й отдельный зенитный дивизион и 41-й отдельный пулеметный батальон. Батареи были разбросаны по берегам залива и островам. Что касается нашего, 22-го, дивизиона, то он был исключительно островным. На Бьёрке кроме нашей батареи [12] стояла еще одна, 45-миллиметровая. Три другие расположились на соседних с нами островах Тиуринсари, Пийса-ри и дальнем островке Тупурансари {4}.

Командовал 22-м дивизионом капитан Леонид Петрович Крючков. Человек это был своеобразный. Высокий, худощавый, с острым взглядом, он легко зажигал людей, быстро подчинял их своей воле. О таких обычно говорят: прирожденный организатор. Но вот уравновешенности характера ему явно недоставало. Он часто «заводился» по пустякам, и тогда его зычный голос и вовсе оглушал. Был у Леонида Петровича и такой грешок, как тщеславное увлечение показным блеском. В дивизионе говорили: «Когда тебя спросит капитан, не бойся ошибиться, бойся нечетко доложить». Если ж самому Крючкову приходилось о чем-то докладывать начальству, то делал он это молодцевато, щегольски, напирая на очевидные успехи, дабы все выглядело в наилучшем виде. Это, кстати, не раз бывало причиной его служебных неприятностей.

Деятельная натура Крючкова не позволяла ему подолгу сидеть на месте. То он мчался на полуторке в северный конец острова, то отправлялся на небольшом дивизионном катере проверять батареи на соседних островах. Но, понятно, чаще, чем где-либо, он бывал у нас. Ведь жили мы в одном городке, наша батарея была у него под боком.

Первое время служба с комдивом казалась мне трудноватой. Но потом ничего, обвык. Вспышки перестал принимать близко к сердцу, а его придирчивость к внешним атрибутам службы приучила меня быть требовательным не только в главном, но и в мелочах. У каждого человека можно перенять что-то полезное для себя.

Учиться же у других было для меня делом просто необходимым. Шутка сказать - у зеленого лейтенанта в подчинении оказалось около двухсот человек! От многих ошибок уберегли меня тогда мои добрые помощники. Политрук Ваня Герасимов пришел на батарею после годичных курсов. До этого он служил срочную зенитчиком на каком-то из кронштадтских фортов. Он был моложе меня и не обладал серьезным житейским опытом. И вдруг я с [13] удивлением заметил, что этот скромный, даже стеснительный парень стал совершенно своим человеком в казарме. Оказалось, что и людей он знает лучше меня. И на грубоватых, ершистых матросов влияет не как я, а по-иному: при нем они не побаивались, а совестились вступать в конфликт с дисциплиной.

Чем брал Иван? Очевидно, самозабвенной, искренней преданностью делу. Человек холостой, он с утра и до отбоя находился среди краснофлотцев. Свою увлеченность историей партии, философией - а он принадлежал к числу людей читающих и думающих - Герасимов стремился передать всем и каждому. И эта искренность, это открытое и щедрое стремление поделиться всем своим запасом убеждений и знаний открывало к нему сердца людей.

С хорошим чувством прислушивался я к советам Герасимова, подмечал его особинки в работе с бойцами.

Из других командиров особенно пришелся мне по душе старшина Женаев. Начинал он у нас старшиной комендоров. Но вскоре из-за нехватки комсостава был допущен к исполнению обязанностей командира огневого взвода. Невысокий, подвижный, улыбчивый, он никогда не повышал голоса. Но его внутренняя уверенность в силе приказа, спокойная, властная твердость цементировали порядок в огневом взводе. Леонид Иванович был старше меня и возрастом, и служебным стажем, и я не считал зазорным мотать на ус то, что было добыто им долгим, трудным опытом.

С Женаевыми мы подружились семьями. Он и его жена Нина были милыми, приветливыми людьми. Часто летними вечерами ходили мы друг к другу в гости. Помню, как Нина домовито накрывала на стол, а Леонид Иванович рассказывал всякие удивительные истории, которые приключались с ним, когда он рос в детском доме. Любил он вспоминать и недавние боевые дела в знаменитом отряде капитана Бориса Гранина - туда он попал с кронштадтских фортов с первых дней советско-финляндской кампании.

Но, конечно же, то немногое свободное время, что выпадало на нашу долю, проходило не только во взаимных визитах. Летом приятно было погулять по острову. Спокойная и величественная красота здешней природы не могла не трогать сердца. Гранитные скалы соседствовали [14] с вековыми соснами, а рядом небольшие полянки зеленели высокой сочной травой, осыпанной белым пухом одуванчиков. Грибов и ягод мы набирали полные корзины. А какие уловы приносила рыбалка! Те же, кто не увлекался его, совершали трехкилометровые марши в деревню Саремпя, где обосновались настоящие рыбаки.

Вечерами подолгу не стихали бои на волейбольной площадке. В краснофлотской столовой репетировала самодеятельность. Там же каждую неделю показывали кинокартины. Несколько раз к нам даже приезжали артисты из Ленинграда.

Изо всех этих деталей складывался наш быт. Такая жизнь была мне вполне по душе. Ведь я и не настраивал себя на жизнь в большом городе. Еще в училище я понял, что это не удел берегового артиллериста.

Второе лето на Бьёрке мы встречали заправскими островитянами. Впрочем, наше островное положение ощущалось разве лишь в том, что центральные газеты к нам поступали на третий день, а флотская - «Красный Балтийский флот» - на четвертый. Летом их привозили с материка, то бишь из Койвисто, на катере, зимой - на грузовике или на санях по льду замерзшего Бьёрке-зунда.

Однажды на санях в Койвисто пришлось добираться и нам - мне, Вере и нашей грудной еще Сашеньке. Ехали мы в Выборг, на смотр художественной самодеятельности. Вера там пела, декламировала. Несколько дней, проведенных в Выборге, оставили массу впечатлений, их хватило до самого лета...

Так вступали мы в памятный июнь. Где-то на западе гремела война, у наших границ сгущалась тревожная атмосфера. Но мы всерьез не ощущали реальности этой тревоги. Слишком уж все это было далеко от обыденности нашего островного бытия. Мы жили и работали для того, чтобы стрелять из орудий, причем стрелять хорошо, метко. Мы воспитывали людей в готовности отразить любую вражескую провокацию (какую именно - этого мы четко себе не представляли). И, казалось, еще не год и не два будем упражняться в артиллерийском искусстве, прежде чем вместо учебных болванок придется дослать в орудия боевой снаряд и заряд.

Слишком далеко за пределами лейтенантского кругозора происходили грозные события. Думалось, что и на [15] этот раз они обойдут наше государство стороной, что не посмеют империалисты поднять руку на страну рабочих и крестьян. Залогом тому - боевая мощь Красной Армии, Красного Флота.

Пока же больше всего нас волновала зачетная стрельба по морской цели, которая должна была состояться 12 или 13 июня. Готовились мы к ней долго и основательно.

Утром в день стрельбы к нам в городок приехали комендант Выборгского укрепленного сектора Владимир Тимофеевич Румянцев и военком сектора Иван Иванович Величко. Полковник Румянцев пользовался на Балтике известностью и уважением. Был он человеком большой военной культуры, всесторонне эрудированным. Высокий, крупный шатен с правильными чертами лица, он располагал к себе спокойной доброжелательностью. С младшими Владимир Тимофеевич держал себя по-отечески, замечания предпочитал делать в форме товарищеских советов. Надо ли говорить, что каждое его слово мы старались поймать на лету.

В сопровождении капитана Крючкова полковник обошел городок, осмотрел казарму. Несколько раз он останавливался и заговаривал с краснофлотцами и сержантами. Те охотно вступали с ним в беседу.

- Как живете, островитяне, не скучаете? - спрашивал он.

- Нет, товарищ полковник, скучать нам некогда - все тренировки, учения, ну и волейбол, конечно, самодеятельность...

- Значит, хорошие у вас командиры. Так ведь и должно быть.

- А вот картины нам все старые показывают!

- Ну, это дело поправимое. Товарищ Крючков, запишите...

Осмотром комендант, кажется, остался доволен. Дав какие-то указания командиру дивизиона, он резюмировал:

- Порядок у вас, что называется, флотский. За это спасибо. А теперь посмотрим, на что вы способны в деле.

И разносится над городком гулкий звон рынды - так по-морскому называют у нас колокол. Бойцы разбирают винтовки, противогазы и мчатся к огневой позиции. Бегу и я. Сердце бьется учащенно. Стрельба - праздник. [16]

Стрельба - экзамен. Эх, не оплошать бы! Звук рынды возбуждает, заставляет бежать быстрее.

Вот и вышка. Пулей взлетаю по крутым маршам трапа в свою «скворешню». Тут уже все на месте - и помощник управляющего огнем, и телефонист, и артэлектрик. Над головой, на площадке шестиметрового дальномера, слышен топот. Значит, и дальномерщики на месте.

Телефонист громко повторяет принятие доклады:

- Третье орудие к бою готово!.. Первое готово!.. Второе готово!..

Развернув стереотрубу, вижу приближенный двенадцатикратным увеличением белый парусиновый прямоугольник большого корабельного щита. Его тянет на длинном буксире низкобортный тральщик. Командую:

- По крейсеру!..

Дальномерщик выкрикивает дистанцию. Помощник управляющего называет выбранные из таблицы цифры. Решаю задачу на устный счет: складываю в уме и вычитаю. Итог готов:

- Прицел сто двадцать, целик пятнадцать! Снаряд практический, заряд уменьшенный!

Как эхо раздается голос телефониста:

- Прицел сто двадцать, целик пятнадцать!..

Оторвавшись от стереотрубы, бросаю взгляд вниз, туда, где метрах в шестидесяти стоят орудия, хотя и знаю, что за зелеными шапками деревьев их не видно - просматривается лишь часть третьего дворика.

-- Орудия зарядить! Поставить на залп... Залп!

Из-под зелени высвечиваются пронзительно-желтые языки пламени. Грохот и тугой толчок воздуха достигают амбразуры. В стереотрубу видно, как над водой поднимаются и секунд пять неподвижно стоят три белых султана - всплески. Черт возьми, все три всплеска левее задней кромки щита! Ничего, сейчас введем корректуру:

- Вправо пять! Залп!

На этот раз всплески вырастают на фоне щита. Порядок!

- Уступ больше два!

Один за другим, с интервалом в двенадцать секунд, гремят три залпа. Щит захвачен в вилку. Залп. Ура! Накрытие! Теперь можно лупить по щиту, не меняя прицела. В такие минуты забываешь, что «крейсер», по которому ведется стрельба, ползет с черепашьей скоростью, [17] раза в четыре уступающей скорости настоящих крейсеров. И что на площадке рядом со «скворешней» стоят строгие экзаменаторы - Румянцев, Величко, Крючков. Не передать словами азарт боя - пусть учебного, но все-таки боя! И каким обидно-преждевременным кажется доклад помощника:

- Боезапас израсходован.

Да, десять залпов, отведенных на стрельбу, выпущены по цели. И, кажется, небезуспешно. Несладко пришлось бы противнику, попытавшемуся прорваться к Выборгу, если б заговорили все наши батареи, перекрывающие своими секторами огня дальние и ближние подступы к порту! Это мне представилось в тот момент особенно отчетливо.

Спускаясь с вышки, я чувствовал себя, как спортсмен, закончивший труднейший поединок и выложившийся до конца. Его, даже если он не добился победы, не за что упрекнуть. Он сделал все что мог, и сознание этого приносит ему чувство удовлетворенности.

А тут, как оказалось, победа была достигнута полная. Когда пришло сообщение от третьей группы записи - моряков, наблюдавших стрельбу с буксира и точно фиксировавших падение каждого залпа, я доложил полковнику:

- Товарищ комендант, двести двадцать восьмая батарея стрельбу выполнила. Пропусков и осечек нет. По данным третьей группы, достигнуто четыре прямых попадания.

Владимир Тимофеевич Румянцев произвел предварительный разбор стрельбы с командным составом батареи. Оценка обещала быть самой высокой. Потом он приказал мне построить всех наших артиллеристов.

- Товарищи краснофлотцы и сержанты, - обратился к ним комендант, - мне было приятно узнать, что ваша батарея - крепкий боевой коллектив с высоким политико-моральным состоянием, что за последние три месяца у вас не было нарушений воинской дисциплины. В том, что это действительно так, меня убедила ваша дружная, согласованная работа во время стрельбы. За успешную стрельбу объявляю всему личному составу батареи благодарность!

- Служим Советскому Союзу! - прокатилось над городком. [18]

И удачная стрельба, и благодарность коменданта сектора подняли у всех настроение. Со смехом, с шутками банили краснофлотцы пушки, очищая каналы стволов от порохового нагара. Мне же пришлось заняться составлением отчета о стрельбе - делом весьма трудоемким. Вдобавок на меня возложили обязанности начальника штаба дивизиона, уехавшего в отпуск.

Этим обстоятельством я был обязан тому, что 19 июня одним из первых прочел поступившую в штаб телеграмму, где говорилось о переводе сектора на оперативную готовность номер два, в связи с чем дивизиону предлагалось назначать на каждые сутки дежурную батарею, готовую к немедленному открытию огня. К этой телеграмме я отнесся вполне спокойно. «Видимо, начальство замышляет крупное учение», - мелькнула мысль. Составить график дежурства батарей было делом недолгим, и я отнес его комдиву на подпись. Тот подписал, что-то поворчав себе под нос насчет чрезмерного увлечения учениями.

Все это нисколько не отразилось на наших планах, связанных с предстоящим воскресеньем. В субботу Герасимов отправился в Саремпю, чтобы договориться с начальником стоявшей там погранзаставы о совместных спортивных соревнованиях. Многие командиры и сержанты готовились кто на рыбалку, а кто на охоту. Мы с Верой устроили дома «большую приборку» - к нам на днях должна была приехать из Севастополя ее мать.

Стук в окно в первом часу ночи явился для меня полной неожиданностью. Отперев дверь и выслушав доклад рассыльного, что в штаб поступила срочная телеграмма, я без большой охоты надел китель и фуражку.

- Что там стряслось? - спросила сонным голосом Вера.

- Не знаю, сейчас схожу в штаб, выясню. Какая-то срочная телеграмма.

Крючков уже был на месте. Он протянул мне телеграмму:

- Посмотри, что пишут из сектора.

А писалось вот что: «Оперативная готовность - номер один. Все немецкие подводные лодки, появляющиеся в секторах батарей, считать неприятельскими и открывать по ним огонь».

- Понимаешь что-нибудь? - поинтересовался Крючков. [19]

- Нет, - чистосердечно признался я. Комдив кивнул головой:

- И я тоже. Но, похоже, дело серьезное.

- Но ведь у нас с Германией договор...

- Не открывай Америк, лейтенант. Командованию сверху виднее. Лучше распорядись, чтобы собрали весь комсостав. И, понятно, никаких там прогулок и рыбалок.

Минут через пятнадцать все командиры и политработники нашего маленького гарнизона собрались в кабинете комдива. Капитан прочел им телеграмму и заключил:

- Из городка никому не отлучаться. Советую быть готовым ко всяким неожиданностям. Весь командный состав придется отозвать из отпусков...

Под утро, едва я пришел домой, над городком зазвучал трезвон рынды. Тревога! Жена следила испуганными глазами, как я брал пистолет и противогаз.

- Что-нибудь серьезное? - спросила она.

- Пока не знаю.

Выскочив из дому, я припустился неширокой просекой к огневой позиции. Бойцы бежали, переговариваясь на ходу:

- С чего бы это тревога в воскресенье?

- Комдиву, видно, не спится. Больно рано поднял нас.

Я побывал на каждом дворике. Артиллеристы быстро расчехляли орудия, вращали маховики, проверяя исправность механизмов наводки. Длинные стволы поднимались и опускались, описывали дуги. Негромко звучали команды сержантов. Дух настороженности, ожидания чего-то особенного витал над батареей. Учебные тревоги для проверки боевой готовности у нас проводились сотни раз. Иначе и быть не может в воинском подразделении. Но сейчас люди каким-то чутьем угадывали необычность происходящего. И времени после стрельбы - нашей главной проверки прошло чересчур мало, чтобы явилась необходимость проверять нас вновь. И день и час тревоги были слишком уж непривычными. Было и еще что-то, трудно передаваемое словами.

Мы же, командиры, после ночного визита в штаб понимали, что стряслось что-то из ряда вон выходящее. «Не иначе, какая-то провокация», - мелькала мысль.

Никаких распоряжений от командира дивизиона не поступало. Чтобы занять людей, я приказал начать учения. Часа через два был дан отбой тревоге. Артиллеристы [20] строем отправились в городок. Подходило время завтрака. Приказав вести людей в столовую, я зашел в штаб. По необыкновенно серьезному лицу Крючкова я, пожалуй, впервые окончательно понял, что произошло. Леонид Петрович подтвердил догадку:

- Началось, лейтенант. Немцы бомбили Либаву, Виндаву и Кронштадт. Это - война. Прикажите выдать всему личному составу боевые патроны. На батарее установите боевое дежурство. На командном пункте должны непрерывно находиться либо вы, либо ваш заместитель.

Шел десятый час дня. Я вышел из штаба в возбужденном состоянии. Нет, я не видел в этом известии страшной беды, обрушившейся на страну. Случилось то, чему, в конце концов, была обязана существованием моя профессия. И мне совершенно ясно представлялось, как будут развиваться дальнейшие события. Не сегодня-завтра в заливе появятся фашистские корабли, которым наши батареи зададут жару. За несколько недель Красная Армия, конечно же, продвинется далеко вперед, на территорию врага. Батареи Бьёркского архипелага окажутся в глубоком тылу. Нас, естественно, перебросят на запад, и мы обоснуемся на захваченном у фашистов побережье. Может быть, там удастся пострелять, обеспечивая наступательные операции наших кораблей. Но, скорее всего, дело до этого не дойдет - немецкий пролетариат не потерпит преступной войны против социалистического государства и сбросит гитлеровскую клику...

Не сомневаюсь, что с подобными мыслями встретили войну тысячи советских лейтенантов и капитанов. К такому ее ходу мы были подготовлены всем предшествующим воспитанием.

Меня распирала жажда активной деятельности. Но, увы, пока она свелась лишь к отдаче нескольких распоряжений.

В полдень по радио было передано правительственное сообщение о начале войны. Сразу же после него состоялся митинг. Особенно запомнилось мне выступление Женаева. Леонид Иванович сказал:

- В недавних боях я лично убедился, на какие подвиги способны наши бойцы и командиры, идущие сражаться за Родину, за советский народ. Наш отряд лыжников под командованием капитана Гранина брал вот эти самые острова, на которых мы сейчас служим. Один [21] из островов мы брали с наступлением темноты. Враг заметил наши цепи и открыл ураганный артиллерийский и пулеметный огонь. Но никакой огонь не мог остановить нас. Мы сблизились на дистанцию рукопашного боя. И противник не выдержал натиска. Остров был взят. Я уверен, что в начавшихся боях советские бойцы и командиры будут сражаться с еще большей отвагой, и никакой фашизм перед ними не устоит. И в этой войне мы победим!

На митинге приняли резолюцию, в которой говорилось: «Будем отважно громить фашистов, предательски напавших на нашу Родину. Мы готовы идти в бой за счастье своего народа, за свою советскую Отчизну...»

К бою!

В то же утро, оказывается, немецкие корабли появлялись в наших территориальных водах в Финском и Выборгском заливах. Днем над Бьёркским архипелагом пролетал самолет-разведчик. Но все это происходило за пределами видимости наших батарей. Финляндия, граница которой проходила совсем рядом, официально еще не была воюющей стороной. Так что война гремела где-то поблизости, но непосредственно нас пока не касалась.

Однако городок наш сразу же стал приобретать суровые фронтовые черты. Оконные стекла перекрестили полоски бумаги, будто бы способные уберечь их от взрывной волны. Готовились шторы для затемнения. С фуражек и бескозырок были сняты белые летние чехлы, чтобы избежать демаскировки с воздуха.

На следующий день к нам стало прибывать пополнение - призванные из запаса бойцы и командиры. Батарею требовалось доукомплектовать по штатам военного времени. Кроме того, часть людей у нас забрали на формирование новой шестидюймовой батареи - той, что была оставлена финскими артиллеристами. На ней срочно начались восстановительные работы. Командиром ее назначили моего заместителя. А на его место прибыл полный, улыбчивый лейтенант в длинном, мешковатом кителе. Это был Сергей Сергеевич Клементьев, еще позавчера мирный ленинградский житель.

Побеседовав с ним, я убедился, что правила стрельбы он не позабыл и управление огнем, хотя бы в простых [22] условиях, ему по силам. Что ж, это облегчало жизнь: по крайней мере было с кем разделить дежурство на КП.

- По каждому немецкому кораблю, который появится в нашем секторе, надо немедленно открывать огонь, - наставлял я его. - Особенно следите за подводными лодками. Силуэты кораблей противника помните?

Клементьев замялся.

- Ничего, сигнальщики у нас опытные, - ободрил я его. - Сейчас устраивайтесь на жительство, знакомьтесь с людьми, а завтра начнете дежурство на командном пункте.

Назавтра утром Клементьев занял место в «скворешне». Я пошел на огневую позицию проверить, как несется дежурство у орудий. Вдруг раздались частые удары колокола. Дежурные номера расчетов принялись изготавливать пушки к открытию огня. Я бросился к вышке командного пункта. А телефонисты тем временем передавали команды:

- Снаряд фугасный, заряд боевой!.. Орудия зарядить... Поставить на залп!

Когда я ввалился в «скворешню», воздух расколол грохот залпа. Лицо Сергея Сергеевича горело боевым задором. Оттиснув его от стереотрубы, я припал к окулярам. И тут же скомандовал: «Дробь!», что на языке морских артиллеристов означает: «Прекратить огонь».

Оказалось, несколько минут назад сигнальщик доложил на КП: «Пеленг двести, дистанция пятьдесят шесть кабельтовых, перископ подводной лодки!» Клементьев, надо отдать ему должное, не растерялся. Сразу объявив тревогу и увидев в трубу плавающий предмет, который при известной силе воображения мог сойти за перископ, он быстро рассчитал исходные данные и открыл огонь. Но достаточно было бросить на «перископ» профессиональный взгляд, чтобы увидеть в нем сорванную с якоря вешку. При глубинах в том районе возможность идти под перископом для подводной лодки начисто исключалась.

Телефонист доложил:

- На боевых постах волнуются: почему задробили стрельбу?

- Передайте командирам орудий, что огонь был открыт ошибочно. Никакой подводной лодки в море нет.

Я представлял себе, какое это было разочарование для артиллеристов. А Клементьев, немного оправившись [23] от смущения, глянул на меня с виноватой улыбкой:

- Да, елки с палкой, не дали возможности отличиться.

Но тут раздался звонок с командного пункта дивизиона. В трубке звучал сердитый голос Крючкова:

- Что у вас еще за стрельба?

- По ошибке дали один батарейный залп. Приняли плавающий предмет за подводную лодку, - коротко объяснил я.

- Не годятся такие ошибки в военное время. Этак и до паники недалеко. Разберитесь.

- Есть!

Да, надо разобраться. Винить сигнальщика в избытке бдительности было нельзя. В таких случаях лучше принять вешку за перископ, чем наоборот. С Клементьева, не сумевшего правильно оценить обстановку, и вовсе спрос был невелик - ведь шел лишь второй день его службы на батарее. За этот срок я, понятно, не мог научить его всему тому, что знал сам.

Кроме того, во всем происшедшем была и положительная сторона. Люди действовали с огромным подъемом, показав свою полную готовность бить ненавистного врага. Номерные в расчетах подготовили десятки очередных выстрелов. Окажись враг настоящим, уж они бы не подвели!

Наказывать я никого не стал. Подавив раздражение, спокойно разъяснил Клементьеву и вахтенному сигнальщику, в чем их ошибки и как их избегать, и заключил, что в общем-то они молодцы.

Весть об этом маленьком конфузе быстро разнеслась по дивизиону. Поначалу над нами подтрунивали: «Ну, друзья, поделитесь своим боевым опытом, как это вы топите немецкие лодки». Но потом подтрунивать перестали: наша оплошность была вскоре повторена несколькими другими батареями. От этого никуда не уйдешь - опыт боевой учебы еще не был опытом войны.

А у меня тогда, наверное, впервые родилась смутная еще мысль: насколько же сложнее воевать, чем мы это себе представляли, решая учебные задачи, ведя огонь по буксируемым щитам. И сколько непредвиденных трудностей ожидает нас впереди! С этими мыслями перекликались первые сводки с фронтов. Наше наступление, которого [24] все мы ждали со дня на день, почему-то задерживалось.

26 июня вступила в войну Финляндия. И обстановка у нас сразу стала накаляться. В шхерах {5} был захвачен неприятельский катер с разведчиками. Из их показаний на допросе стало известно, что противник готовит десант на пограничные острова Выборгского залива. И действительно, через три дня попытка высадиться на один из островов была предпринята, но ее пресекли батареи соседнего дивизиона.

Вражеские самолеты в одиночку и группами вели разведку архипелага. На объекты Выборгского укрепленного сектора упали первые бомбы. Над островом Тиуринсари зенитчики из 37-го дивизиона сбили первый самолет.

Нам пришлось оставить свою обжитую казарму. Все-таки слишком далеко было от нее до орудий, а необходимость открыть огонь и вести его полным составом расчетов могла возникнуть каждую минуту. Поэтому около огневых позиций мы отрыли землянки, куда и переселились всей батареей. Теперь домой я ходил словно в увольнение. Да и вообще в городке приходилось бывать все реже и реже.

Нам пришлось оставить свою обжитую казарму. Все-таки слишком далеко было от нее до орудий, а необходимость открыть огонь и вести его полным составом расчетов могла возникнуть каждую минуту. Поэтому около огневых позиций мы отрыли землянки, куда и переселились всей батареей. Теперь домой я ходил словно в увольнение. Да и вообще в городке приходилось бывать все реже и реже.

Как-то вечером свободные от несения боевой готовности батарейцы и жены командиров собрались в столовой, продолжавшей исполнять роль клуба, на новый кинофильм. Стремительно раскручивался сюжет картины, и мы не сразу обратили внимание на гул авиамоторов, доносившийся отнюдь не с экрана. И вдруг один за другим грохнуло несколько взрывов.

Столовая, казалось, подпрыгнула и начала рассыпаться. Из окон со звоном посыпались осколки стекол. Испуганно мигнув, погас луч кинопроектора. Поднялся крик, пронзительно взвизгнула какая-то женщина. Зрители, толкаясь в темноте, бросились к двери и окнам. Мы, командиры, тщетно взывали:

- Товарищи, спокойно! Не поднимайте паники! Никакой опасности нет!

Через несколько минут всем стало ясно, что бомбы рвались где-то в районе деревни Саремпя. Сконфуженные бойцы вернулись досматривать картину. Что ж, и [25] через этот стыд нам надо было пройти. До этого ведь лишь немногие из нас слышали гром рвущихся поблизости бомб.

Из этого случая был извлечен и практический урок: надо основательнее врываться в землю и, в частности, сооружать землянку под клуб.

В газетах, которые приходили теперь с большим опозданием, сразу за несколько дней, мелькнуло имя полковника Герасимова. Я сразу понял, что речь идет о том самом Владимире Ивановиче Герасимове, который в бытность мою на форту «Р» занимал должность заместителя коменданта Кронштадта. За свою придирчивую взыскательность ко всему, что касалось дисциплины, службы и в особенности артиллерийской культуры, он был прозван грозой артиллеристов. Как-то ночью, когда я впервые остался замещать своего командира, Герасимов появился у нас на батарее. Объявив учебную боевую тревогу, он дал мне вводную:

- На рейд прорываются торпедные катера «противника». Пеленг сорок, дистанция шестьдесят кабельтовых, - и включил секундомер. - Действуйте, лейтенант!

Срывающимся голосом я крикнул: «К бою!» - и стал подавать положенные команды... Словом, с задачей мы справились. После той ночной проверки командир дивизиона объявил всему личному составу благодарность. Это была моя первая благодарность на командирской должности. Старожилы форта говорили тогда: «Ну, дело у тебя пойдет, если перед грозой артиллеристов не растерялся».

К началу войны Герасимов командовал береговой обороной Либавской военно-морской базы. И вот теперь, из скупых строк «Красного Балтийского флота», мы поняли, что либавские береговые артиллеристы держались молодцом, проявляли боевое умение и отвагу.

В действительности так оно и было. Ожесточенные бои на подступах к Либаве{6} разгорелись уже к вечеру 22 июня. Вместе с частями 67-й стрелковой дивизии, матросскими и рабочими отрядами стойко сражались береговые артиллеристы. Восемь суток отражались атаки [26] врага, имевшего и численное, и военно-техническое превосходство. Это не могло не отметить и фашистское командование: «Наступление 291-й пехотной дивизии в районе Либавы было приостановлено ввиду сильного сопротивления противника, поддерживаемого огнем стационарных батарей». Такая запись появилась 25 июня в Журнале боевых действий группы армий «Север».

Гроза артиллеристов - не мелочный придира, а по-настоящему требовательный командир - отлично подготовил своих подчиненных к боевым испытаниям.

Но во всей полноте подробности героической обороны Либавы мы узнали спустя много лет. А тогда мы остро переживали свое пассивное ожидание и всей душой стремились туда, где идут настоящие бои. Но если командирам удавалось держать эти чувства при себе - сказывалась многолетняя привычка к дисциплине, к необходимости быть на том посту, куда ты поставлен, - то бойцы не желали ждать. Рапорты с просьбой об отправке на фронт сыпались один за другим. Особенно донимали артиллеристы своими просьбами нашего политрука:

- Помогите хоть вы, товарищ политрук, на войну попасть!

- Вы же и так на войне, - возражал Герасимов.

- Ну какая здесь война? - не соглашались бойцы.- Вот в морской пехоте или в полевой артиллерии...

- В сектор стрельбы в любую минуту могут войти корабли фашистов, - убеждал политрук. - Десанты возможны. Мы должны находиться в постоянной готовности.

Но с ним не спешили согласиться:

- А кто сюда придет? Может, за всю войну и дадим еще один залп по «подводной лодке», как в прошлый раз.

Всеми силами старались мы поддерживать у краснофлотцев состояние внутренней мобилизованности и приверженность к своему роду оружия.

- Вы слышали, товарищи, - говорили мы, - что в сегодняшней сводке сказано: наши войска на юге прочно держат границу. В этом, безусловно, заслуга и наших товарищей по оружию - артиллеристов Дунайского сектора береговой обороны. Придет время, и вы узнаете, что они сражались, как герои.

И верно, пришел день, когда нам стало известно, как в 4 часа утра первого дня войны на стационарную батарею [27] старшего лейтенанта Спиридонова обрушили снаряды до десятка вражеских батарей. Дунайцы немедленно открыли ответный огонь. Батареи капитана Петрина и старшего лейтенанта Кривошеева тоже включились в бой. В первые же часы наши артиллеристы выпустили свыше тысячи снарядов. И не впустую. Они подавили и уничтожили шесть неприятельских батарей, потопили два монитора, разрушили склады в порту Галац, разнесли в щепы железнодорожный эшелон...

Еще большее воодушевление вызывали у нас такие сообщения, передаваемые Советским информбюро: «Энская береговая батарея Северного флота уничтожает германо-финские транспорты. На днях командир батареи тов. Космачев тремя выстрелами потопил фашистский транспорт». Это была та самая морская война, к которой мы готовились, на которую были настроены.

А через девять дней мы снова услышали ту же фамилию: «Береговая батарея старшего лейтенанта Космачева обнаружила вражеский транспорт и открыла артиллерийский огонь. Фашистский корабль загорелся и на полном ходу выбросился на скалу. Вслед за транспортом краснофлотцы этой батареи потопили катер и тральщик противника».

Мне было вдвойне приятно слышать фамилию Павла Федоровича Космачева. Я неплохо знал его по училищу. Он шел впереди меня по выпуску и одно время выполнял на нашем курсе обязанности командира отделения. Сын потомственного донецкого шахтера, участник строительства Магнитки, Павел покорял нас своей глубокой убежденностью в правильности избранного им пути, большой собранностью и самодисциплиной. Все мы, курсанты, были уверены, что на командирском поприще он покажет себя фигурой незаурядной. Теперь я с радостью убеждался в этом, слушая сводки, читая короткие заметки в «Красном флоте».

А ведь я еще и не знал, что Павел Федорович отличился в первую военную ночь. Она началась для артиллеристов авиационным налетом. Не обращая внимания на разрывы бомб, они начали стрельбу по появившемуся в море вражескому тральщику. Корабль был потоплен с третьего залпа. Эта победа положила начало боевому счету Северного флота. [28]

Нетерпеливо дожидаясь противника с моря, мы все-таки основное внимание были вынуждены уделять окружающей нас суше. Ведь с 29 июня на всем протяжении советско-финляндской границы войска противника пытались вести наступление. И Выборгскому укрепленному сектору была поставлена задача обеспечивать от ударов с моря фланг 23-й армии, державшей фронт на Карельском перешейке. Вскоре сектор оперативно подчинили 50-му стрелковому корпусу этой армии. Штабы этих соединений совместно разработали документы, определяющие организацию взаимодействия. Был установлен порядок вызова артиллерийского огня и целеуказания. Штаб армии выделил офицера связи, который постоянно находился в штабе сектора.

Ну, а мы, батарейцы, не прекращая боевого дежурства и учебы, снова, как в первые дни на Бьёрке, взялись за топоры и лопаты. Снова раздетые по пояс краснофлотцы отрывали котлованы - велось строительство дзотов. Копали траншеи и окопы. Натягивали на колья колючую проволоку. Одним словом, мы создавали непосредственную оборону огневой позиции..

Не забывали и об угрозе с воздуха, недавно напомнившей о себе. Каждое отделение построило для себя землянку-укрытие. Возводились деревянные вышки для установки зенитных пулеметов.

Как-то при сооружении такой вышки что-то не заладилось у бойцов, я вмешался не очень кстати и, видя, что мои указания не идут на пользу делу, дал волю своему раздражению. Выговорившись и махнув рукой, я отошел в сторонку. Ко мне приблизился Дроздов- краснофлотец из запасников, годившийся по возрасту мне в отцы.

- Сынок, - сказал он уважительно, но твердо, - не нужно горячиться и повышать голос. Вы скажите, что надо сделать, а как лучше - мы сами подумаем. Ей-богу, так оно вернее будет.

Эти простые слова обезоружили меня. Сразу же остыв, я ответил:

- Не обижайтесь, товарищ Дроздов. Вы правы: есть дела, в которых мне надо больше доверять опытным бойцам.

Это был один из тех маленьких уроков, которые запоминаются на всю жизнь. С тех пор я старался не изменять [29] правилу: когда есть возможность, не пренебрегать мнением и советом людей бывалых, опытных, независимо от их должности и звания.

Если не считать таких мелких недоразумений, дело у нас шло хорошо, споро. Людей, подобных Дроздову - мастеровых, с золотыми руками, на батарее появилось немало. Строительного материала - лесу было вокруг сколько угодно. Да и далеко ходить за ним не требовалось. Нам приказали произвести большую вырубку в тылу огневой позиции.

Это было вызвано новой задачей, поставленной перед нами: быть готовыми поддержать огнем фланг 23-й армии. Иными словами, стрелять по материку, где мог появиться противник. Такая возможность совершенно не предусматривалась при строительстве батареи. Огневые позиции были обращены фронтом к морю, и только к морю. О круговом обстреле мы и не помышляли. К этому не были приспособлены и орудийные дворики. Пришлось переоборудовать их. Вырубленные деревья ухудшили маскировку батареи. Но что поделаешь? Зато батарея теперь получила возможность вести стрельбу, как говорят артиллеристы, на обратной директрисе.

Однако проблема этим не была исчерпана. Перед войной мы учились стрелять по морской цели. Именно такая задача отрабатывалась на многочисленных учениях и тренировках. Стрельба же по закрытым наземным целям ведется совсем иными методами. В чем-то она, может быть, проще морской стрельбы, а в чем-то значительно сложнее. Для нее нужна специальная организация разведки и корректировки, нужны планшеты, выполненные в определенных масштабах, вспомогательные таблицы и графики.

Ничего этого у нас не было. Конечно, и раньше возможность ведения огня по наземным объектам не исключалась. На командирских занятиях в мирное время мы решали такие задачи, чтобы не утрачивать разносторонности в своей профессиональной подготовке. Но решали-то не всерьез. Дистанцию до цели и направление на нее определяли только по карте, что для настоящей боевой стрельбы не гарантировало надежного успеха.

Да и как мы тут могли упражняться по полному циклу? Если б я вздумал развернуть орудия в сторону Койвисто (чему, впрочем, мешало устройство двориков), это [30] вызвало бы по меньшей мере недоумение: «Что задумал этот лейтенант - стрелять по своим? Или у него пораженческие настроения и он считает, что враг может занять у нас хоть одну пядь земли?» Опасность вызвать такие вопросы была вовсе не воображаемой, она вытекала из всего духа направления в нашей учебе, в нашем воспитании.

А теперь приходилось срочно наверстывать упущенное - готовить нужные планшеты и графики, учить разведчиков и корректировщиков, отрабатывать с Клементьевым и Женаевым организацию стрельбы по наземным целям. Вдобавок пришлось учить бойцов правильному окапыванию и индивидуальной маскировке, переползаниям и броскам в атаку - словом, всему, что должен знать и уметь пехотинец. Эта сторона подготовки у нас тоже оказалась запущенной.

Но вся трудность заключалась не в том, что нам приходилось тратить много сил на доучивание. Главное, война подступала к нам не с той стороны, с которой ее ждали. Требовалось отказаться от привычных представлений, с иными мерками подходить к оценке обстановки и событий. Предчувствия не обманывали: все складывалось куда сложнее, чем рисовалось нам во время учебных стрельб.

По фашистской колонне!..

Нашего полку на Бьёрке прибыло. Помимо восстановленной по соседству с нами шестидюймовой батареи появилось еще две - 45-миллиметровые. Всего теперь на острове стало пять батарей, не считая зенитной, входившей в состав 37-го дивизиона. Но и она тоже подчинялась в оперативном порядке нашему комдиву. На всех островах Выборгского сектора для удобства управления во главе гарнизонов были назначены коменданты. Комендантом Бьёрке стал Леонид Петрович Крючков. Большую часть времени он проводил на своем командном пункте, разместившемся в железобетонной вышке неподалеку от нашего городка. Эта вышка осталась от тех времен, когда на острове были финны. Сейчас к ней подвели линии связи с сектором и со всеми батареями, и КП получился очень удобный.

В дивизионе прибавилось четыре свежеиспеченных [31] лейтенанта, досрочно выпущенных из училища береговой обороны. Учитывая бедность береговой артиллерии командными кадрами, и такое пополнение было явлением заметным. Три лейтенанта остались на Бьёрке. М. Бутко и Ф. Юдин получили назначение на соседнюю шестидюймовую батарею, а А. Слышев возглавил новую 45-миллиметровую батарею, прикрывавшую Бьёрке-зунд.

Мы почувствовали себя сильнее. Все-таки пять батарей - это не две! Но что значила эта сила по сравнению с теми могущественными процессами, которые приводили в движение линии фронтов? Линии же эти изменяли свое положение не в нашу пользу. Хотя июльские сводки Совинформбюро носили преимущественно спокойный, порой оптимистичный характер, мы с тревогой отмечали появление новых направлений. Сначала двинское, потом псковское, за ним северо-западное. Через месяц после начала войны появилось и петрозаводское. Все эти черные стрелы тянулись к Ленинграду.

Вечером 26 июля мы услышали по радио: «Германская авиация с 20 по 26 июля двенадцать раз пыталась совершить налет на Ленинград. Во всех случаях немецко-фашистские самолеты были отогнаны и понесли тяжелые потери».

Над нами теперь летали часто, и воздушные тревоги стали привычны. А наши самолеты что-то не появлялись.

Немного выправлялось настроение, когда мы слышали: «Действиями береговой обороны и авиации Краснознаменного Балтийского флота потоплены миноносец и два сторожевых корабля противника. Наш флот потерял один миноносец». Значит, воюет Балтика, и воюет неплохо!

А через день Крючков, вызвав меня, говорил:

- Откомандируй с батареи пять лучших специалистов в спецкоманду. Двух замковых, двух наводчиков и установщика. Ясно?

- Есть, - отвечал я без особого энтузиазма, но и без лишних огорчений. Как поступать в таких случаях, было известно. Какой же командир отдаст в спецкоманду по-настоящему лучших людей? Капитан, видимо, понял ход моих мыслей:

- Смотри, я говорю «лучших» без дураков. - И, понизив голос, добавил: - Балтийцы формируют два дивизиона для московского направления. Понял? [32]

- Но ведь такого направления нет...

- Знаю, что нет. Но дивизионы эти будут прикрывать дальние подступы к Москве. Так что дело не в названии. И говорю я это для тебя, понимаешь, только для тебя, чтобы знал, каких людей надо подобрать.

От такого разговора словно льдинка коснулась сердца. Так вот до чего доходит дело!

Людей мы с Герасимовым - теперь уже комиссаром батареи - подобрали, и на другой день четверо краснофлотцев во главе с сержантом Михайловым отправились в Кронштадт.

А тем временем в непосредственной близости от нас разгорались бои на выборгском направлении. Весь июль И август шла борьба за пограничные острова Выборгского залива. В ней принимали участие наши соседи - 32-й дивизион и 41-й пулеметный батальон. Краснофлотцы у нас перестали писать рапорты об отправке на фронт. Фронт был под боком. И все ждали, что со дня на день и нам придется вступить в дело.

К 20 августа части 23-й армии на приморском участке отошли и заняли оборонительные рубежи в районе Выборга. Таким образом, батареи 32-го дивизиона, находившиеся на побережье залива и на островах, оказались в тылу врага. Пришлось эвакуировать их в наши владения - на острова Пийсари и Тиуринсари. Эвакуация началась скорее поздно, чем рано, - бойцы грузили технику под артиллерийским и ружейно-пулеметным огнем. Поэтому не обошлось без потерь.

Как-то позвонил мне командир дивизиона:

-- Отберите двадцать человек добровольцев в морскую пехоту и завтра откомандируйте их в полном боевом снаряжении и с личным оружием.

Я приказал построить батарею. Выйдя перед строем, сказал:

- Товарищи, обстановка на суше крайне серьезная. Враг стоит под самым Выборгом. Создается прямая угроза Ленинграду. Чтобы остановить фашистов, формируются части морской пехоты. Нашей батарее выпала честь направить в морскую пехоту двадцать человек.

Сделав небольшую паузу, я вгляделся в лица бойцов. Что можно было прочесть в них, кроме обычного напряженного ожидания? Я знал, что у многих, как и у меня, шевелится в душе недоумение: «Как же так? То, о чем [33] полтора месяца назад не только сказать - подумать было преступно, теперь становилось страшной явью. Полыхает сражение вокруг оставленного Смоленска. Не смолкает оно и в Эстонии, у стен главной базы флота - Таллина, Подошло оно и к нашему порогу. К этому ли готовились мы, готовились честно, не жалея сил, выполняя все, чего от нас требовали, чему учили?» Может быть, в глазах некоторых из бойцов я один из виновников всего происходящего? Ведь это из моих уст не раз слышали они, что война будет победной, наступательной, не такой уж страшной. И вот теперь их призывают добровольно идти в пеший строй не для того, чтобы гнать врага, а для то го, чтобы отбиваться, закрывать собою брешь в обороне. Поймут ли, захотят ли?

Все это очень быстро промелькнуло в голове, и взволнованным, как мне самому показалось, голосом я скомандовал:

- Кто желает бить врага в морской пехоте, два шага вперед, шагом... марш!

Вместе с невероятным облегчением я ощутил комок у горла: весь строй сделал два шага вперед. Какими же замечательными ребятами были наши бойцы! Эти два безмолвных шага убедительнее любых речей сказали и о патриотизме, и о политической сознательности, и о готовности к самопожертвованию.

- Благодарю за службу, товарищи краснофлотцы а сержанты! - от души вырвалось у меня.

- Служим Советскому Союзу! - дружно грянуло в ответ.

О том, как воюет морская пехота, наши артиллеристы знали по рассказам Женаева. Да и в газетах, и по радио все чаще упоминалось о героизме пехотинцев в матросских тельняшках. Всем сердцем я ощутил: люди рвутся в бой!

- Нелегкая выпала нам с Герасимовым задача: отобрать двадцать человек из почти двухсот желающих. Через два часа список был готов. А на следующее утро батарейцы собрались на короткий митинг. В небольшом выступлении Герасимов напомнил о подписанном К. Е. Ворошиловым, А. А. Ждановым и П. С. Попковым обращении к воинам и населению Ленинграда от 20 августа, где говорилось о смертельной опасности, нависшей над колыбелью Октября. [34]

- Наша задача на острове и на материке состоит в том, - сказал он, - чтобы не допустить продвижения врага на Карельском перешейке к городу Ленина.

По словам, жестам, взглядам людей можно было прочесть: задача понята и принята всеми - и теми, кто уходил, и теми, кто оставался. Каждый полнее ощутил сопричастность к грозным событиям и сделал для себя единственный выбор: стоять на смерть, до последнего там, где это нужнее всего.

Добровольцы отбыли на материк. А через день в составе сводного полка морской пехоты они вступили в трехдневный ожесточенный бой с десантом противника, высадившимся на полуострове Лиханиеми - длинной, узкой полосе земли, протянувшейся от Койвисто на северо-запад.

В те же дни мы распрощались с нашими семьями.

Тревога о женах и детях, живших с нами на Бьёрке, не оставляла нас с первых дней войны. Как быть с ними? Оставаться им на острове или уехать? И если уехать, то куда? Понятно, что нервничали и сами женщины. Поддержать в женах бодрость духа, успокоить их нам было не просто - слишком редко приходилось наведываться домой. Долю этих забот принял на свои плечи комиссар дивизиона Валентин Яванетаевич Гонеев. Несколько раз он собирал наших жен, беседовал с ними.

Батальонный комиссар Гонеев был человеком заслуженным. В недавней войне с Финляндией он сражался в лыжном отряде. О том, как показал он себя в боях, красноречивее всего говорил орден Красного Знамени - не частая по тем временам награда. И авторитет комиссара был высок не только в дивизионе, но и среди наших жен. В их глазах он был окружен ореолом боевой славы и житейской мудрости - Валентин Яванетаевич был старше каждого из нас. Его серьезное скуластое лицо с узким разрезом глаз дышало спокойствием и внушало доверие. Когда загремели бои на выборгском направлении, комиссар первым поставил вопрос об эвакуации семей с острова. Он был честный и заботливый человек.

Семьям нашим повезло. Едва катер доставил их до Койвисто, к станции подошел последний поезд, идущий из Выборга на Ленинград. Словом, они успели проскочить. Вера с Сашенькой, которой был всего годик, добирались к моим родным, до Казани, целый месяц. А в нашем [35] городке осталась единственная женщина - военфельдшер батареи Катя Попова, которая с первых военных дней прибыла к нам по мобилизации.

29 августа пал Выборг. Штаб сектора к этому времени перебрался в Койвисто.

Форпост нашего дивизиона - шестидюймовая батарея на дальнем острове Тупурансари - уже вступил в бой, ведя огонь по противнику на материке. Неприятель отвечал. С наблюдательных постов, расположенных на северном побережье Бьёрке, теперь днем и ночью были слышны раскаты артиллерийских залпов, видны зарницы орудийных вспышек. Враг вел наступление на Койвисто.

В эти дни, о чем бы ни заговаривали бойцы, все сводилось к одному: выстоят наши на материке или пропустят фашистов через Карельский перешеек к Ленинграду? По нескольку раз нас предупреждали с командного пункта дивизиона: быть готовыми к открытию огня. Но боевой задачи все не поступало. И бойцы у орудий ворчали: «Кормят нас одними разговорами, а настоящей работы не дают». Действительно, противник был где-то рядом, судя по всему, в пределах досягаемости нашего огня. Так в чем же дело?

Не только рядовым бойцам, даже мне трудно было в полной мере понять, как нелегко приходилось в той обстановке командованию дивизиона. Оно ведь не знало точного взаиморасположения наших и неприятельских сил, непрерывно меняющегося, непостоянного. Взаимная информация между нами и сухопутными частями еще не была как следует организована. Наблюдательные посты на Бьёрке не могли увидеть полной картины того, что происходило на материке. Да и корректировочных постов в боевых порядках наших войск мы не имели.

На рассвете 30 августа я подремывал на своем КП - в «скворешне». Утро занималось серое, пасмурное. Черные на светлом фоне неба макушки сосен постепенно приобретали свой естественный зеленый цвет. Прохладным ветерком потянуло в амбразуру. Требовательный телефонный звонок мгновенно взбодрил нас. Командир отделения телефонистов Муравьев протянул мне трубку:

- Товарищ лейтенант, командир дивизиона! [36]

«Наверное, опять предупреждение о готовности»,- мелькнула мысль. Но первые же слова, произнесенные Крючковым, прогнали остатки дремы:

- Мельников? В направлении к Муурила движется колонна противника. Запиши координаты... Записал? Повтори... Так. Рассеять огнем колонну! Расход - тридцать шесть снарядов. Ясно?

Наконец-то! Командую:

- К бою!

Гудит, звенит рында. В «скворешню» вваливается запыхавшийся Клементьев. За ним - артэлектрик. Все сосредоточены и возбуждены. Настал час нашего первого боя. Да, для артиллеристов стрельба - это бой. Порой не менее яростный и ожесточенный, чем атака в пешем строю. Что из того, что зачастую они даже не видят противника? Он и невидимый может обрушить на них ответный шквал огня. А они не имеют права укрыться, вжаться в землю. Одни из них, несмотря ни на что, должны без устали производить заученные движения в заданном темпе, другие безошибочно вести математические расчеты, не отвлекаясь, не позволяя себе поддаваться чувству страха...

Мне совершенно ясно представляется, как на невидимых из «скворешни» двориках краснофлотцы сноровисто изготавливают орудия к стрельбе, как задорно выкрикивают комендоры: «Замковый к бою готов!.. Наводчик готов!..» И правда, раньше, чем истекают все мыслимые, нормативы, командиры орудий докладывают на КП о готовности к бою.

Нет, не по ;крейсеру и не по эсминцу наша первая боевая стрельба. Но хоть цели не видно, она не становится от этого менее реальной и осязаемой. И мне кажется, что до комендоров доносится вся ненависть, вложенная в команду:

- По фашистской колонне!..

Слившись со своими сиденьями, наводчики крутят маховики, направляя стволы по заданному азимуту, под-нимая их на нужный угол возвышедия. Кажется, впервые в жизни произношу:

- Снаряд осколочно-фугасный! Заряд боевой!

Бойцы досылают боевые снаряды и заряды в каморы орудий. Замковые Кулинкин, Савин и Китаев всем телом наваливаются на рукоятки. И тяжелые замки, лязгнув, [37] в три такта уходят в черный зев зарядных камор, разворачиваются, накрепко запирая их. Все это представляется так четко, будто я стою на огневой позиции,

- Беглый огонь, поорудийно, темп пятнадцать секунд!.. Первому орудию - огонь!

Артэлектрик давит кнопку ревуна. Наводчики первого орудия, услышав его протяжный, хриплый звук, нажимают педали. Ствол пушки выплескивает желтое пламя и гром. Вздрагивает «скворешня», качаются макушки деревьев. Началась стрельба!

Через пятнадцать секунд - ревун, гром... Еще раз. Еще раз... Минута - четыре снаряда. Минута - четыре снаряда. Восемь минут тридцать секунд:

- Дробь!

Смотрю на лица Клементьева, Муравьева: с них медленно сходит возбуждение. На лбу у обоих - капельки пота. А ведь им не приходилось выполнять физической работы.

- Ну, елки с палкой, кажись, неплохо сработали, - улыбается Сергей Сергеевич и застегивает верхнюю пуговицу кителя.

За последние недели он заметно изменился - вошел полностью в курс дела, восполнил пробелы в своей артиллерийской подготовке, избавился от многих штатских привычек. Но сейчас он похож на студента, свалившего каверзный экзамен. В радости своей Клементьев очень непосредствен.

Звоню на командный пункт дивизиона, докладываю Крючкову:

- Боевое задание выполнено. Израсходовано тридцать шесть снарядов. Осечек и пропусков нет.

- Молодец, Мельников, спасибо, - отвечает комдив.

- А насчет результатов что-нибудь слышно? - деликатно осведомляюсь я.

- Ты же знаешь, что с армейцами у нас связь только через сектор. А сектору сейчас не до нас.

Да, это так. Стреляли по площади. Может быть, нам и не доведется узнать, какой ущерб мы нанесли врагу. И все-таки настроение праздничное.

Звонит Герасимов. С начала стрельбы он был на огневой позиции - там, где все эти дни он проводит большую часть своего времени. И у него тот же вопрос - от имени всех артиллеристов. Объясняю, как обстоит дело. [38]

Говорю, что ущерб противнику мы наверняка нанесли и что в таких условиях успех нашей боевой работы надо оценивать по тому, как выдерживали мы темп стрельбы, насколько хорошо обслуживали люди материальную часть. А с этим у нас все в порядке. Командир дивизиона доволен.

Когда я спускаюсь на огневую позицию, парторг батареи Байдуков подходит ко мне:

- Жаль, мало постреляли, товарищ лейтенант. Но все-таки душу отвели. А как вы думаете, товарищ лейтенант, хоть на несколько минут фашистскую колонну мы задержали?

- Несомненно, и даже не на несколько минут, а побольше.

- Ну вот, - удовлетворенно кивает головой парторг,- и бойцы так же думают. Если этих гадов на каждом рубеже так задерживать, не дойдут они до нашего Ленинграда. Ни за что!

Словом, на батарее праздник.

А к вечеру приходит неприятное известие: по батарее нашего дивизиона на Тупурансари открыли огонь восемь неприятельских батарей. Люди держались исключительно стойко, но потери слишком велики, техника повреждена. Поэтому принято решение орудия и погреба взорвать, а людей эвакуировать на Бьёрке.

На следующую ночь у нас снова прозвучала команда «К бою!». Несмотря на то что действовать пришлось в потемках, все, как и накануне, проходило гладко. Но повод для стрельбы был весьма тревожный: противник пытался высадить десант на соседний с нами остров Пий-сари.

Снова били мы по ненаблюдаемой цели. Свой голос к нам присоединили еще три батареи. На этот раз итог совместного удара оказался осязаемым. После того как был дан отбой стрельбе, командир дивизиона позвонил и сказал, что десант разгромлен и противник в нашем районе отошел от кромки берега.

От сержанта Михайлова - того, что с четырьмя другими батарейцами был откомандирован в спецкоманду, пришло письмо. Он сообщал:

«В августе мы выехали в направлении Москвы, затем [39] эшелон наш повернул на запад. В районе Ржева заняли огневые позиции. Вскоре береговые артиллеристы встретили фашистские войска сокрушительным огнем. От огня нашей батареи много было уничтожено танков, автомашин и фашистских солдат и офицеров. Но и наших немало полегло смертью храбрых...»

Читая это письмо, мы не знали, что самого Михайлова уже нет в живых - он пал в бою. Много позже стало известно, что уцелевшие моряки-артиллеристы составили ядро отдельного дивизиона, вооруженного гвардейскими минометами-«катюшами». Этот дивизион прошел по дорогам войны долгий ратный путь от Москвы до Берлина.

Стоять до конца!

Вечером 2 сентября диктор с металлическими нотками в голосе сообщил по радио: «После ожесточенных боев наши войска эвакуировали город Таллин».

Для нас это не было новостью. Последнее время от приезжавших с материка командиров мы слышали, что обстановка под Таллином складывается плохо. Знали мы и то, что видное место в его обороне занимает береговая артиллерия. Ведь в составе сил главной базы флота имелось одиннадцать стационарных батарей - от 100-миллиметрового калибра и выше. Из них самая мощная - башенная 305-миллиметровая на острове Аэгна. Крупнее ее не было на всем эстонском участке фронта. И вся эта флотская артиллерия направляла свои стволы на сухопутные цели. Использовались там и железнодорожные береговые орудия. О том, как под Нарвой и Таллином действовало морское сооружение «барбакадзе», я уже упоминал.

До официального сообщения узнали мы и об оставлении главной базы. Героический и вместе с тем исполненный трагизма прорыв кораблей из Таллина в Кронштадт завершился 30 августа. А известия о событиях такого масштаба на флоте распространяются очень быстро.

Но все это теперь заслонили наши собственные дела. Первые две стрельбы в конце августа были для нас, говоря языком спортсменов, всего-навсего разминкой. Настоящая боевая страда началась с наступлением сентября. [40]

Утром первого числа шестидюймовые батареи на Бьёрке и 130-миллиметровая на Тиуринсари открыли стрельбу по материку. Положение там создалось тяжелое.

Противник подошел к Койвисто. Наши после беспорядочного отхода по лесным дорогам не сумели закрепиться на оборонительных рубежах перед городом. Им угрожало окружение. Чтобы избежать этого, командование фронта решило эвакуировать морем три дивизии из Койвисто в Ленинград. Руководить операцией прибыл начальник штаба флота контр-адмирал Ю. А. Пантелеев.

Наш огонь должен был сковать и подавить артиллерию врага, мешавшую эвакуации. На материке отходившие к причалам армейские части прикрывал сводный полк морских пехотинцев, которому предстояло затем переправиться на Бьёрке.

Стрельбе, казалось, не будет конца. Над огневой позицией повисло густое облако пыли и дыма. На раскаленных орудийных стволах запекалась краска, набухая бурыми пузырями. Хвоя на ближних соснах, иссушенная жаром пороховых газов, рыжела и осыпалась. Но люди ничего этого не замечали. С размеренностью точных механизмов бойцы подхватывали снаряды по полцентнера весом, кидали на лотки, досылали в каморы, отправляли вслед за ними тяжелые, звонкие гильзы, расслаблялись на несколько секунд, пока лязгал, закрываясь, замок, вскрикивал ревун; покрываемый громом выстрела. А когда, отброшенные отдачей назад, стволы накатывались на место и замирали, когда, выброшенная из черного зева, звенела дымящаяся гильза, они уже поднимали снаряды, чтобы бросить их на лоток... И так минута за минутой, минута за минутой.

Время от времени приходилось устраивать короткие перерывы, чтобы дать остыть стволам. Краснофлотцы сворачивали цигарки и жадно затягивались махоркой «вырви глаз». Герасимов, пользуясь моментом, разъяснял:

- Эвакуация, которую мы прикрываем огнем, - большое дело, товарищи. Пройдет она успешно, и в ряды защитников Ленинграда вольется тысяч двадцать бойцов. Работа у вас нынче тяжелая, но зависит от нее многое.

- Работа - первый сорт! - выкрикивал краснофлотец Алексеев, расслабляя натруженную спину. - Скучать не приходится. [41]

- Чем больше стреляешь, тем бодрее себя чувствуешь, - подхватывали другие бойцы.

Но тут звучала команда, летели окурки в кадушку с водой, и расчеты занимали свои места у орудий.

Эти сценки наблюдал я, обходя огневую позицию; - стрельба не требовала моего неотрывного присутствия на командном пункте, поэтому я периодически покидал «скворешню», оставляя там Клементьева.

Днем Женаев попросил сделать небольшой перерыв в стрельбе: от почти безостановочного огня деревянные фундаменты под орудиями просели. Чтобы придать им прежнюю устойчивость, требовалось подтянуть болты на штырях, скрепляющих верхние и нижние стальные плиты.

Работа была выполнена быстро, но старшина батареи Григорий Морев сумел по-хозяйски использовать перерыв. Прямо на боевые посты доставил он людям горячий обед.

И снова загремели орудия. До самого вечера.

В этот день наш остров стал центром Выборгского укрепленного сектора - командование, штаб и политотдел перебрались из Койвисто на Бьёрке.

На следующее утро все началось сначала. Эвакуация из Койвисто продолжалась.

Чтобы лучше ориентироваться в обстановке, я перебрался на северо-восточный берег острова и расположился на одном из находившихся там наблюдательных пунктов. Вся картина эвакуации была у меня перед глазами.

К вечеру отошли корабли с очередной партией бойцов на борту. Причалы Койвисто опустели. Плацдарм теперь удерживало совсем мало наших бойцов. Воспользовавшись этим, вражеская пехота двинулась вперед, Наши батареи открыли огонь и отбросили ее назад.

После оставления Койвисто Выборгский укрепленный сектор занимал всего три острова: Бьёрке, Тиуринсари и Пийсари. Острова теперь находились в глубоком тылу противника. Связь с Ленинградом и Кронштадтом осуществлялась только по морю.

В организационном отношении сектор стал делиться на три боевых участка, каждый из которых охватывал один из островов. Первый боевой участок был у нас на [42] Бьёрке. Кроме артиллерийских батарей он включал в себя два стрелковых батальона и батальон морской пехоты. Во второй участок входил остров Пийсари, где имелись две стационарные батареи, полевая артиллерия переправившегося с материка полка, батальон морской пехоты и две пулеметные роты. Третий участок на Тиуринсари располагал двумя береговыми батареями, отдельным саперным батальоном и пулеметной ротой.

Во главе боевых участков стояли коменданты островов. У нас на этом посту оставался капитан Крючков. На Пийсари комендантом стал командир полка морской пехоты майор Андрей Александрович Углов, на Тиуринсари -- командир 32-го дивизиона капитан Александр Васильевич Будкевич.

Главная задача, вставшая теперь перед сектором, заключалась в удержании наших островов. Что это давало на том этапе боев? Во-первых, батареи на островах стесняли действия неприятельского флота в северной части Финского залива, а Койвисто лишался всякого значения как военно-морская база, обращенная против Кронштадта. Во-вторых, наша артиллерия перекрывала вход в Выборгский залив и мешала противнику использовать важный для него порт Выборг. И в-третьих, острова нависали над вражеским флангом, оттягивая в район Койвисто немалую часть фашистских войск и артиллерии. Кроме того, наши батареи могли систематически нарушать сухопутные коммуникации врага на побережье, проходившие по шоссейной и железной дорогам.

Словом, на своем участке мы по мере возможности помогали отстаивать Ленинград.

Оборона острова совершенствовалась. Строились отсечные позиции, разделявшие Бьёрке на несколько секторов и участков. Батареи подобно ротным опорным пунктам получали круговую оборону, отвечавшую всем требованиям сухопутного инженерного искусства. Расширялись подземные укрытия для людей, вооружения и военного имущества. В районах, доступных для высадки десанта, выставлялись заграждения в воде и на берегу. В глубине острова сооружались дзоты и доты в сочетании с противопехотными препятствиями. На южном берегу строился скрытый от глаз противника причал, к которому должны были подходить корабли с Большой земли. [43]

В общем, мы готовились держать оборону острова всерьез и надолго. И красноармейцам, эвакуированным к нам из-под Койвисто, пришлось взять на себя значительную тяжесть этой работы. Происходило так не потому, что мы жалели «своих» бойцов и оберегали их от тяжелых земляных работ. Нет, и им приходилось трудиться с лопатой в руках, когда была возможность. Но главным для батарейцев было их основное дело.

Почти ежедневно, иногда и по нескольку раз на день, на нашей огневой позиции раздавался набатный звон. И начиналась стрельба. А после каждой стрельбы артиллеристы приступали к уходу за орудиями. Все правила на этот счет соблюдались неукоснительно - война не делала на это скидок. Наоборот, нас не оставляла забота о том, чтобы пушки наши как можно дольше исправно служили свою службу. Одним словом, батарейцы не сидели без дела.

Противник был теперь совсем рядом. В самом узком месте Бьёрке-зунд имел ширину всего-навсего полтора километра. Цели, по которым нам приходилось вести огонь, располагались близко. На северо-восточном берегу острова мы соорудили вышку корректировочного поста, где находился постоянный расчет в составе командира отделения и двух бойцов. Наиболее ответственные стрельбы корректировали оттуда либо Клементьев, либо я. Такие же посты имели и другие батареи, и командование боевого участка. Капитан Крючков начал отрабатывать централизованное управление огнем всех батарей острова.

Наша связь с Большой землей была нерегулярной. Главным источником информации о военных событиях стало радио; газеты поступали редко и с большим опозданием. А вести, как правило, были неутешительные. То вдруг передавалось сообщение, что партизанские отряды в Ленинградской области развернули интенсивные боевые операции. И сразу тоскливое чувство сжимало сердце. Значит, Ленинградская область - уже немецкий тыл, значит, враг у самого города. Бои на подступах к Одессе... Ожесточенные бои под Киевом... Налет немецких самолетов на Ленинград... Оставление Киева.., Нет, не радовал нас сентябрь!

Но зато каким праздником было для нас услышать такое: «13 сентября противник предпринял операцию по [44] высадке десанта на побережье острова Эзель{7}. Действиями наших кораблей, авиации и огнем береговых батарей десантный отряд немцев разгромлен. Потоплено четыре транспорта и один эсминец противника. Оставшиеся транспорты и несколько немецких миноносцев получили серьезные повреждения». А на следующий день уточнение: потоплен не один эсминец, а два, подавляющая часть десанта уничтожена, а остатки сброшены в море.

Значит, Эзель, Моонзундские острова воюют, да еще как! А ведь они в тылу не то что мы - сколько сотен километров до Рижского залива! Перед моими глазами, как живые, вставали друзья по училищу, попавшие после выпуска на батареи Моонзундского архипелага.

Стоять до конца! Эта мысль все прочнее овладевала сознанием каждого бойца батареи.

Выигранные поединки

Ревун. Тугая воздушная волна ударяет по барабанным перепонкам. Содрогается дворик. Лязгает замок, звенит извлеченная из казенника гильза, струится кисловатый пороховой дым. Но тут в уши врывается противный ноющий звук. Громкий хлопок, и неподалеку от дворика поднимается черный куст разрыва неприятельской мины. Над головами свистят и шуршат осколки.

Они куда слабее мощного голоса наших орудий, эти звуки. Но они чужие, посторонние, еще малопривычные. И они несут с собой смертельную опасность. Потому и покрывают они грохот, который мы уже давно не замечаем, потому остро бьют по нервам.

Подносчик снарядов Кузьмин вздрогнул, обернулся на треск разрыва. Крик сержанта: «Кузьмин!» Укоризненные взгляды товарищей. Ревун! А выстрела нет. Несколько секунд потеряно. Невелика задержка, а темп стрельбы сбит, нарушен.

Расчет продолжает молча работать у орудия. Сейчас не до попреков, не до укоров. Рвутся рядом мины, но бойцы словно бы и не замечают этого. Главное - чтобы в стрельбе не было больше ни одной заминки.

Но вот командир орудия командует: «Дробь!» Краснофлотцы [45] разгибают натруженные спины. Тут уж Кузьмину приходится жарче, чем во время боевой работы..

- Ты що, комарыного укуса забоялся? - обрушивается на него замковый Зеленко, обычно добродушный и немногословный краснофлотец. - Даже не от укуса, от пыска комарыного дергаешься весь. А кто за тебя снаряд подавать будет?

Краснофлотец Белоусов добавляет:

- Пора кончать с этим, а то больно нервными стали некоторые, как барышни. Минам, понимаешь, снарядам кланяются.

- Больно много чести фашистам, если кланяться будем, - поддерживает его краснофлотец Горин.

От такого разговора кто хочешь возьмет под контроль собственные нервы.

А тут снова команда: «К бою!»...

Артиллерийские и минометные обстрелы - это то новое, что принес нам октябрь с холодными, промозглыми ветрами и черными ночами. Противник все-таки сумел установить на материке батареи на дальности действенного огня, Правда, нашу батарею в первые дни не обстреливали, а вот соседней попадало. Очевидно, фашисты считали, что в этом районе у нас одна батарея. Но это продолжалось очень недолго. Вражеская воздушная разведка вскоре разобралась что к чему, и мы стали подвергаться систематическим ударам.

Мы по-прежнему продолжали вести ежедневные стрельбы. Вся система обороны островов была приведена в боевое состояние - угроза высадки десанта увеличилась. С наступлением сумерек бойцы занимали огневые точки, резерв находился в готовности к контратакам. Орудийные расчеты не покидали боевых постов, готовые в любую минуту немедленно открыть огонь. Занимали свои места секреты, побережье острова патрулировала усиленные дозоры. Сдать людям приходилось только днем, в хорошую видимость.

На батарее появились первые раненые. От осколков вражеского снаряда пострадали телефонисты большов и Вахнин. На стенах нашей «скворешни» зияли черные дыры, пробитые осколками. Но осколки достигали командного пункта, находясь уже на излете, поэтому никому из тех, кто там находился, вреда они не причиняли. [46]

К этому времени управление всей артиллерией Выборгского сектора было централизовано. Оно осуществлялось из бетонной башни, где размещался командный пункт нашего дивизиона. Вошли в жизнь и другие усовершенствования. Появилась у нас специальная артиллерийская разведка, по данным которой составлялись подробные таблицы многочисленных целей с указанием их координат, огневых средств и других характеристик. За вражескими батареями велось сопряженное наблюдение с нескольких пунктов, что позволяло быстро засекать и точно определять их место. Это значительно повышало эффективность наших ударов, которые мы начинали с пристрелки и наносили одновременно силами нескольких батарей.

Все эти новшества были отнюдь не местным изобретением. Командование сектора внедряло в нашу практику методы, издавна существовавшие в полевой артиллерии. Происходило это не без труда и медленнее, чем хотелось бы, потому что вся наша боевая организация и вся наша предшествующая подготовка вытекали из задач, решаемых совсем иными приемами.

Темные осенние ночи заставили нас подумать об освещении участков моря, на которых могли появиться корабли с десантом. На батареях, разумеется, имелись осветительные средства для ночной стрельбы - мощные полутораметровые прожекторы. Но их было явно недостаточно. Опасных участков насчитывалось куда больше, чем боевых прожекторов. Решили использовать и полуметровые сигнальные прожекторы. Это облегчило положение, но и их оказалось мало. Кто-то предложил снять прожекторы из клуба. Предложение приняли. Наконец попробовали испытать фары от автомашин. Оказалось, что они прилично освещают водный плес на расстояние до двухсот метров. Взяли и их на вооружение. Источниками питания для этих кустарных прожекторных установок служили аккумуляторы и двигатели от кинопередвижек.

Так, хотя и по-самодеятельному, но достаточно надежно, был решен вопрос со световой техникой.

Хронику тех трудных октябрьских дней я сохранил в своем блокноте.

«5 октября. Обстрел острова усилился. В районе Койвисто наблюдается сосредоточение войск и катеров. Противник [47] активизировал авиаразведку и разведку на катерах. Сегодня отличились 45-миллиметровые батареи. Батарея лейтенанта А. Слышева потопила катер, а батарея лейтенанта Л. Панасова сбила самолет. С особым удовольствием поздравил с первой победой Леню Панасова, которого знаю еще по училищу.

У нас на батарее имеются раненые. Некоторые бойцы проявляют излишнюю лихость и во время обстрела не уходят в укрытие. Считают позором «прятаться в норы». Приказал Женаеву и командирам орудий строго следить за соблюдением правил поведения при обстрелах. Герасимову предложил побеседовать с бойцами о бессмысленности и вреде показного удальства. Истинная храбрость не в том, чтобы без толку подставлять свой лоб под осколки.

6 октября. Вечером разведка обнаружила сосредоточение войск противника в районе Койвисто и посадку их на катера., С командного пункта дивизиона нас предупредили о возможной высадке десанта. По приказанию коменданта сектора вся система обороны приведена в готовность. Наша и две другие дальнобойные батареи произвели огневой налет по пункту посадки. Посадка сорвана. Уничтожено несколько катеров и автомашин.

7 октября. Вражеская артиллерия продолжает вести огонь по нашему острову. Мы отвечаем. Подавили батарею в районе консервного завода Койвисто.

Ночью под прикрытием артогня с материка противник на быстроходных катерах дважды проходил вдоль северного побережья острова и вел обстрел из пулеметов. Видимо, пытается разведать нашу огневую систему.

Все эти сутки неотлучно находились на боевых постах.

8 октября. Вечером наблюдательные посты доложили: по шоссейной дороге от Койвисто к югу движется вражеская автоколонна. Комдив приказал нашей и соседней батареям задержать продвижение колонны. Выбрали открытый участок шоссе и произвели по нему пристрелку, С подходом колонны начали артналет. Колонну рассеяли. На дороге наблюдалось пламя. Наступившая темнота помешала корректировке, и огонь был прекращен.

И эти сутки не отлучались с боевых постов.

9 октября. Получили информацию о том, что восточнее Койвисто наблюдается скопление мотоциклетных и велосипедных подразделений и движение их по шоссейной [48] дороге на юг. Звоню командиру соседней батареи, согласовываю с ним координаты участка дороги, по которой выдвигается колонна. Производим совместный огневой налет. Колонна рассеяна.

10 октября. Пережили тревожную ночь. По островам Пийсари и Бьёрке, в том числе и по нашей батарее, открыт ураганный артиллерийский и минометный огонь. Под его прикрытием противник пытается высадить десант на Пийсари. Подошедшие к острову катера встречены сплошным пулеметно-артиллерийским огнем. Тем временем три наши дальнобойные батареи ведут стрельбу на подавление неприятельских батарей. Противник отбит, высадка десанта сорвана.

11 октября. Ведем дуэль с вражескими батареями...»

Эти поединки длились сутками. Каждая сторона применяла различные методы ведения огня, чтобы измотать противника, нанести ему наибольший физический ущерб и моральный урон. Огонь на изнурение мы чередовали с мощными налетами, после которых снова вели методическую стрельбу. И наши нервы оказывались крепче. Противник обычно замолкал первым. После этого, по установившемуся ритуалу, мы выпускали несколько снарядов в предельном темпе. Звучала команда «Дробь!», артиллеристы распрямляли спины и кричали: «Ура! Наша взяла!»

Южнее Койвисто, около населенного пункта Муурила, появилась полевая 76-миллиметровая батарея. Она пыталась обстреливать корабли, поддерживавшие связь Бьёрке с Кронштадтом и Ленинградом. Но справиться с этой задачей ей не удавалось: недоставало дальнобойности, да и наших ударов она не выдерживала, замолкая после них на несколько дней.

Но вот с наблюдательных постов заметили у огневой позиции незадачливой батареи какие-то странные взрывы. Странным было то, что возникали они, когда артиллерия сектора молчала. Значит, это не разрывы наших снарядов. А что?

Днем, в минуту затишья, когда я прикорнул в своей землянке, меня поднял настойчивый телефонный звонок. В трубке я услышал голос Крючкова:

- Мельников? Давай-ка подходи ко мне на КП. Жду через полчаса.

Позевывая, я взял пистолет и фуражку и вышел из землянки. Над огневой позицией стояла редкая для тех [49] дней тишина. С севера и востока доносился привычный гром стрельбы. По осклизлой тропинке я двинулся напрямик к башне командного пункта. На березах и кустах, мокрых после недавнего дождя, желтели редкие листья. Капли с задетых плечом веток неприятно холодили шею и стекали за воротник.

«Не за горами зима, - думалось мне. - Что принесет она? Замерзнет море, держаться станет труднее. И все-таки держаться мы будем. До конца, каким бы он ни был. Сейчас мы выигрываем каждый огневой поединок. Это укрепляет дух людей, их веру в победу».

Я дошел до серой бетонной башни. В маленькой комнатушке у Крючкова уже сидели начальник штаба и командир соседней батареи.

- Ну вот, все в сборе, - сказал вместо приветствия капитан. - Садись, Мельников. Проанализируем обстановку у Муурилы.- Он разгладил рукой листки, лежащие перед ним на столе. - Уже третий день там засекают разрывы. Причем именно в те часы, когда мы огня не ведем. Вот смотрите: время тут обозначено точно, - и он ткнул пальцем в листок. - Что мы можем предположить?

- В землю зарываются, ведут подрывные работы, - сказал начальник штаба.

- Подрывные работы - это верно. Грунт там тяжелый. Сдается мне, что строят там стационарную батарею крупного калибра. Чтобы уверенно доставать наши корабли. Час назад доложили, что к позиции подвозят орудийные стволы. Думаю, это снимает все сомнения.- Помолчав, Крючков решительно продолжил: - Сегодня взрывов не наблюдалось. Значит, котлованы уже отрыты. Орудия начали подвозить. Завтра в одиннадцать ноль-ноль мы их накроем. Стрелять будут две ваши батареи. В десять сорок пять начнем пристрелку фиктивного репера. Потом - три огневых налета со скорострельностью шесть выстрелов в минуту из каждого орудия. Стрельбой буду руководить я. Все ясно, вопросов нет?

Утром следующего дня Леонид Петрович прибыл на соседнюю батарею. В намеченный срок оттуда одним орудием началась пристрелка репера - вспомогательной точки в стороне от цели. После пристрелки мы уточнили исходные данные и тоже одним орудием дали контрольный выстрел. Он подтвердил правильность расчетов. Теперь [50] оставалось ввести поправки на прицел и азимут, чтобы наши снаряды точно полетели в цель.

В одиннадцать ноль-ноль грянули первые залпы. Налет был выполнен безупречно. Корректировочные посты докладывали: район строящейся батареи окутан пылью и дымом от разрывов наших снарядов.

Перед вторым налетом около наших позиций начали рваться снаряды и мины: противник не хотел смириться с тем, что мы срываем важное для него строительство. Но Крючков принял решение не пережидать обстрела и начать налет в назначенное время. И снова заговорили наши орудия. В разгар боя оказалась нарушенной связь командного пункта с командиром огневого взвода. Связисты Бизяев, Замыцкий и Козлов, не обращая внимания на свистящие осколки, проверили линию, нашли разрыв и быстро срастили провода. На втором орудии осколком мины ранило в руку замкового Волоскова. Командир орудия Даниленко, отослав бойца в лазарет, занял его место. Не переставая командовать расчетом, он размеренно и точно выполнял обязанности замкового.

Едва мы кончили второй налет, замолчал и противник. Видимо, решил, что наше молчание - его рук дело. Но вскоре мы его разочаровали: третий налет начался точно по графику. Мы ждали ответной стрельбы, но ее так и не последовало. Вражеское командование, вероятно, растерялось от неожиданности.

Земля, гранит и металл на месте строящейся батареи были перепаханы нашими снарядами. Никаких попыток к строительству на том месте противник не возобновлял.

Ночью 16 октября наши бойцы задержали двух неприятельских разведчиков, пытавшихся высадиться со шлюпки на Бьёрке. На допросе они поначалу держались довольно нагло, с чувством собственного превосходства. На вопросы не отвечали, а твердили одно: «Ленинград и Кронштадт взяты, все равно вам скоро конец. Вы тут на островах обречены».

Но прошло несколько дней, и пленные почувствовали, что наше положение не столь уж безнадежно, как это им внушили, и разговорились. Они показали, что для взятия Бьёрке и соседних островов в район Койвисто специально переброшены с Ханко десантный батальон морской пехоты [51] и горнострелковый батальон. В бухтах на материке собрано около тридцати десантных судов. Кроме того, около Койвисто сосредоточено около полка пехоты, саперная рота и другие подразделения. Выходило, что противник, не сумев захватить наши острова с ходу, вел теперь тщательную и планомерную подготовку к десанту. Непокоренные островные гарнизоны сидели у него, как заноза в глазу.

С очередной оказией пленные были отправлены в штаб флота, в Кронштадт, который, как они полагали, давно был занят их войсками.

А у нас не прекращались ожесточенные дуэли с неприятельскими батареями. Над островом кружили самолеты. С них сыпались не только бомбы, но и тысячи листовок. «Сдавайтесь! Москва и Ленинград пали, - писали в них фашисты. - Гарантируем хорошее обращение с пленными и скорое возвращение домой после окончания войны». Это же кричали мощные репродукторы, установленные на берегу и на катерах. Но ничего, кроме нового прилива злобы к врагу, эта примитивная пропаганда не вызывала у островитян.

21 октября мы подверглись самому мощному за все время огневому налету. За полтора часа противник выпустил около тысячи снарядов. Не оставляла нас в покое и авиация. Группы по десять самолетов вели разведку, сбрасывали бомбы. Несколько бомб упало и в районе нашей батареи, но, к счастью, вреда они не причинили. В этот день особенно жаркая работа выпала на долю зенитно-пулеметного расчета старшины Молчана. Трассы его счетверенного пулемета то и дело тянулись к неприятельским самолетам.

К вечеру одна из фашистских машин была подбита над островом. Правда, установить, кому принадлежала эта заслуга, оказалось невозможно. Все зенитчики Бьёрке, безостановочно палившие в тот момент, уверяли, что это их, и только их трофей.

После такой активности со стороны врага мы были уверены, что ночью надо ждать не иначе как высадки крупного десанта. Но наши опасения оказались преувеличенными. Правда, попытка высадиться около военной пристани была предпринята. Но это был небольшой разведывательный десант, который легко отогнали артиллерийским и пулеметным огнем. [52]

С этого времени враг изменил тактику. По-видимому, фашисты решили, что для морского десанта наши острова - слишком крепкий орешек, и решили дожидаться ледостава. Изменилось содержание листовок и передач по громкоговорителям. Тон их стал ультимативным. Нам назначался день и час капитуляции. «Если не капитулируете - сравняем острова с водой», - следовали угрозы. Этот ультимативный тон мы восприняли как признак бессилия. По репродукторам, как только они подавали свой голос, мы по-прежнему открывали стрельбу. В часы, когда истекал назначенный врагом срок капитуляции, все орудия и пулеметы, достающие до материка, начинали огневой налет.

Теперь свои удары противник старался нанести главным образом по причалам, в том числе и по новой южной пристани, укрытой от наблюдения с материка. Стрельба по ней корректировалась с самолета. Нападали самолеты и на наши корабли, поддерживающие связь островов с Большой землей. По ночам вражеские катера проносились по Бьёрке-зунду, обрабатывая передний край нашей обороны из автоматических пушек.

В борьбе с неприятельской артиллерией тяжело приходилось 45-миллиметровым батареям на северном берегу острова. Они несли большие потери в людях. Однако выход из этого положения был найден. Комендант сектора предложил сделать их кочующими. И вот пушки всех трех батарей были водружены на грузовики, а на их место поставлены фальшивые орудия.

Несколько суток продолжал противник бить по ложным батареям. А пушки на автомашинах незаметно меняли свои места. Особенно ловко действовал Леонид Панасов. Он выбрал себе десять огневых позиций. Каждую ночь выходил на одну из них, совершал огневой налет по переднему краю фашистов и сразу же перемещался на следующую позицию, чтобы повторить удар.

С особым упорством враг обрушивал теперь фугасные и зажигательные снаряды на Саремпю и другие островные деревушки. Он, надо полагать, считал, что с наступлением холодов защитники Бьёрке не захотят оставаться в землянках и переберутся в теплые деревенские дома. Но ничего подобного у нас и в мыслях не было. Мы не собирались удаляться от огневых позиций. [53]

А холода действительно не заставили себя ждать. И на повестку дня встал вопрос о зимней обороне.

От моряков с Большой земли мы узнали, что острова Эзель и Даго{8} после долгих ожесточенных боев захвачены врагом. Почти два месяца длилась их оборона, оттягивая на себя больше двух немецких дивизий, не считая авиации и кораблей. А ведь моонзундцам в такой дали от фронта приходилось много труднее, чем нам. К тому же, хотя Моонзундский архипелаг и оказался в руках врага, один из прилегавших к нему восточных островков - крохотный Осмуссар - остается неприступным для фашистов. Все их попытки высадить десант отражаются тремя береговыми батареями.

Это известие подействовало ободряюще. Осмуссар не по зубам гитлеровцам. А мы по сравнению с ним -- настоящая морская крепость.

Дальше