Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Прорыв

Опять к Черняховскому

Бесконечно дороги сердцу воспоминания о Сталинградской эпопее, Курской битве, форсировании Днепра, в которых мне довелось участвовать. Но не менее ярко врезалось в память Витебское сражение, дорога нашего, наступления от маленькой речки Лучеса до Балтийского моря.

Зрелость и мастерство, обретенные нашими войсками за три года войны, ярко проявились и в летней операции сорок четвертого года. Под Витебском мы не теснили противника, а, взломав оборону на всю глубину, окружали, расчленяли и громили его войска до полной капитуляции. Это было характерно для всех армий 3-го Белорусского фронта, которые очищали от фашистских оккупантов Белоруссию, советскую Прибалтику и осенью того же года развернули сражения на полях Восточной Пруссии.

Такое не забывается.

Из Тарнополя я вылетел в Москву. Встречавший меня на аэродроме дежурный офицер Генерального штаба сообщил, что завтра в десять часов утра буду принят Маршалом Советского Союза А. М. Василевским.

Маршал объявил, что я назначен командующим 39-й армией, и был немало удивлен, когда я спросил, на каком фронте действует эта армия.

Только после того как маршал назвал фамилию нового командующего 3-м Белорусским фронтом, я вспомнил свой последний разговор с Черняховским.

В Москве мне разрешили пробыть один день. Из Генштаба вышли вместе с П, Ф. Батицким. Он получил назначение на должность командира корпуса и тоже собирался в 3-й Белорусский. Не сговариваясь, мы с ним [108] направились в одну сторону и вскоре оказались у подъезда академии имени М, В. Фрунзе. Приезжая в Москву по делам службы, фрунзевцы считали долгом наведаться в родную академию.

В штаб фронта я прибыл утром 1 июля.

- Вот и встретились, - сказал Иван Данилович Черняховский и познакомил меня с начальником штаба фронта генерал-лейтенантом А. П. Покровским и членом Военного совета генерал-майором В. Е. Макаровым. - Садитесь к столу. На голодный желудок о делах не говорят.

Но разговор с командующим не состоялся и после завтрака.

Иван Данилович предложил мне прежде всего ознакомиться с документами, касавшимися 39-й армии. Я узнал, что еще прошлой осенью 39-я вышла на подступы к Витебску и с тех пор топчется на месте, что в феврале 1944 года она провела весьма неудачную наступательную операцию под Витебском.

Ответственность за судьбу армии я почувствовал особенно остро, когда командующий фронтом объявил, что до начала большой наступательной операции осталось три недели.

У генерал-лейтенанта Покровского меня ждал начальник штаба 39-й генерал-майор М. И. Симиновский. Еще раз, но теперь уже на карте, была точно определена задача армии. Она вытекала из предварительного решения командующего фронтом. 39-й во взаимодействии с войсками 43-й армии предстояло окружить и уничтожить основные силы витебской группировки противника. Намечен был и срок готовности к наступлению - 22 июня 1944 года.

В сложном сплетении множества вопросов, связанных с подготовкой к большому наступлению, надо не упустить решающее звено. Успех операции в первую очередь зависит от ее исполнителей. «Людей я еще не знал, но, приняв командование, уже отвечал за их действия. До начала наступления и в ходе сражения генералы и офицеры штаба полевого управления будут находиться рядом. Поэтому ограничился беглым знакомством с ними и поспешил к командирам корпусов, дивизий.

В первую очередь меня интересовал участок предполагаемого прорыва обороны противника. [109] Генерал-майор А. А. Вольхин, командир 251-й стрелковой дивизии, показал нам передний край, огневые позиции. Вместе с начальником штаба армии Симиновским, начальником разведывательного отдела подполковником М. А. Волошиным и начальником оперативного отдела полковником Б. М. Сафоновым проводим предварительную рекогносцировку. О плане операции знают немногие. На вторую рекогносцировку пригласили командующих родами войск, командиров корпусов и дивизий. Только после этого осведомляем генерал-майора И. С. Безуглого и генерал-майора Ю. М. Прокофьева о роли, которая отведена 5-му гвардейскому и 84-му стрелковому корпусам. За несколько дней до наступления задачи получают командиры полков, за два дня - командиры батальонов, рот, взводов. За три часа до сигнала атаки стало уже известно солдатам и сержантам, когда и что надо атаковать.

Очень помогли мне на первых порах данные армейской разведки. Все ее звенья действовали непрерывно, и подполковник Волошин располагал всеми необходимыми сведениями о противнике, группировке его сил и средств, системе обороны и характере инженерных сооружений.

Мы должны нанести удар по 53-му армейскому корпусу. Командует им генерал Гельмут Гольвитцер, назначенный Гитлером военным комендантом Витебска. Весь прилегающий к Витебску район объявлен укрепленным плацдармом, и Гитлер приказал Гольвитцеру удерживать этот плацдарм до последнего солдата. Коменданту запрещено отдавать приказ на отступление из Витебского укрепрайона, и уж тем более - на его сдачу.

Узнав об этом, мы поняли, с какой ожесточенностью будет обороняться враг в полосе нашего наступления.

Ценная информация поступила и от партизан, активно действовавших в тылу оккупантов. Не довольствуясь этим, войсковые разведчики проникли на семьдесят - восемьдесят километров в расположение немцев. Действуя в тылу противника, группа сержанта Рожнова захватывала пленных, сообщала нам по радио о передвижениях на коммуникациях. Воздушная разведка подтвердила сведения, добытые группой Рожнова. Но мы не ограничились изучением полосы противника, которую предстояло прорвать в первый день наступления. [110] Задуманная операция обязывала нас знать, какими оперативными резервами располагает противник и как он намерен использовать эти резервы.

Надо отдать должное штабу армии, возглавляемому генералом И. М. Симиновским, и всем начальникам служб. Славно потрудились не только разведчики, но и саперы генерал-майора инженерных войск И. Н. Гнедовского, связисты генерал-майора А. П. Сорокина, артиллеристы генерал-лейтенанта Дереша.

И когда к нам в сопровождении командующего фронтом прибыл представитель Ставки Верховного Главнокомандования начальник Генерального штаба маршал А. М. Василевский, я мог с чистой совестью доложить: войска к наступлению готовы и способны успешно решить возложенную на них задачу.

Мы выехали на местность. Осмотрев местность, маршал заметил, что танки не смогут участвовать в наступлении 5-го гвардейского корпуса при форсировании Лучесы, проходящей в глубине первой позиции противника, а также во время атак корпуса на передний край. Он указал, что это обязывает нашу пехоту поторопиться с прокладкой дороги танкам на правый берег, иначе может захлебнуться наступление.

Пожелав нам успеха, маршал и командующий фронтом направились к машине. Перед отъездом Черняховский спросил, почему, планируя операцию, мы не предусмотрели разведку боем передовыми батальонами.

Я постарался убедить командующего, что в такой разведке нет нужды, так как мы хорошо знаем систему обороны противника. Но Черняховский с сомнением покачал головой.

Командующий фронтом уехал, а я стал ругать себя за то, что покривил душой и не признался: просто не хотел повторять трафарета, шаблона и отказался от разведки боем умышленно, чтобы не насторожить противника. Разведка передовыми батальонами стала, как правило, служить прелюдией к наступлению. Она как бы заранее определяла направление главного удара. Немцы это знали. И мы всеми силами старались создать видимость обстановки, обычной для обороняющейся стороны, чтобы усыпить их бдительность. Достигалось это тщательной маскировкой. Только на одном участке 84-го стрелкового корпуса специально для дезориентации [111] противника шла демонстрационная подготовка к активным наступательным действиям. Артиллеристы вели усиленную пристрелку, разведчики отправлялись в поиски, саперы подрывали минные заграждения, по ночам громыхали тракторы. А между тем, пока мы на узком участке прорыва создавали для 5-го гвардейского корпуса весьма ощутимое превосходство в живой силе и технике, две стрелковые дивизии 84-го корпуса заняли рубеж шириной в сорок четыре километра. И это при условии, что против нашего 84-го корпуса гитлеровцы обладали абсолютным превосходством. Они не только имели танки, которых не было в 84-м корпусе; численность немецкой пехоты превышала нашу почти в четыре раза.

Ошеломив противника внезапным ударом, 5-й гвардейский корпус прорвал тактическую глубину его обороны, вышел во фланг, а затем и в тыл витебской группировки немцев. Только тогда они поняли бессмысленность своего пребывания на рубежах против нашего 84-го корпуса. Но даже и через сутки после прорыва гитлеровцы все еще заблуждались относительно намерений 84-го корпуса. За дымовой завесой, которую мы поставили перед передним краем 158-й дивизии этого корпуса, немцам чудились танки и самоходки. И не случайно они выпустили по участку, занимаемому 158-й дивизией, около четырехсот снарядов - намного больше, чем в полосе главного удара 5-го гвардейского корпуса.

Тем и примечательна Витебская операция, что к исходу третьего года войны мы смело навязывали врагу свою тактику, умело реализовывали свои решения.

Небезынтересно отметить, что, несмотря на самую тщательную маскировку, когда, нам казалось, сделано все для дезориентации противника, он все же уловил некоторые признаки нашей подготовки к наступлению.

Что же насторожило гитлеровцев? Ответ на этот вопрос дал один из первых пленных, оберфельдфебель, радист, подслушивавший наши разговоры. Он прямо заявил, что их удивило резкое сокращение количества переговоров по радио.

И хотя немцы почуяли неладное, внезапность была достигнута. Удар трех наших гвардейских дивизий - 17-й генерал-майора А. П. Квашнина, 19-й полковника [114] П. Н. Бибикова и 91-й полковника В. И. Кожанова - обескуражил врага.

Не умаляя заслуг командного состава 39-й армии, я воздаю должное и молодым солдатам, быстро усвоившим науку побеждать. И прежде всего солдатам 5-го гвардейского стрелкового корпуса, который мы в то время называли комсомольским.

Незадолго перед описываемыми событиями корпус получил большое пополнение, состоявшее из призывников 1926 года рождения. С этими восемнадцатилетними парнями я познакомился на учебных полях в тылах дивизий, где их готовили к предстоявшему наступлению.

Передний край обороны противника проходил впереди восточного берега Лучесы. Река была неширокая, но сильно заболоченная. Июнь на Витебщине выдался жаркий, и подступы к реке подсохли. Молодых солдат обучали в тылу, близ речки, ширина которой не уступала Лучесе. Они стремительно переплывали ее, а кто не умел плавать, тому помогала скатка, туго набитая сеном.

Мы знали: первые позиции в обороне противника состоят из трех траншей, а система опорных пунктов и узлов сопротивления не глубоко эшелонирована. Знали: почти вся немецкая пехота располагается на оборонительном рубеже глубиной не более трех километров.

С учетом этих особенностей и велась тактическая подготовка наших частей и подразделений.

Форсировав на учебных занятиях речку, роты немедленно переходили в наступление. Командиры всех взводов и отделений имели иллюстрированные диаграммы плотности огня противника на отдельных участках нашего наступления. Солдатам объяснили, что самое сильное огневое воздействие неприятель окажет в первой четырехсотметровой полосе перед передним краем обороны. Значит, преодолеть ее надо как можно быстрее. Дальше плотность огня снизится, а за трехкилометровой зоной гитлеровцы и вовсе потеряют возможность управлять своей артиллерией.

Чем выше темп наступления, тем меньше потерь, тем скорее будет достигнута цель! Солдаты твердо усвоили это. А перед наступлением каждый получил памятку, разработанную штабом и политотделом армии. В ней четко изложены непреложные правила атаки. Вот как были сформулированы отдельные пункты этой [115] памятки:

- По команде «В атаку - вперед!» - вскакивай быстро. Двигайся бегом и с ходу веди огонь. Не беда, что с ходу в немца не попадешь - к земле его прижмешь.

- Первую траншею перескочил - не давай немцу закрепиться во второй. Врага, засевшего в траншеях и блиндажах, уничтожай гранатами. У тебя их пять штук. Расходуй с умом. Лишняя граната не помешает. Если придется драться в траншее - следи, чтобы земля в ствол не набилась.

- А главное - не медли! Ты присел в воронку, а враг уже окопался.

- Три километра за первый час одолеешь - врага добить сумеешь. Не прошел - враг ушел. Не медли, солдат!

Большую работу с молодым пополнением провели командиры частей и их заместители по политической части, партийные и комсомольские организации батальонов и рот. Моральный дух солдат был исключительно высоким, и мы не сомневались в их готовности смело и решительно атаковать вражеские позиции. Все было рассчитано до мельчайших деталей. Единственное, чего мы не смогли предусмотреть, это неудержимую силу наступательного порыва молодых солдат 5-го гвардейского корпуса. И именно этот могучий комсомольский порыв поставил передо мной такую трудную дилемму, с какой раньше не приходилось сталкиваться.

Об этом и пойдет рассказ.

23 июня 1944 года в шесть часов утра могучим огневым налетом началась артиллерийская подготовка прорыва. Существовал твердый график этой подготовки, и нас радовали первые сообщения о подавленных вражеских батареях. До конца артподготовки еще много времени, больше часа, а командир корпуса Безуглый докладывает мне:

- Товарищ «Ноль пятый», на отдельных участках наша пехота овладела первой траншеей противника.

Я не спрашиваю Безуглого, почему и как это случилось. Меня тревожит другое:

- Артиллеристы видят твою пехоту? Они перенесли огонь? [116]

- Так точно!

Потом мы долго разбирались с этим происшествием и нашли «виновников».

Это началось в батальоне майора Федорова из 61-го стрелкового полка 19-й гвардейской дивизии полковника Бибикова. Завидев убегавших из первой траншеи гитлеровцев, молодые солдаты-гвардейцы ринулись вперед и захватили их первую траншею. 61-м полком командовал подполковник В. А. Трушин, смелый, инициативный, творчески мыслящий офицер{18}. Он не стал гасить боевой порыв своих солдат. Когда мне позвонил командир корпуса генерал Безуглый, я отдал распоряжение начать через пятнадцать минут общую атаку, а артиллеристам сделать уточнение в графике огня.

Так на час раньше намеченного и утвержденного командующим фронтом срока началась атака. И это вынуждало меня на час сократить артиллерийскую подготовку. Если, строго придерживаясь графика, продолжать артподготовку, то наступление надо приостановить и удовлетвориться первым успехом.

С хорошо оборудованного наблюдательного пункта я видел картину сражения. Предугадать исход наступления было еще трудно, но благоприятно изменившаяся обстановка в полосе прорыва - ясна.

«А если обстановка внезапно и круто изменится? Имеет командарм право изменить ранее принятое им и утвержденное командующим фронтом решение?» Честно признаюсь, эти сомнения меня тогда не терзали. И я не стал звонить Черняховскому. Поставив себя на место командующего фронтом, я сказал бы командарму то, что мог сказать Черняховский. А он бы сказал:

- Зачем вам, Иван Ильич, понадобилось заручаться моим согласием? Если вы действуете в соответствии с обстановкой, которая сложилась у вас и видна только вам, извольте отвечать за исход операции, которую вы так неожиданно начали.

Я приказал развивать наступление.

По линии связи штаб армии - штаб фронта Черняховскому [117] уже, очевидно, доложили о событиях на нашем участке. Но он молчит. И нам хочется понимать это как безмолвное согласие и одобрение командующего.

Есть смелость минера, подрывающего в тылу врага мост, смелость разведчика, уходящего в ночной поиск за «языком», смелость летчика, идущего на таран. Каждый из них рискует только собою. Истинное мужество военачальника заключается в его готовности взять на себя всю полноту ответственности за судьбу тысяч солдат, за все войско. Примеры такого мужества были у меня перед глазами, их показывали нам старшие военачальники. Я вспомнил Курскую битву и действия командующего Центральным фронтом Рокоссовского, а затем командующего 60-й армией этого фронта Черняховского.

Когда в ночь на 5 июля Рокоссовскому стало известно, что немцы с утра перейдут в наступление по всему фронту, он, не запрашивая Ставку Верховного Главнокомандования (для этого не было времени), отдал войскам приказ на артиллерийскую контрподготовку. Участникам Курской битвы хорошо известно, какую пользу принес этот упреждающий удар по врагу.

Прошло немного времени, и мы узнали об инициативе генерала Черняховского. 60-я армия, которой он командовал, по сравнению с другими армиями Центрального фронта имела незначительные силы, и ее участок не рассматривался как решающий. Но вот разгорелись бои под Понырями. Противник снял часть своих войск с участка против 60-й армии, и Черняховский незамедлительно воспользовался этим. Он внезапно и стремительно прорвал оборону гитлеровцев, посадил свою пехоту на автомашины, и его подвижные группы обеспечили выход всей армии на оперативный простор. Второстепенное направление стало главным. Рокоссовский бросил туда танки. Это сыграло немалую роль в нашем быстром продвижении к Десне...

Все это я вспомнил позже. А тогда, в первый час наступления под Витебском, перед нами был достойный самой высокой похвалы пример солдат-гвардейцев 61-го стрелкового полка, и я, как командарм, не имел права не поддержать эту замечательную инициативу.

Вечером, докладывая Черняховскому об итогах первого дня наступления, я попросил его отметить наиболее храбрых, инициативных солдат и офицеров. [118]

- Присылайте реляции, - сказал командующий. - За наградами дело не станет. - Он немного помолчал, потом спросил: - А почему, Иван Ильич, вы утаили, когда и как начались ваши атаки? За это, между прочим, тоже кое-что полагается... Не знаю только - награда или взыскание?..

Уловив шутливый тон командующего, я сказал, что сие может решить только он.

- Хорошо то, что хорошо кончается, - успокоил меня Черняховский.

Разгром витебской группировки

26 июня был пленен вместе со своим штабом командир 53-го армейского корпуса генерал от инфантерии, бывший военный комендант Витебска Гельмут Гольвитцер.

Наши разведчики захватили Гольвитцера в лесу, когда судьба окруженных в районе Витебска фашистских войск была уже предрешена. Немолодой, сухощавый, подвижной Гольвитцер оказался весьма словоохотливым, чем вызвал гнев ярого нациста полковника Шмидта, своего бывшего начальника штаба.

На допросе Гольвитцер, между прочим, заявил:

- Мы ошиблись в ваших планах и намерениях. Тактика прорыва нашей обороны советскими войсками и их внезапные маневры застигли мой штаб врасплох... Я потерял управление войсками. - Он помолчал и добавил: - Не те времена...

После допроса я приказал начальнику разведки армии подполковнику Волошину доставить Гольвитцера и Шмидта в штаб фронта. Вернувшись, Волошин рассказал любопытные вещи.

Он с пленными ехал в открытой машине. Когда свернули на лесную просеку, Шмидт заелозил, оглянулся, но тут же сник: вторая машина с охраной не отставала от первой. Гольвитцер и Шмидт крепко переругались. Чтобы досадить Шмидту, генерал спросил Волошина, не знает ли тот французский язык. Максим Афанасьевич знал французский. Не стесняясь присутствием Шмидта, Гольвитцер заговорил по-французски, пытаясь расположить к себе нашего разведчика.

Лес кончился. Машина выехала на проселочную дорогу. [119] Заметив на поляне большую группу пленных, Гольвитцер попросил Волошина остановить машину. Быть может, в последний раз видит он своих солдат, горячо желает с ними попрощаться, и если русский офицер будет милостив...

- Разрешаю, - сказал Волошин. - Но при одном условии: не митинговать. Короткое прощальное слово - и едем дальше.

- Данке шон! - вырвалось у Гольвитцера.

Машина затормозила. За обочиной, охраняемые советскими автоматчиками, лежали сотни солдат. Даже те, что были у самой дороги, не поднялись, увидев своего бывшего командира. Гольвитцер встал и вскинул руку. Никто из пленных не шевельнулся.

- Мои солдаты! - В голосе Гольвитцера звучала трагическая нота. - Я был рядом с вами на полях войны и вместе с вами разделил горькую участь плена. В этот час, солдаты, я обращаюсь к вам...

Одни пленные повернулись к Гольвитцеру спиной, другие поднялись и пошли прочь. Он осекся, плюхнулся на сиденье и прошептал Волошину по-французски:

- Увезите меня отсюда... Вчера это была еще армия, сегодня - сброд...

Расставаясь с Волошиным, Гольвитцер сказал:

- Теперь главным вашим направлением будет, вероятно, Прибалтика. Возможно, подполковник, вам доведется побывать под Тильзитом. Там мое поместье, дом, где я родился и где живет моя семья... Во всяком случае, вы там будете раньше, чем я.

На этот раз Гельмут Гольвитцер не ошибся.

Нелегкой ценой достался 39-й армии полный разгром неприятеля.

За левый фланг мы были спокойны, там успешно наступала соседняя 5-я армия генерала Н. И. Крылова. Прочная связь с Николаем Ивановичем позволяла нам обоим быть в курсе всех событий. Зато на правом фланге, где сосредоточились главные силы окруженной витебской группировки, было тревожно.

Немцы неистово метались в поисках выхода. Особенно яростно они атаковали в полосе наступления 17-й гвардейской дивизии генерала Квашнина. Между [120] этой дивизией и отставшей от нее 262-й образовался разрыв. Чтобы закрыть брешь и обезопасить свой тыл, Квашнин повернул на восток один полк, приказав ему держать оборону, а другими частями дивизии продолжал наступление в сторону Западной Двины.

Подвиг 17-й гвардейской дивизии, и в первую очередь прикрывавшего ее 48-го стрелкового полка, занимает особое место в хронике боев под Витебском. Молодые гвардейцы 48-го полка не дрогнули под натиском численно превосходящего противника, который яростно рвался из окружения. Кровопролитные бой то и дело переходили в рукопашные. Семь раз шли гитлеровцы в атаку на рубеж 1-го батальона и откатывались назад. Павшего в бою комбата заменил заместитель командира полка по строевой части майор Сметанин. Отражая восьмую атаку, Сметанин погиб смертью героя, но и после этого не отступили солдаты батальона. В критические минуты боя сам командир полка подполковник Даниил Иванович Наталич водил в контратаку, свой последний резерв - роту автоматчиков. Рота сильно поредела, а Наталича после второго тяжелого ранения заменил начальник штаба полка майор В. П. Миненко. К этому времени ранения вывели из строя заместителя командира полка по политической части Бердникова и помощника начальника штаба Бондаренко.

Генерал Квашнин знал, в каком исключительно трудном положении оказался 48-й полк, но помочь был не в силах. Другие полки дивизии, два стрелковых и один артиллерийский, занимая выгодные позиции, отбивали не менее ожесточенные атаки противника, который, не считаясь с потерями, рвался вперед. Гитлеровцев не остановил даже огонь орудий, стрелявших прямой наводкой. Схватки разгорались на артиллерийских позициях. Во время одной из таких схваток был убит командир артиллерийского полка майор Дымовский.

А между тем действия генерала Квашнина сковывало наличие большой массы ранее захваченных пленных, находившихся в овраге рядом с наблюдательным пунктом командира дивизии. Пленные никем специально не охранялись. Выделить конвоиров для сопровождения в тыл огромной колонны пленных Квашнин тоже не мог: на отражение атак противника были брошены все, включая пожилых старослужащих из тыловых подразделений. [121]

Бои с окруженной группировкой немцев, то внезапные и скоротечные, то длительные и упорные, шли на разных участках и причиняли много забот командованию армии. Я вынужден был обратиться за помощью к командующему фронтом.

- Окруженные войска обречены, - сказал Черняховский. - Вам поможет авиация. Лично я располагаю только вторым гвардейским мотоциклетным полком. Отдаю его вам. Народ лихой и рвется в бой.

Мотоциклисты прибыли вовремя, сразу усилив стык между дивизией Квашнина и ее соседом. Весьма эффективными оказались удары по врагу бомбардировочной и штурмовой авиации 1-й воздушной армии генерал-полковника Т. Т. Хрюкина. С каждым часом у гитлеровцев оставалось все меньше надежды избежать плена. Продолжая сопротивление, окруженные обрекали себя на гибель. Спасти их могло только одно: сдача в плен.

А между тем, форсировав Западную Двину, наши части уже овладели центральным районом Витебска и утром 26 июня 1944 года древний город Белоруссии был полностью очищен от гитлеровских захватчиков. Первой вступила в Витебск 158-я дивизия 84-го стрелкового корпуса, которой командовал полковник И. И. Гончаров.

Командующий фронтом торопил нас закончить разгром окруженной группировки. Ее уже удалось разбить на три части, надежно блокировав каждую. Войска были готовы к решающей атаке. Артиллерия всех калибров знала свою задачу - неотступно следовать за пехотой.

Последнее и решительное наступление началось залпом реактивных установок.

Ознакомившись с показаниями первых пленных, я пришел к выводу, что наступил момент предъявить противнику ультиматум о капитуляции. Позвонил И. Д. Черняховскому.

- Если целесообразно, действуйте, - согласился он.

Короткий текст ультиматума передавался через мощные радиоустановки политотдела армии. Набравшись терпения, мы в течение часа «просвещали» гитлеровцев.

Сначала белые флажки появились лишь на отдельных участках, но постепенно огонь противника стал затихать [122] и наконец прекратился по всему фронту. Немцы капитулировали.

В результате Витебской операции противник потерял только убитыми двадцать тысяч человек. Девятнадцать тысяч гитлеровских солдат и офицеров было захвачено в плен.

Эти красноречивые цифры не нуждаются в комментариях.

Задача, которую в этой операции решала 39-я, была лишь попутной в масштабах фронта. Во взаимодействии с 43-й армией мы помогали развивать успех, достигнутый под Витебском. За четыре дня боев по ликвидации окруженной немецкой группировки мы продвинулись всего на тридцать шесть километров. Но при этом удалось вырезать такой огромный участок в обороне гитлеровцев, который они уже не смогли закрыть. Более того, при выполнении задачи, поставленной командованием фронта, 39-й и 43-й удалось окружить и уничтожить значительную группировку противника, включавшую две авиапехотные и три пехотные дивизии, а также отдельные части и подразделения 3-й танковой армии немцев. Сделано это было почти исключительно силами своих стрелковых соединений и приданных им артиллерийских средств. А такое не часто случалось в годы войны.

Исход любой, самой тщательно разработанной операции решает в конечном счете человек с оружием. Не безыменные герои совершают ратные подвиги!

Армия наступала двумя корпусами, и перечислить всех отличившихся - дело для меня непосильное. Но о некоторых участниках боев за Витебск считаю своим долгом поведать читателю, предварив свой рассказ одной немаловажной для военного мемуариста оговоркой.

Командуя дивизией, я знал в лицо многих комбатов, а приняв корпус (в его состав временами входило до шести дивизий), удерживал в памяти всех командиров полков. Теперь я командовал армией и, естественно, еще дальше находился от тех, кто лично выполнял на поле боя поставленные задачи - от солдат и сержантов, от командиров взводов, рот. Должность человека, задачи, которые он решает, в значительной степени определяют [123] и сферу его видения, объем доступной ему информации, круг лиц, с которыми он общается. Но автору военных мемуаров, какую бы должность он ни занимал во время войны, крайне важно не упускать из виду ратные подвиги тех, кто сражался под его командованием. В этом смысле, я многим обязан ветеранам 39-й армии. Встречаясь с ними уже в мирные годы, перечитывая истории отдельных частей и соединений, боевые и политические донесения, мы воскрешали в памяти не только некоторые эпизоды, но имена и судьбы людей. Солдатское спасибо им за это.

Не знаю, откуда пришла к нам эта песня. Судя по словам и мотиву, сложили ее давно, а запели под Витебском, - видно, отвечала она сокровенной думе солдат 39-й армии.

Ничто еще не указывало на близость наступления, а солдатская песня уже торопила, звала в бой:

Ходу, братцы, ходу - смело на врагов!
Перед нами город в тысячу домов.
Эх!
Надо его взять,
Родине отдать!
Ходу, братцы, ходу!..

Был в нашей армии молодой снайпер Саша Греков, родом из Краснодара. Под Витебском ему исполнилось девятнадцать, и он отметил день рождения, сразив девятнадцатого по снайперскому счету фашиста. Воевал смело, хитро. Ранило его совершенно случайно: ночью у самой засады снайпера разорвался шальной немецкий снаряд. В госпитале Грекову предоставили длительный отпуск. Он отказался и вернулся в свой гвардейский полк. Даже самым близким товарищам не сказал, что сидят в нем два осколка от вражеского снаряда. Полк стоял в обороне, и снайпер продолжал «охоту».

В первый день летнего наступления под Витебском и в первой же атаке Грекова ранило опять. В роте гвардии старшего лейтенанта Журавлева всем комсомольцам перед атакой вручили красные флажки. Заалеет такой флажок над бруствером вражеской траншеи - и вся цепь атакующих видит: комсомольцы впереди, есть по кому равняться! [124] Ворвавшись в траншею противника, Саша Греков воткнул над бруствером свой флажок.

- Ходу, братцы, ходу! - кричал он прыгавшим через траншею солдатам. А сам уже не мог бежать дальше. Обливаясь холодным потом, левой рукой он прижал к стенке траншеи пленного, а правой едва удерживал автомат.

Санитар заметил, что Греков ранен, и остановился.

- Я сам, - тихо сказал ему Греков. - Гляди, что впереди...

Впереди, над бруствером второй траншеи, уже развевался флажок комсорга роты рядового Чабаняна и парторга роты сержанта Бадмаева.

Вместе с пленным явился Греков на медпункт, наскоро перевязал рану и догнал роту, когда она вела бой за высотку. Там Грекова в третий раз, но уже тяжело, ранило и контузило. Унесли его с поля боя в бессознательном состоянии.

- Отвоевался наш Сашка, - сказал санитар. - Коли выживет, все равно не боец.

Пролетело горячее лето. Мы подходили к границам Восточной Пруссии. В роте Журавлева мало уцелело тех, кто сражался под Витебском. Сашу Грекова бойцы помнили, но уже потеряли надежду получить от него весточку. А он явился сам. Из московского госпиталя долго добирался к литовскому хутору, на окраине которого и нашел свою роту. У перекрестка двух большаков увидел Саша знакомый указатель и последние метры дороги уже не шел - бежал.

По случаю возвращения гвардейца в роте был праздник. Приехал на этот праздник командир полка, объявил приказ генерала о присвоении Грекову звания гвардии старшины, а своим приказом назначил его командиром группы по обучению молодых снайперов.

Меткие выстрелы снайперов этой группы уложили немало фашистов от Немана до берегов Балтийского моря.

«Ходу, братцы, ходу!.. »

У артиллеристов, как известно, свой «ход» - огнем и колесами, а результаты стрельбы во многом зависят от наводчика. И не случайно в действиях орудийного расчета наводчику отведена главная роль.

... Наводчик Николай Бакланов вторым снарядом накрыл [125] вражеский пулемет, и теперь наша пехота могла беспрепятственно форсировать Лучесу. . Когда пушка Бакланова вывела из строя орудие немцев, прозвучала команда «На передки!», и лошади в упряжке выкатили пушку к реке. Там Бакланов начал дуэль с вражеским орудием и вышел победителем. А на западном берегу артиллерийскому расчету пришлось выдержать тяжкий бой: фашисты контратаковали танками. Ранило командира орудия сержанта Шабардина. Заменив сержанта, Бакланов никому не уступил место наводчика. Его пушка сожгла три танка.

Потом был бой у Западной Двины - на высотке, прикрывавшей шоссе. На шоссе показалась колонна гитлеровцев - из тех, что пытались вырваться из окружения. Впереди шли танки и самоходки, за ними автомашины. Бакланов хорошо замаскировал пушку, однако стреляла она прямой наводкой, и ее все же засекли. Но уже были подбиты два немецких танка, и на шоссе образовалась пробка. Неподвижные цели на виду - только успевай поражать! Опомнившись, фашисты открыли бешеный огонь, и вскоре весь расчет, кроме Бакланова, был выведен из строя. А пушка невредима, снаряды еще не израсходованы, сноровки и силенок Бакланову не занимать.

Вскоре к высотке подоспела наша батарея, и гитлеровцы стали сдаваться в плен. Вышли артиллеристы к шоссе, увидели, что там наворочено, и не поверили собственным глазам: неужто одно орудие с одним наводчиком учинило такой разгром?

- Почему - с одним наводчиком? - рассердился Бакланов. - Если за этот бой награждать будут, то всех - убитых и раненых. Или никого, или весь наш огневой интернационал пусть награждают!

В расчете помимо Шабардина и Бакланова был еше один русский - ящичный Елизаров, а заряжающий - украинец Шматченко, замковой - татарин Фатхулин, установщик - киргиз Хафизов.

Всех и наградили.

«Ходу, братцы, ходу!.. »

... Мост через Лучесу захватили разведчики гвардии лейтенанта Алексея Щербакова.

Лейтенант знал, какое трудное и ответственное дело ему доверили, и отобрал в свою группу самых надежных [126] солдат и сержантов из числа тех, кто близко знал Жору Григорьева. Во время февральского наступления под Витебском он повторил подвиг Александра Матросова. Портрет Героя Советского Союза Георгия Степановича Григорьева в траурной рамке висел в просторном блиндаже разведчиков. Здесь, у портрета погибшего товарища, и построил своих людей лейтенант Щербаков.

- Первым пойдет Мальцев. За ним я. Задачу знаете. Тройка Баева действует самостоятельно. На том берегу соберемся в условленном месте.

Чтобы захватить мост, надо сбить противника. За водным рубежом слева у фашистов пулеметная точка, справа - батарея. Тройка Баева справилась с немецкими пулеметчиками так, что они не пикнули, и лейтенант повел всю группу в тыл вражеской батареи.

Бой на огневых позициях немецких артиллеристов был коротким и беспощадным. Разведчики захватили шесть орудий, две автомашины с прицепами, груженные снарядами, два пулемета. А мост через Лучесу уже охраняли советские автоматчики. По нему началась переправа.

Там, на Лучесе, и решили разведчики лейтенанта Алексея Щербакова открыть счет мести за Жору Григорьева.

Слово не разошлось с делом - свой боевой счет они вели до самой победы. И до самой победы бережно пронесли фотографию Григорьева, как бы утвердив этим право павшего героя на бессмертие.

... Если тебе, дорогой читатель, доведется побывать в Витебске, то на мосту через Западную Двину ты увидишь мраморную доску в честь почетного гражданина города, бывшего сапера 158-й дивизии 39-й армии, Федора Тимофеевича Блохина (Герой Советского Союза Блохин живет сейчас в Горьком).

Два моста в Витебске были взорваны, а третий оккупанты охраняли даже тогда, когда к центру города прорвались два наших батальона. Остатки фашистского гарнизона еще сопротивлялись, и мост нужен был им для отхода. Но под опоры вражеские подрывники уже заложили две тонны взрывчатки.

Уличные бои достигли высочайшего накала. У набережной над самым высоким зданием ветер развернул алое полотнище. Это коммунист сержант Милешкин дал [127] знать, где находятся бойцы его отделения. Увидев стяг, старший сержант Блохин скомандовал своим саперам:

- За мной, братцы!

Саперы прорвались к мосту. Там пылал костер, зажженный подрывниками. Но Блохин заметил шнур, тянувшийся к опорам моста.

- На мост! Тушить пожар! - крикнул он своему помощнику Кузинову.

А сам кинулся в воду, подплыл к детонирующему шнуру и перерезал его. Пожар на мосту успели потушить. Дорога пехоте на другой берег была открыта.

Наступление продолжалось. Саперы Блохина торопили пехоту:

- Ходу, братцы, ходу!..

Завершая летнюю кампанию, 39-я по-прежнему воевала двумя корпусами, но 84-й, ушедший на 1-й Прибалтийский фронт, был заменен 113-м стрелковым корпусом генерал-майора Н. Н. Олешева.

Мы приближались к Восточной Пруссии, и противник заметно усиливал сопротивление.

По всему чувствовалось: победа не за горами. Но перед последними, решающими сражениями особенно нетерпимы были благодушие и беспечность. А потому мы не упускали случая лишний раз напомнить солдатам и офицерам: впереди граница, где Гитлер начал войну. Враг смертельно ранен и потому вдвойне опасен. Добить его надо любой ценой. Шире шаг, крепче удар! Этого требует от нас Родина.

После Витебской операции мы двигались на запад во втором эшелоне 3-го Белорусского фронта, и боевые действия начали уже в Литве.

Генерал-майор М. К. Пашковский, начальник тыла армии, растерянно доложил мне по телефону:

- Появился тут какой-то паренек. Фамилия его Людников. Называет себя вашим сыном.

- Как зовут?

- Толей...

Через час на мой командный пункт привезли старшего сына. Последний раз я видел семью два года [128] назад. Толька здорово подрос за это время. Не по возрасту высокий, он в шестнадцать лет мог сойти за любого солдата из гвардейского комсомольского корпуса, что прибыл к нам под Витебском. Убедившись, что дома все в порядке (жена и младший сынишка, тринадцатилетний Валька, жили в то время в Тбилиси), я спросил Анатолия:

- Зачем, сынок, приехал?

- Воевать.

- Это тебе еще не положено по закону... Погостишь у меня несколько дней...

- Домой не поеду! - решительно сказал он. - И возраст тут ни при чем. Я знаю одного человека... Он в пятнадцать лет стал добровольцем шахтерского отряда. А почему его сыну в шестнадцать?..

- Ладно, дипломат... Сдаюсь. Пойдешь в полк... А пока ложись спать.

Толька притомился в дороге и быстро заснул. Глядел я на спящего сына и вспоминал свое детство, те «шестнадцать мальчишеских лет», когда мы уже были воинами, красногвардейцами, защитниками Октября.

Память возвращала меня к далекому прошлому...

Немного о былом

Мои родители называли друг друга ласково: Илюша да Пелагеюшка.

- Как, Илюша, эту зиму прожить?

- А так... Живы будем - не помрем, Пелагеюшка. Подамся на шахты и Ванюшку с собой возьму. Пора уж...

- Господи, что ты, Илюша, надумал! - всполошилась мать.

О шахтах мать не хочет и слышать. В Юзовке живет ее сестра, тетя Елена, с сыном. Летом тетка побывала у нас в гостях, рассказывала разные страсти о жизни шахтеров: кого задавило обвалом, кто погиб от взрыва газа...

Мама умоляет отца не ходить на шахты и меня с собой никуда не брать.

- Обойдется, Пелагеюшка, - утешает отец. - Не мы первые, не мы последние. Спи...

Утром отец повел меня к купцу Козлову. [129] В нашем хуторе Кривая Коса, что на берегу Азовского моря, Козлов торговал мануфактурой и галантереей, лесом и рыбацкой снастью, а больше всего - хлебом. От его хлебных складов укатанная дорога вела к берегу. С подвод грузчики брали «на попа» уже развязанные пятипудовые мешки и по мостику несли к баржам, ссыпали зерно в трюмы. Все лето отец работал грузчиком на пристани, а заработков хватило только, чтобы вернуть Козлову прошлогодние долги. Когда сезонная работа на пристани кончилась и подошла зима, нужда снова погнала отца к купцу просить в долг продуктов.

Мы вошли в контору Козлова, и отец глухо сказал мне до боли обидные слова. Забыть их не могу до сих пор:

- Снимай шапку, Ванюша, становись на колени. - И сам, как подкошенный, упал на колени.

Долго вымаливал он у купца немного продуктов. Получили пуд подмоченного зерна да связку тощей воблы. Но отец и этому рад: уходя на шахты, мы хоть что-нибудь оставим матери и малышам (в семье кроме меня пятеро детей).

От Кривой Косы до Мариуполя сорок верст. Ушли мы на рассвете, а в полночь уже были на мариупольском вокзале. В первый раз увидел я железную дорогу, паровоз. Особенно запомнились надписи на красных товарных вагонах: «Сорок людей или восемь лошадей». В один из таких вагонов мы и забрались. Я забился в угол, свернулся калачиком и заснул под мерный перестук колес.

Ночью видел во сне море, родной хутор, всю нашу босоногую ребячью вольницу. Вместе со своими дружками Ванькой и Антошей Помазанами удил рыбу, ловко подсекая на крючок жирных бычков. Плавало их около свай моста великое множество. По мосту бегали грузчики с мешками зерна. Часть зерна попадала в воду. Тут и рыбам корм, и нам пожива. Домой принес много рыбы и сказал маме: «Вот! К купцу за милостыней больше не пойду!»

И еще снилось, что брат отца, дядя Андрей, берет меня на свой бот. Мы с ним так далеко уходили в море, что Кривой Косы даже не видать, А мне не страшно, потому что лучшего рыбака, чем дядя Андрей, нет на всем Азовском море.

- Ванюша, сыночек...

Что еще говорил отец, разбудив меня, я не слышал, оглушенный многоголосым ревом. Рассвело, гудки сзывали рабочих на шахты и завод. Выпрыгнув из вагона, я оглянулся и в страхе прижался к отцу: увидел огромные огненные языки над трубами коксовых печей. «Ад, истинный ад!» - вспомнил я рассказы тети Елены о шахтах, о Юзовке.

Тетя жила на Игнатьевском руднике. Мы взвалили на плечи котомки и прошли всю Юзовку от сенного базара до завода - длинную, мощенную булыжником улицу, которая называлась Первой линией, хотя других улиц в Юзовке вообще не было.

Тетя встретила нас приветливо. Слушая ее разговор с отцом, я понял, что все надежды на наше устройство она возлагает на сына. Ее Ефим на шесть лет старше меня. Я ни разу не видел двоюродного брата, но отец отзывается о Ефиме уважительно: парню восемнадцатый год, а он уже при ремесле и для семьи - надежный кормилец.

Явился Ефим вечером - шумный, веселый. Мне, как большому, протянул руку и, тряхнув чубатой головой, рассмеялся:

- Что ж ты, сазан азовский, раздолье свое покинул? Тут, брат, жирных бычков не половишь. Тут сам копченкой станешь. Хочешь быть копченкой?

Он опять рассмеялся, а я обиделся и отвернулся. Откуда мне было знать, что через несколько дней многие будут называть меня копченкой - прозвищем тех мальчишек и девчонок, которых нанимали на выборку породы из угля.

Моя первая получка ушла на покупку четверти ведра водки. Ее поднесли какому-то дядьке, и он принял отца откатчиком на шахту.

С малых лет я хорошо знал цену заработанной копейке. Был на шахте лампоносом, был коногоном. Дрессированная лошадь отзывалась на мою команду. Крикнешь: «Грудью» - и она сама толкает вагонетку для сцепки. С лошадью обращаться я умел, работа коногона мне нравилась, но очень боялся ночных дежурств на конюшне: ночью там кишели крысы...

Летом поехал домой. Никогда еще родное Приазовье не казалось мне таким ласковым, как в тот год. Урожай [131] выдался на славу, и, немного отдохнув, я решил подработать на уборке хлеба. Семья снова бедствовала: отец подорвал на шахтах здоровье и вернулся в Кривую Косу.

Голубое небо у горизонта сливалось с бирюзовой далью моря. В бескрайней степи маячили копны золотистой пшеницы. Тихо, спокойно. И вдруг - крик: от хутора скакал всадник с развернутым красным флагом. Бабы заголосили - казак с развернутым флагом был вестником боевой тревоги.

Так я узнал, что началась «германская» война.

Война обезлюдила Донбасс, и я недолго пробыл коногоном. Уже к концу следующего года стал камеронщиком - машинистом на паровых насосах, откачивающих воду из шахт.

А потом пришла пора - призвали в армию Ефима. Старый мастер, обучивший его токарному делу, приставил к станку меня. Ему я сдал первую «пробу» - ось для угольных вагонеток. Наточил я этих осей немало...

Это была моя самая высокая и последняя гражданская специальность.

Над страной занималась заря семнадцатого года.

Вокруг все быстро менялось и будоражило воображение. Все митингуют, каждый тянет в свою сторону. Поди разберись!

Все прояснилось, когда с фронта вернулся раненый Ефим Бирюков. Я уже был не «сазан азовский», не «копченка», и двоюродный брат быстро растолковал мне, что к чему.

К Ефиму зачастили друзья. Был он затейником. Хорошо играл на мандолине, на гитаре. Но не это привлекало к нему шахтеров. От Ефима мы узнали правду о войне, узнали о большевиках, о Ленине.

Однажды рядом с механической мастерской, у лесного склада, появились два вагона с ящиками, полными винтовок. Их разгрузкой руководил старый токарь, что обучал Ефима, а потом и меня своему ремеслу. Ефима выбрали командиром.

На фронте Ефим был пулеметчиком. Он привез оттуда «Устав пулемета Максима». Я по картинкам вызубрил название всех частей «максима». [132] Настоящие пулеметы у нас появились, когда рабочие Берестово-Богодуховского рудника разоружили воинский эшелон белых за станцией Щегловка. Из шахтного двора привели лошадей. Я выбрал пару самых резвых, запряг их, и Ефим тут же распорядился:

- Будешь, Ванюшка, ездовым. Лошадь любишь, пулемет знаешь. Действуй!

В конце октября рабочий отряд шахтеров получил боевое задание - разоружить казаков, прибывших в Юзовку по вызову администрации завода. А через месяц мы дрались с казачьими сотнями есаула Чернецова. Разгромив их западнее Макеевки, рабочие отряды выступили против войск Каледина, и в Донбасс вернулись крещенные огнем, готовые к новым боям.

Заняв свои боевые места в первом самодельном бронепоезде, мы двинулись навстречу немцам.

Первая стычка с ними произошла в районе станции Чаплино.

Немцы кайзеровской Германии, которых я тогда увидел под Чаплино, мало походили на солдат гитлеровской армии. Но первое ранение в боях за молодую Советскую республику я получил от немецкой пули. И снаряд, насмерть сразивший под Амвросиевкой моего брата и друга, командира и учителя Ефима Бирюкова, этот снаряд был тоже немецким...

После ранения пришлось расстаться с шахтерским отрядом. Госпиталей тогда не было. Командир, заменивший Ефима, приказал оставить меня в селе близ Матвеева кургана, в доме батрака Подопригоры. Окрепнув, я подался в Таганрог, где жили родственники.

На рыбачьем пирсе таганрогского порта повстречал земляков. Они рассказали, как казаки пороли шомполами отца, как выбивали ему зубы, допытываясь, где старший сын. «Домой не ходи» - посоветовали мне. А я и не собирался возвращаться в Кривую Косу. Решение уже созрело: буду пробираться к частям Красной Армии.

Посоветовался с товарищами, работавшими в Таганроге на Балтийском заводе. Узнал, что их земляк, некий Бондаренко, командует отрядом красноармейцев где-то под Волновахой. И подался туда.

Отряд Бондаренко я разыскал близ Юзовки. Явился к командиру, попросил зачислить меня в пулеметное [133] подразделение. Бондаренко тут же проэкзаменовал меня и назначил вторым номером пулеметного расчета.

Вскоре в отряде появились тачанки. Воевать стало веселее. Под Волновахой и Пологами, под Мангушем и Екатеринославом носились наши тачанки, поливая огнем беляков. Наш отряд стал эскадроном кавалерийского полка 42-й стрелковой дивизии регулярной Красной Армии.

После разгрома Шкуро под Воронежем 42-я дивизия продолжала успешно наступать. Пройдя Донбасс, мы вышли восточнее Мариуполя к Азовскому морю. В эскадроне я уже числился первым номером «максима», и командир вручил мне «тесак» - знак пулеметчика, который я с гордостью носил.

Однажды на выводке лошадей командир полка похвалил моего коня. Ослепительно белый платок, которым командир потер круп коня, остался чистым. А на выводке присутствовал комиссар. Он знал, откуда я родом, и подсказал командиру:

- Пока дивизия на отдыхе, можно такого бойца и домой на пару дней отпустить...

В тот же день, получив отпускной билет, я прискакал в родной хутор.

Мама встретила меня слезами. Матери плачут и в радости, и в беде. Но что удивительно, отец прослезился тоже. Обняв меня, всхлипнул:

- Сынок в боях уцелел, а меня тут чуть насмерть не пришибли...

В дивизию вернулся, когда она готовилась к маршу в Мелитополь. Но меня послали служить матросом на военно-морскую базу в Мариуполь. Подростком ушел я с моря на шахту, теперь, уже из кавэскадрона, снова возвращался на море.

В ту пору Врангель пытался вывести свои войска из Крыма. Врангелевский полковник Назаров высадил десант у Кривой Косы, и наша флотилия билась с назаровцами. Состоял я в экипаже ледокола ? 4 «Знамя социализма». Лупили мы по врангелевцам из шестидюймовок так, что от залпов лопались заклепки на старом ледоколе.

Последнюю боевую операцию провели на траверсе Беглицкой Косы. С разгромом белых в Крыму кончилась гражданская война и для нас. [134] Все лето занимались тралением, очищали родное Азовское море от мин. А через год меня направили в Одессу, на пехотные курсы красных командиров.

Путевку на учебу мне дали по рекомендации комсомола. И сейчас, сорок пять лет спустя, вспоминаю об этом с чувством горячей благодарности.

Сколько ни колесил по земле, но такого поезда, каким мы, будущие красные курсанты, ехали из Екатеринослава в Одессу, никогда не видал и вряд ли увижу. «Экспресс» из разбитых вагонов (их отправляли на капитальный ремонт в одесские железнодорожные мастерские) едва тянул старенький паровоз, пожиравший огромное количество топлива. Об этой особенности паровоза мы знали отлично: сами добывали и таскали на себе уголь, дрова, воду.

Ротный курсов, встречавший нас на станции Пересыпь, ахнул от удивления:

- Хлопцы, какой вы расы? Как я вас, таких чумазых, покажу нашему славному городу Одессе?

На вступительных экзаменах я быстро получил две двойки - по русскому языку и по арифметике, но мандатная комиссия постановила: принять. Учли, что сын батрака, что работал шахтером, а главное - что уже воевал за Советскую власть.

В тот день на всю жизнь была решена моя судьба.

Вскоре курсы были расформированы. Некоторых курсантов (я попал в их число) направили учиться в Одесскую пехотную школу.

В тот год по всей стране прокатилась волна митингов, вызванных наглым ультиматумом английского министра иностранных дел лорда Керзона. В ответ на угрозы лорда красные курсанты Одесской пехотной школы выступили походным маршем к границам боярской Румынии, чтобы показать свою готовность к защите социалистического Отечества. Перед походом каждый из нас получил две пары лыковых лаптей (одну - в ранец, про запас). И хотя мы были плохо экипированы, хотя питались в основном воблой и мамалыгой, нытиков у нас не было: мы готовились стать защитниками Родины и очень гордились этим...

Я смотрел на спящего Тольку и думал о том, как [135] быстро подрастают наши мальчишки и как хорошо, что они выбирают себе дорогу отцов.

Таурагская операция

Новую задачу 39-я армия получила, обороняясь на расейняйских позициях севернее Немана. Нам предстояло провести так называемую Таурагскую операцию и, передав боевой участок войскам 1-го Прибалтийского фронта, вернуться во второй эшелон 3-го Белорусского,

Благодаря активной разведке, которая велась в течение сентября на рубеже Расейняй, Раудане, мы точно знали силы и средства неприятеля. Если овладеем Таураге, будет перерезана основная коммуникация фашистов из Тильзита через Неман.

Гитлеровцы явно нервничали. Их артиллерийские батареи расходовали в день до трех тысяч снарядов, обстреливая отдельные участки, где даже не было советских войск. Такая канонада преследовала, видимо, одну цель: создать у нас впечатление о необычайной огневой мощи. Не иначе как неприятель хотел компенсировать этим нехватку авиации на данном участке. Такой вывод мы сделали потому, что заглянуть в глубину нашей тактической зоны гитлеровцы пытались с помощью аэростатов.

В канун наступления к нам прибыл представитель Ставки Верховного Главнокомандования маршал Советского Союза Василевский. Ему и командующему фронтом Черняховскому мы доложили о своей готовности. Доклады сопровождались наглядным показом: обстановка была рельефно изображена на ящике с песком.

Маршал и командующий одобрили наши планы. Оставалось только, как говорили артиллеристы, «натянуть шнуры».

Как и под Витебском, главный удар должен был наносить 5-й гвардейский корпус. И, надо сказать, он успешно справился с порученной задачей.

Особенно смело и инициативно действовали части 17-й гвардейской дивизии генерал-майора А. П. Квашнина.

Прорвав оборону противника на расейняйских позициях, армия, развивая наступление, упорно преследовала немецкие части. Гвардейцы Квашнина первыми оказались [136] на подступах к Таураге. С наблюдательного пункта майора Потапова, командира 48-го гвардейского полка, генерал Квашнин видел лежавший на открытой местности город, опоясанный проволочными заграждениями в два кола, с двумя линиями окопов. Редкий огонь двух немецких батарей и беспорядочная ружейно-пулеметная стрельба из окопов свидетельствовали, что противник занял оборону наспех и притом разрозненными подразделениями. И командир дивизии не стал ждать, пока подтянутся соседи. После десятиминутного огневого налета майор Потапов поднял в атаку свой полк. Его дружно поддержали другие полки, а затем и подоспевший полк 91-й гвардейской дивизии.

Бой на улицах Таураге длился около трех часов. Город был очищен от фашистов.

Убедившись, что начальная стадия операции развивается успешно, я предложил командующему воздушной армией генералу Хрюкину спуститься в блиндаж на обед. В это время позвонил генерал Черняховский.

- Как развивается бой?

- Все идет успешно. Обозники пошли вперед.

- Что вы мне докладываете об обозниках?..

«Обозники пошли вперед» - это верный признак успеха. Много раз наблюдал я за этими тружениками на дорогах войны. По их поведению безошибочно можно было определить, все ли ладно на переднем крае. Если где-то внезапно возникал сильный огневой бой, обозники быстро меняли свою дислокацию. Если же сражение развивалось по плану, они первыми мчались вперед, чтобы обеспечить солдат боеприпасами и горячей пищей. Обозники - те же солдаты и заслуживают, чтобы сказать о них доброе слово. В нашей армии бывали случаи, когда, сами того не подозревая, обозники оказывали немалое влияние на исход боя.

Через несколько дней после освобождения Таураге (это было уже во время нашего вторжения в Восточную Пруссию) 17-я гвардейская стрелковая дивизия успешно прорвала оборону неприятеля под Ширвиндтом. Докладывая об итогах боя, генерал-майор Квашнин рассказал, какую роль сыграли там обозники. Полки дивизии еще не успели овладеть первыми траншеями, а батальонные кухни и повозки из тыла полков лихо рванулись вперед. Немцев это привело в великое смятение. [137] Уже потом пленные в один голос утверждали: паника возникла именно при виде наших обозов. «Коли уж русские обозы так безбоязненно рвутся к передовой - дело швах».

Но вернемся к Таурагской операции. В первый день наступления противник потерял убитыми и ранеными около тысячи солдат и офицеров. Мы захватили сорок восемь орудий, четыре танка, четырнадцать минометов и другое военное имущество. Ударная группировка, прорвав три позиции в обороне гитлеровцев, продвинулась на пятнадцать километров.

С волнением развертывали мы карты: обозначенные на них стрелы уже нацеливались на приграничные города и села.

Юрбаркас (Юрбург) на Немане штурмовала 262-я стрелковая дивизия генерал-майора З. Н. Усачева, входившая в 113-й стрелковый корпус. Немцы превратили Юрбаркас в сильно укрепленный опорный пункт. Местность этому благоприятствовала. С северной стороны, откуда наступала дивизия Усачева, подступы к го роду преграждал обводный канал. За обводом были оборудованы доты, прикрытые бронированными колпаками. Тяжелая артиллерия, приданная дивизии Усачева, не смогла расколоть эти колпаки и разрушить доты. Только благодаря искусному маневру корпуса и дивизии, а также неудержимому наступательному порыву наших солдат неприступные немецкие доты оказались у нас в руках.

Темной осенней ночью отряд разведчиков перебрался через сваи разрушенного у Юрбаркаса моста на южный берег Немана. Разведчики ударили по фашистам с тыла. Один из полков 262-й дивизии под командованием майора Майорова также с тыла обошел немецкие укрепления и ворвался в город. На улицах Юрбаркаса закипел ночной бой. Фашисты дрогнули, побежали. Преследуя их, полки из дивизии Усачева утром 9 октября вошли в первое немецкое местечко - Аугстогаллен. Примерно в то же время границу перешли и другие части 113-го стрелкового корпуса.

Эту дату - 9 октября - мы запомнили навсегда. В этот день войска 39-й армии первыми перешли границу гитлеровского рейха. Канонада наших орудий прогремела над землей, которую германский империализм [138] всегда рассматривал как свой форпост и плацдарм для наступления на Восток.

Пока гвардейцы генерала И. С. Безуглого сдавали свой участок западнее Таураге 2-й гвардейской армии генерала П. Г. Чанчибадзе, 113-й стрелковый корпус генерала Н. Н. Олешева успешно форсировал Неман в районе Юрбаркаса и захватил плацдарм, важный для общего наступления в Восточной Пруссии. Гитлеровцы предприняли несколько ожесточенных контратак, но сбить нас с плацдарма им не удалось.

За шесть дней наступления 39-я армия прошла с боями и маневром в другой район сто пятьдесят километров.

Объезжая части, я не заметил усталости на лицах солдат. Граница Восточной Пруссии стала для них тем рубежом, на котором у каждого словно бы появилось «второе дыхание».

Если позволяла обстановка, мы устраивали короткие митинги. И может быть, лучше других выразил душевный порыв солдат гвардии рядовой Кружилин, прочитавший на митинге свою балладу. Он посвятил ее родному батальону, которым командовал капитан Ступаченко. С этим батальоном рядовой Кружилин прошел от Витебска до границы Восточной Пруссии:

... Комбат Ступаченко гвардейцам сказал:

- Мы ждали. И час долгожданный настал.

Пусть скажут потомки:

«Смотрите, дивитесь,
Они как герои сражались за Витебск!»

От самой Лучесы мы к Неман-реке
Со славой прошли по литовской земле.
А завтра - тому обязательно быть -
Должны мы на прусскую землю ступить!

Должны! Обязательно должны!

Дальше