Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Накануне войны

Работы по созданию аппаратуры для радиообнаружения самолетов развернулись одновременно в ЦРЛ и ЛЭФИ. В июле 1934 года ЦРЛ представила ГАУ эскизный проект пеленгатора. После тщательного изучения и внесения частных поправок он был утвержден. На его основе к середине следующего года был изготовлен экспериментальный макет. Институтские испытания показали, что новый прибор позволяет обнаруживать легкий самолет на дальности около трех километров. Хотя цифра эта сама по себе была не велика, но прогресс был налицо.

К сожалению, вскрылись и существенные недостатки. Они, главным образом, сводились к нестабильной работе излучающего и приемного устройств. Это объяснялось невысоким качеством генераторных и усилительных радиоламп, большинство из которых изготавливалось непосредственно в лаборатории, где не было нужного технологического оборудования. Теперь было ясно, на что следует направить усилия ученых и конструкторов.

Несколько успешнее продвигались дела в Ленинградском электрофизическом институте. Работами там, как я уже упоминал, руководил Б. К. Шембель. Буквально за несколько месяцев, прошедших после заключения договора, [140] сотрудники ЛЭФИ спроектировали пять вариантов генераторов, работавших на дециметровых волнах. В лабораториях и кабинетах ученых шли теоретические исследования, направленные на создание принципиально новых генераторных ламп - магнетронов.

В 1934-1935 годах в ЛЭФИ изготовили экспериментальную модель радиообнаружителя. Вначале ее установили прямо на крыше здания института. Представьте себе две параболические антенны, диаметр каждой из которых достигал двух метров. Они закреплены на общем брусе, способном поворачиваться в горизонтальной плоскости. Приемник и передатчик смонтированы у основания антенн и соединены с ними специальными фидерными линиями.

Первые же испытания показали, что макет обладает достаточно высокой чувствительностью, причем выяснилось это совершенно случайно. Однажды при наладке аппаратуры были зафиксированы какие-то непонятные сигналы. Разработчики твердо знали, что самолетов поблизости нет. И тем не менее прибор явно показывал, что в зоне облучения находятся какие-то подвижные объекты. В чем дело? Перед антеннами абсолютно чистое небо. Когда же установку развернули в противоположную сторону, она перестала принимать электромагнитную энергию.

- Таинственные сигналы с Марса! - пошутил кто-то.

Лишь через несколько минут один из сотрудников обратил внимание на ласточек, которые стремительно носились взад и вперед на расстоянии 100-150 метров от установки. Их-то, как выяснилось, и «увидел» радиообнаружитель.

Что же касается самолета, то маленький У-2 удавалось стабильно обнаруживать на дальностях порядка 5-6 километров. Разумеется, зенитную артиллерию это не могло удовлетворить. Звукоулавливатели при всем их несовершенстве имели лучшие характеристики. Но нельзя было забывать и другое: пока проводились только первые, прикидочные опыты. В то же время если раньше мы добивались начала исследований в области радиолокации, то теперь речь уже шла о реализации идей, о создании достаточно надежной аппаратуры, которую можно было бы запустить в серийное производство, принять на вооружение Красной Армии. [141]

Обстановка в мире становилась все тревожнее. Германия, Италия и Япония, уже не скрывая своих намерений, готовились к новой войне. В 1935 году гитлеровское правительство ввело всеобщую воинскую повинность. Военные расходы Японии достигли 44,5 процента государственного бюджета. Муссолини недвусмысленно намекал на возрождение Италии в границах Древней Римской империи. Руководящие круги Франции и Англии заняли позицию невмешательства, которая способствовала развитию агрессивных устремлений. В начале октября 1935 года итальянская армия вторглась в Абиссинию. Это были уже не угрозы, а прямая агрессия.

Каждое утро я с волнением развертывал свежий номер «Правды». Что-то произошло за минувшие сутки? С каждым днем становилось все очевиднее, что Германия готовится к нападению на Советский Союз.

В те годы партия и правительство предприняли ряд мер по укреплению обороноспособности страны, оснащению армии и флота новой техникой. Уже в феврале 1933 года в своем приветствии в связи с пятнадцатой годовщиной Красной Армии ЦК ВКП(б) напоминал командирам, политработникам и красноармейцам об усилении военной опасности: «Пролетарии вооружают Красную Армию новой могучей военной техникой. Ваше дело, товарищи, овладеть этой техникой, научиться в совершенстве управлять и действовать теми новейшими машинами и орудиями, которые созданы руками трудящихся СССР». Проводя курс на увеличение технической оснащенности армии и флота, партия считала эту проблему делом первостепенной важности.

Исходя из указаний XVII съезда партии, Совет Труда и Обороны принял ряд решений, направленных на дальнейшее развитие Вооруженных Сил, резкое расширение производства вооружения. Оборонная промышленность в годы второй пятилетки развивалась значительно быстрее других отраслей. Выпуск радиоаппаратуры, например, намечалось увеличить в 3 раза, приборов - в 5,5 раза.

В начале 1936 года Политбюро поручило Г. К. Орджоникидзе взять под особый контроль оборонную промышленность. В связи с ростом военной опасности мы были вынуждены в несколько раз увеличить ассигнование средств на оборону. Некоторые научно-исследовательские институты полностью переключились на военную тематику. [142] В частности, как я уже упоминал, и Ленинградский электрофизический институт, который вел работы по созданию средств радиообнаружения самолетов, осенью 1935 года преобразовали в НИИ-9.

Наряду с техническим перевооружением проходила и организационная перестройка Красной Армии. Основное направление заключалось в изменении принципа комплектования. В период с 1935 по 1937 год территориальные части постепенно вновь превращались в кадровые. Объяснялось это прежде всего тем, что сложная военная техника, поступающая в войска, требовала серьезного и систематического изучения. Новыми видами оружия невозможно было овладеть во время краткосрочных сборов, проходивших на базе территориальных дивизий.

Существенные изменения произошли и в высших органах военного управления. Народный комиссариат по Военным и Морским делам был преобразован в Народный комиссариат обороны СССР. Наркомом обороны стал К. Е. Ворошилов, его заместителями - Я, Б. Гамарник и М. Н. Тухачевский. Вскоре после этого было принято решение преобразовать Штаб РККА в Генеральный штаб Красной Армии. Начальником его стал А. И. Егоров. В конце 1937 года образовался Народный комиссариат Военно-Морского Флота, возглавляемый П. А. Смирновым. В военных округах, на флотах и в армиях учреждались военные советы.

Значительно возросло число военно-учебных заведений, готовивших командные кадры для войск. Партийные и комсомольские организации направляли в военные училища своих лучших питомцев. Многие юноши и девушки занимались в клубах и кружках Осоавиахима, изучали военные специальности.

Большое внимание стало уделяться военно-технической и специальной подготовке политработников. Если в прежние годы их функции заключались в основном в проведении воспитательной работы с личным составом, то теперь вопрос стоял иначе. Хорошо знать вооружение, уметь руководить людьми в бою, чтобы в случае необходимости заменить командира, - такие требования предъявлялись к политработникам всех степеней.

В сентябре 1935 года ЦК ВКП(б) одобрил новое Положение о прохождении службы командным и начальствующим составом Рабоче-Крестьянской Красной Армии [143] и Постановление о введении персональных военных званий. Каждый из нас аттестовался заново. Разумеется, при этом учитывался опыт работы. Я стал именоваться военным инженером 2 ранга.

Обязанности у инженеров-вооруженцев ГАУ были многогранными. Через нас проходила масса заказов на новое вооружение и приборы. На первый взгляд может показаться, что нет здесь особых сложностей. Велика ли премудрость подготовить и заключить договор? Допустим, в области радиолокации, где все еще неизведанно, могут возникать какие-то сомнения. А другое вооружение? Существуют заводы, способные выпускать его. Есть предприятия, обеспечивающие комплектующими агрегатами. И тем не менее...

На моем столе - груда бумаг: донесения из округов с выводами об эксплуатационной надежности приборов. Внимательно всматриваюсь в колонки цифр, вчитываюсь в текст. Тут., пожалуй, товарищи из войск поторопились с заключением о конструктивном недостатке. А здесь в отказах механизма улавливается определенная закономерность, В чем причина? Ошибка в расчетах? Тогда придется вести разговор с конструкторами. Технологический брак? В этом случае строгий спрос с представителя военной приемки. Обязательно нужно выяснить истинную причину. Обвожу подозрительные цифры и делаю пометку в тетради.

Немал» времени у нас по-прежнему занимал просмотр иностранных журналов, из которых можно было почерпнуть информацию о состоянии и развитии данной области вооружения за рубежом. Надо сказать, что к этой информации мы относились довольно осторожно, учитывали, что заграничные фирмы любят саморекламу. У них все самое лучшее, а в Испании наши истребители успешно дерутся с «юнкерсами» и «фиатами».

Особое внимание обращалось на сообщения в прессе о перспективах развития военной техники за рубежом. Они чаще всего были отрывочны, противоречивы. После кропотливой работы картина прояснялась. Можно было примерно сказать, чем будет располагать враг через 3-4 года. Наша задача - позаботиться о том, чтобы к этому времени в нашей армии были контрсредства. Следовательно, инженеры-вооруженцы обязаны смотреть вперед, [144] уметь прогнозировать, вырабатывать задания на разработку новых видов вооружения.

Наконец ориентиры намечены. Выяснилось, скажем, что для войск противовоздушной обороны будут нужны приборы, обеспечивающие стрельбу зенитной артиллерии по самолетам, летящим на высоте 10 километров со скоростью 150 метров в секунду. Можно пойти по линии модернизации существующей аппаратуры. А можно заняться разработкой новых устройств. Какой вариант лучше? И на этот вопрос ждут ответа от военного инженера.

Как правило, вырабатывалось несколько решений. Из них выбиралось оптимальное. Его вписывали в жесткие финансовые рамки. Лишь после этого начинался наиболее ответственный этап - разработка технических заданий и тактико-технических требований. Первые предназначались для тех, кто будет вести научную работу и исследования, вторые - для конструкторов и испытателей.

А кто определяет номенклатуру запасных частей, устанавливает ресурс до среднего и капитального ремонта? Какие масла целесообразно применять летом, а какие зимой? Как часто следует проводить профилактику агрегатов и механизмов? И эти вопросы решали инженеры-вооруженцы.

Наряду с разработкой технической документации, подготовкой и заключением договоров мы по-прежнему выезжали на полигоны и в войска для участия в проведении испытаний, постоянно держали связь с заводами, конструкторскими и научно-исследовательскими учреждениями, контролировали выполнение уже размещенных заказов, собирали статистические данные о вооружении и приборах, которые находились на вооружении войск.

К великому сожалению, иногда нам приходилось заниматься и делами другого рода. Однажды меня вызвал к себе начальник Главного артиллерийского управления Н. А. Ефимов. У Николая Алексеевича я неоднократно бывал и прежде. Он периодически приглашал к себе ведущих инженеров, чтобы заслушать их подробный доклад. Как правило, такие доклады мы делали дважды в год: в самом начале года, непосредственно после завершения договорной кампании, и летом, когда можно было уже что-то сказать о предварительных результатах разработок и исследований. [145]

Такая система позволяла начальнику ГАУ постоянно быть в курсе решаемых вопросов, изучать новые образцы вооружения, обстоятельно и всесторонне знакомиться со своими сотрудниками.

О подобных встречах нас всегда предупреждали заранее. Мы тщательно готовились к ним, чертили схемы и таблицы. Иногда, если позволяли габариты изделия, привозили с завода опытный образец. Сейчас же вызов был полной неожиданностью.

Войдя в кабинет, я сразу почувствовал, что произошло что-то неладное. Николай Алексеевич, вопреки обыкновению, даже не предложил мне сесть. Здесь же был Иван Филимонович Сакриер, возглавивший после А. Г. Орлова Управление военных приборов.

- Доложите, что делается сейчас в области радиообнаружения. С какими организациями заключены договоры? Каковы предварительные итоги?

В голосе Ефимова звучала тревога, которая передалась и мне. Что произошло? Ведь совсем недавно я отчитывался по данным вопросам. Тем не менее я начал докладывать.

- У вас есть уверенность, что работы приведут к желаемым результатам?

Я ничего не мог понять. Казалось бы, опытами Коровина всем сомнениям положен конец. Последующие исследования, которые проходили в ЦРЛ и ЛЭФИ, подтвердили результаты, полученные им. И вдруг - такой оборот...

Николай Алексеевич подошел к двери и плотно притворил ее. Затем повернулся ко мне и пристально посмотрел в глаза.

- Итак, насколько я понял, вы, Лобанов, уверены в своей правоте. Именно поэтому я и не стану скрывать, что складывается очень серьезное положение. Нас всех, - он сделал жест в сторону Ивана Филимоновича, - обвиняют чуть ли не во вредительстве. Короче, в Наркомат поступил доклад, в котором работы по радиообнаружению называют шарлатанством. Под сомнение ставятся результаты опытов, проводившихся в Ленинграде. Автор письма - авторитетный и достаточно влиятельный человек. Фамилию пока называть не буду.

До сих пор не могу понять, как это получилось, но неожиданно для самого себя эту фамилию вслух произнес [146] я. Ефимов удивленно вскинул на меня глаза и насторожился.

- Откуда вам это известно? Догадка или есть какие-нибудь основания?

Прямы» оснований у меня, конечно, не было. Просто вспомнились некоторые подробности переговоров, которые в свое время велись со связистами.

На следующее утро я решит выяснить, как родился этот злополучный доклад. Первым, к кому я обратился, был Михаил Васильевич Шулейкин - главный инженер Управления связи РККА и научный консультант НИИИС. Когда я рассказал ему о цели визита, он просто не поверил мне.

- Послушайте, Михаил Михайлович, вы понимаете, что говорите? Можно не соглашаться, спорить, приводить какие-то{1} доводы. Можно, наконец, упрямо, вопреки логике отстаивать свою ошибочную точку зрения. Такое тоже бывает. Но чтобы вот таким образом рубить с плеча - в голове не укладывается!

Я великом и полностью был согласен с ним. И тем не менее факт оставался фактом: доклад существовал. Для того чтобы без помех продолжать работы по созданию средств радиообнаружения, его нужно было опровергнуть. Как ни странно, но копию документа нам удалось достать без особого труда. Прочитав бумагу, Михаил Васильевич схватился за голову.

- Поразительно? Какое невежество, какое верхоглядство! Таких людей на пушечный выстрел нельзя подпускать к науке и военной технике.

Выяснилось и другое. Документ основывался на результатах конкретного «эксперимента». Он, кстати, был проведен без ведома Шулейкина и других опытных специалистов. Поэтому при подготовке испытания была допущена «незначительная» ошибка: самолет не облучали электромагнитной энергией, а пытались уловить электромагнитные излучения его бортового электрооборудования. Естественно, что из этого ничего не вышло.

Мою информацию по этому вопросу начальник ГАУ воспринял с удовлетворением.

- Ну, слава богу? Теперь наверняка отобьемся. Продолжайте спокойно работать, товарищ Лобанов. Подготовьте справку по этому поводу. Буду докладывать Тухачевскому. [147]

Еще не раз нам приходилось сталкиваться с явным или скрытым противодействием. Должен сказать, что подобные ситуации, конечно, не шли на пользу дела, выбивали людей из колеи, мешали нашей планомерной работе, но остановить ее не могли. Продолжал исследования Юрий Константинович Коровин. Он был переведен из ЦРЛ в Центральную военно-индустриальную радиолабораторию (ЦВИРЛ), где и продолжал опыты, настойчиво стремясь устранить недостатки, выявленные при испытаниях первого макета, увеличить дальность обнаружения самолета. К 1937 году коллектив ЦВИРЛ создал прибор, который «видел» воздушную цель на расстоянии до 11километров. Однако добиться стабильной работы приемного и передающего устройств так и не удалось. Аппаратура стала надежнее, но еще не в такой степени, которая предусматривалась заданием.

К концу 1938 года стало очевидно, что другие коллективы, ведущие аналогичные исследования, обгоняют ЦВИРЛ. Встал вопрос о целесообразности дальнейших работ в этой лаборатории. Вскоре они были прекращены. Неудача? Да, но не провал. Ведь именно Ю. К. Коровин со своими товарищами провел первые опыты, которые дали нужный толчок. Теперь эстафетная палочка была передана другим. Они несли ее к финишу, хотя путь предстоял еще долгий и трудный.

Наибольших успехов добились ученые и инженеры НИИ-9. Согласно договору с ГАУ, они должны были уже в 1935-1936 годах создать новый экспериментальный радиообнаружитель для зенитной артиллерии. И не только создать, но я провести испытания на одном из полигонов. В этот период мне часто приходилось встречаться с Михаилом Александровичем Бонч-Бруевичем.

- Чем порадуете? - спрашивал я при очередном визите.

- Отличной погодой! - улыбался в ответ Михаил Александрович.

- А кроме нее? - допытывался я.

- Да вот, кажется, неплохой полигон строим. Будет где аппаратуру испытывать.

- Важно, чтобы сама аппаратура была.

- Будет и она, - успокаивал Михаил Александрович. - А пока, быть может, съездим вместе, посмотрим, как строятся сооружения первой очереди? [148]

И мы отправлялись на полигон... Строить его начали, как только НИИ-9 приступил к исследованиям по заданиям ГАУ. Именно тогда и встал вопрос о том, где будет испытываться радиоаппаратура. Мы могли, конечно, предложить радистам любой из наших полигонов. Но территориально они располагались довольно далеко от Ленинграда. К тому же большинство разработок велось закрытым порядком. Разместив на имевшихся полигонах радиоаппаратуру, мы невольно раскрыли бы некоторые свои секреты.

Как же поступить? Руководители НИИ-9 произвели финансовые прикидки и пришли к выводу, что есть смысл оборудовать испытательные площадки где-нибудь неподалеку от Ленинграда. Выбранное место должно было удовлетворять целому ряду специфических условий. Требовалось исключить возможность индустриальных помех, обеспечить максимальную скрытность экспериментов, создать по возможности благоприятные условия для работы инженерно-технического состава.

Поиски подходящего места продолжались довольно долго. В 30 километрах к северо-западу от Ленинграда проходила граница с Финляндией. Юг и юго-запад - сплошные дачные места, лагеря военных училищ, довольно крупные поселки и города: Красное Село, Гатчина, Пушкин, Павловск. На западе, сразу же за Петергофом, находилась пограничная зона. Отсюда до границы с Эстонией было около 100 километров.

Ничего существенного не дали поездки рекогносцировочных групп и в восточном направлении. Там сразу же за пригородной зоной начиналось царство болот. Как раз в это время совершенно неожиданное предложение внес Михаил Александрович Бонч-Бруевич. Читая книгу М. И. Пыляева «Забытое прошлое окрестностей Петербурга», он обратил внимание на то, что примерно в 40 километрах от города, на берегу Невы, находилась небольшая усадьба, принадлежавшая некогда князю Потемкину. Она называлась «Островки».

Михаил Александрович поделился своими соображениями с директором института Н. И. Смирновым и уговорил его съездить посмотреть Островки. По общему мнению, лучшего и желать было нельзя. От города близко, большой лесной массив, удобный для маскировки строительства и последующих работ. Неподалеку от Островков проходило [149] шоссе, чуть дальше - железная дорога. В Ленинград можно было добраться и по Неве.

Ходатайство об отчуждении земель и передаче их в ведение НИИ-9 направили Андрею Александровичу Жданову. Он, зная, какое большое значение для обороны имеют работы института, немедленно дал соответствующее распоряжение.

С тех пор Михаил Александрович Бонч-Бруевич, пользуясь правом первооткрывателя, неизменно считал полигон в Островках своим детищем. И у него для этого были все основания. Научный руководитель института вложил в этот полигон душу. Под его руководством шло оборудование лабораторий, площадок, хранилищ.

Непосредственным исполнителем работ был А. Г. Громов, исключительно трудолюбивый и энергичный инженер. Всякий раз, когда мы приезжали в Островки, он с удовольствием и гордостью показывал свое хозяйство. Восстанавливался и переоборудовался небольшой дворец Потемкина. Росли здания, в которых должны были разместиться лаборатории. В глубоких траншеях закладывались кабели, водопроводные трубы. Прямо на территории полигона сооружалась взлетно-посадочная полоса для легких самолетов, которые смогли бы подниматься по первому требованию испытателей. Полигон оборудовался основательно, с учетом современных требований.

Нужно сказать, что он действительно сыграл большую роль при испытании средств радиообнаружения. К сожалению, эта прекрасная научно-испытательная база во время Великой Отечественной войны оказалась в зоне военных действий и была полностью разрушена.

Быстро строился и оборудовался испытательный полигон. Но аппаратура для обнаружения самолетов, к общей радости, создавалась еще быстрее. В сентябре 1936 года на одном из полигонов ГАУ (строительные работы в Островках еще не были завершены) появился радиоискатель «Буря». Предстояло выяснить, какими тактико-техническими характеристиками обладает это устройство. Я немедленно выехал к месту испытаний.

Бориса Константиновича Шембеля нашел, разумеется, возле установки. На повозке звукоулавливателя возвышались две параболические антенны. Они были сравнительно невелики. Здесь же размещались излучающее устройство с магнетронным генератором, работавшим на волне [150] около 25 сантиметров, и приемник суперрегенеративного типа. Это были технические новшества, которые еще только пробивали себе дорогу. Значительное место на вращающемся основании занимали аккумуляторы и преобразователи.

Борис Константинович предложил немедленно приступить к делу. Естественно, что я не возражал. В течение нескольких часов совместно с инженерами-испытателями полигона К. Н. Томилиным и В. А. Калачевым мы уточнили программу. Договорились с летчиками, которые должны были обеспечить нас полетами, распределили обязанности.

И вот первый вылет. С самолетом поддерживается устойчивая связь. Он ложится на заданный курс. Напряженно слушаем, пытаясь уловить в наушниках характерный звук, свидетельствующий о том, что установка принимает отраженный сигнал. Вроде бы есть... Честное слово, есть! В таблицу заносится первая цифра. Она радует. Дальность обнаружения почти 10 километров. Однако результат нужно проверить.

Снова самолет на курсе. И опять тревожное ожидание: появится сигнал или нет? А если появится, то какова будет дальность обнаружения? Хорошо бы подтвердить первоначальную цифру. Трудно передать, что в такие минуты переживают инженеры-конструкторы и инженеры-испытатели. Ведь во время испытаний подводятся итоги многомесячного труда десятков людей, целых коллективов.

Есть засечка! Получаем примерно ту же цифру, что и в первый раз. Это хорошо. Заполняем бесчисленные графы таблиц. Ведь нас интересует не только дальность обнаружения, но и точность определения угловых координат, надежность работы аппаратуры радиоискателя. И он, к нашей радости, уверенно сопровождает цель. А вот и наш Р-5. Он пролетает над испытательной площадкой, приветливо покачивая крыльями. Даем команду на разворот. Теперь нужно получить те же самые данные по удаляющемуся самолету.

- Летчик запрашивает, потребуется ли еще заход, - докладывает радист.

- Конечно, потребуется! И не один, а, может быть, сто один. [151]

Гоняем самолет до тех пор, пока у него не кончается горючее. Пилот, как потом выясняется, с трудом дотягивает до аэродрома. Связываемся по телефону с командованием, просим заправить машину и вновь поднять ее в воздух.

- Прогноз погоды неважный, - отвечают нам. - Через час-полтора ожидается плотная облачность, порывистый ветер.

- Вот и чудесно! - радуемся мы.

- Что же здесь хорошего? - удивляются на том конце провода.

Летчикам действительно трудно понять, почему мы в восторге от хмурого неба. А нам нужно проверить установку в самых разнообразных условиях. И чем они сложнее, тем лучше для дела.

Поворчав, авиаторы соглашаются. Место в кабине занимает один из самых опытных пилотов. Но даже ему трудно выдерживать курс. Сильный боковой ветер сносит самолет в сторону. Низкие облака полностью закрыли небо. А в наушниках есть сигнал. Чудодейственный луч, пробивая тучи, отражается от фюзеляжа, крыльев, хвостового оперения и возвращается к приемнику.

Работаем и днем и ночью, в безоблачную и в пасмурную погоду. По ходу дела Б. К. Шембель вносит в аппаратуру некоторые изменения. Попутно выясняется, что при различных курсах самолета отраженный сигнал имеет неодинаковую интенсивность. Это очень важная деталь, которую непременно нужно учесть при последующих разработках. Кроме того, Борис Константинович замечает, что радиоволны отражаются от гор, находящихся на удалении почти 100 километров. Не означает ли это, что и самолеты можно обнаруживать на такой же дальности?

Более месяца продолжались испытания. В Москву мы возвращались с победой. Эксперимент показал, что характеристики радиообнаружителя лучше, чем звукоулавливателей, состоявших на вооружении войск ПВО. Самолет Р-5 уверенно обнаруживался на дальности 10-11 километров, причем (и это самое главное) в любое время суток, при ясной и облачной погоде. Две угловые координаты определялись также с достаточной точностью. Ветер, в отличие от акустических средств обнаружения, на работу установки практически никакого влияния не оказывал. [152]

После подведения итогов было решено продолжать работы по усовершенствованию этого радиообнаружителя. На 1937 год, в частности, перед институтом ставилась задача увеличить дальность обнаружения, точность определения угловых координат, обеспечить более надежный поиск, повысить эксплуатационную надежность. Несколько позже на повестку дня был поставлен и еще один вопрос: разработка радиодальномера. Дело в том, что «Буря» указывала только направление на самолет и не определяла, на каком удалении он находится. А без третьей координаты зенитная артиллерия могла вести лишь заградительный огонь.

К 1939 году сотрудниками НИИ-9 были созданы радиоискатели Б-2 и Б-3. Они явились усовершенствованными вариантами «Бури». На полигонных испытаниях эти установки обнаруживали самолеты на дальностях до 20 километров, определяя их угловые координаты в 1,5-3 раза точнее, чем звукоулавливатели. Чуть позже были созданы еще более совершенные установки «Мимас» и «Стрелец». Последняя использовалась в качестве радиодальномера. Таким образом, зенитная артиллерия получала возможность вести с помощью радиосредств не только заградительный, но и прицельный огонь.

Учитывая все это, Главное артиллерийское управление обратилось в Комитет Обороны при Совете Народных Комиссаров СССР с предложением создать промышленный (опытный) образец зенитного радиолокатора для войск ПВО. В апреле 1940 года соответствующее решение было принято. Для того чтобы подтвердить реальность требований ГАУ к заводу-изготовителю, были проведены дополнительные испытания макета «Мимас», который должен был стать основой для промышленности.

И вновь мы волновались. На сей раз все прошло хорошо. Скоростной бомбардировщик типа «СБ» обнаруживался радиолокационной установкой на расстоянии до 30 километров. Это вполне удовлетворяло зенитную артиллерию. В состав комплекта аппаратуры, получившего условное наименование «Луна», кроме установки типа «Мимас» должен был входить радиодальномер типа «Стрелец», позволявший определять дальность с точностью до 150 метров. Первый образец нового прибора предполагалось выпустить весной 1941 года. [153]

Было бы неправильным полагать, что работы по развитию радиолокационных средств велись только в ЦРЛ и НИИ-9. Над решением этой проблемы трудились и другие научно-исследовательские учреждения, причем некоторые из них не имели прямого отношения к ГАУ.

Коллектив сотрудников Ленинградского физико-технического института под руководством Юрия Борисовича Кобзарева, к примеру, создал по заданию Управления ПВО РККА макет радиолокационной станции дальнего обнаружения самолетов для службы ВНОС ПВО. В отличие от установок, с которыми мне довелось иметь дело, она работала не в непрерывном, а в импульсном режиме и на испытаниях в 1938 году показала поистине потрясающие для того времени результаты. Кто бы мог подумать, что самолет, летящий на высоте 1500 метров, можно обнаруживать на расстоянии до 50 километров!

Каким образом удалось добиться таких характеристик? Нам, инженерам ГАУ, было известно, что данная радиолокационная станция работала на метровых волнах. Быть может, именно этот диапазон наиболее перспективен? Не следует ли коллективам, которые работают по заданиям ГАУ, избрать такой же путь? Можно ли использовать импульсный метод радиолокации для зенитной артиллерии? По всему чувствовалось, что пришла пора обменяться опытом, найти какую-то общую точку зрения по поводу дальнейших разработок.

Именно с этой целью по предложению ГАУ в сентябре 1938 года в НИИ-9 была созвана научно-техническая конференция по вопросам радиообнаружения. В ее работе приняли участие многие видные ученые.

У входа в зал заседаний встречаю Юрия Борисовича Кобзарева. Пожимаем друг другу руки. Я от души поздравляю его с достигнутыми успехами. Ведь станция для дальнего обнаружения самолетов - его детище. Через минуту к нам присоединяется Борис Алексеевич Введенский.

- Вот мы и собрались все вместе, батеньки мои! Давно бы пора. А то оторваны друг от друга и ведать не ведаем, что у соседей делается.

Борис Алексеевич, конечно, несколько сгущал краски. Взаимная информация существовала. Но была в его словах и доля истины. Ведь порой становились известны лишь конечные результаты той или иной разработки. А иногда какая-то мелочь тормозила исследования. Знать [154] бы о ней - сразу ощутимый бросок вперед, экономия многих месяцев. Но, к сожалению, не было у нас в те годы единого центра, куда стекались бы нужные сведения. Инженеры-вооруженцы ГАУ, например, заботились о создании радиолокационных станций для нужд зенитной артиллерии и прожекторных войск. По заданию Управления ПВО РККА в течение трех лет велись опыты по дальнему обнаружению самолетов. С 1937 года но решению Наркома обороны эти работы были переданы из Управления ПВО в Управление связи. Связисты начали эксперименты по своей линии. Разумеется, каждое из этих направлений имело свою специфику, но не вызывало сомнений и то, что теоретическая основа, многие практические аспекты могли бы быть общими. Хотелось, чтобы конференция помогла объединить усилия.

Все чаще посматриваю на часы. До начала заседания остаются считанные минуты. Подходит Юрий Константинович Коровин. Он все такой же невозмутимый, спокойный. Привычным жестом поправляет очки и спрашивает:

- Скоро начинаем? Успею в буфете чаю выпить? Завтрак у меня что-то не получился.

Трель звонка, приглашающего всех участников конференции в зал, заставила его отказаться от этого намерения.

Конференцию открывает академик Михаил Васильевич Шулейкин. Он коротко информирует участников о задачах и целях данного форума, останавливается на трудностях, которые возникли в НИИ-9, рассказывает об успехе ЛФТИ и предлагает обсудить планы дальнейшего развития средств радиообиаружения.

Выступает Михаил Александрович Бонч-Бруевич. Коротко, но предельно четко он рассказывает о работах института, не скрывает частных неудач, скупыми штрихами рисует планы на ближайшее будущее. Юрий Борисович Кобзарев доказывает, что для обнаружения самолетов на больших дальностях нужна аппаратура, работающая на метровых волнах. На классной доске, установленной в зале, появляются формулы, схемы. Однако он не возражает и против работ НИИ-9 и ЦВИРЛ, которые пытаются добиться успеха на более коротких волнах.

Более того, подойдя ко мне во время перерыва, когда все мы вышли в парк, Юрий Борисович сказал: [155]

- Коллектив НИИ-9 не должен отказываться от дециметрового диапазона. Проигрыш в дальности будет полностью компенсирован точностью определения координат. А в целом советую переходить к импульсному методу. Будущее - за ним.

Рядом с нами по усыпанной золотистыми листьями Дорожке шагал Борис Алексеевич Введенский. Он включился в нашу беседу. Когда Юрий Борисович отошел, Введенский весело воскликнул:

- Молодец, Кобзарев! Объективно подходит к делу. Свое хвалит, но и чужое не хает.

Нас догнали Шулейкин и Бонч-Бруевич. Михаил Васильевич обращается сразу ко всем:

- Опять, наверное, о науке? Так зачерстветь можно. Ну-ка, давайте наперегонки вон до того дерева! А Лобанов будет арбитром. Раз, два... три!

И все трое срываются с места. Первым финиширует Михаил Васильевич, за ним - Михаил Александрович, последним - Борис Алексеевич.

- Не люблю торопиться, - тяжело дыша, оправдывается он. - Мои килограммы не так-то просто перемещать с места на место.

Звучит звонок. Снова слушаем интереснейшую информацию о разработках, которые ведутся в научных учреждениях. Конечно, за время конференции не расскажешь обо всем. До ее участников доводятся лишь общие сведения. Но все чаще слышатся в перерывах фразы: «Нужно будет побывать у них. Кажется, интересная мысль высказана».

Мне думается, что научно-техническая конференция, проходившая в Ленинграде, стала очень важной вехой в развитии отечественной радиолокации.

В 1937 году Управление военных приборов ГАУ было расформировано, и наш отдел зенитного вооружения влился в состав Артиллерийского комитета ГАУ - Арткома, как его сокращенно называли. Естественно, что мы продолжали заниматься радиосредствами, имевшими лишь непосредственное отношение к нашему профилю, то есть к зенитной артиллерии.

Сразу же после реорганизации секцию, а затем отдел зенитного вооружения возглавил Вячеслав Иванович Фохт. Затем его сменил Петр Борисович Траубе. И в 1938 году моим непосредственным начальником стал Артур Артурович [156] Гюннер. Все они были исключительно знающими артиллеристами и трудолюбивыми людьми. Мы стремились им всячески подражать и многому научились у них. Фохт, Траубе и Гюннер внесли большой вклад в создание зенитной артиллерии малого и среднего калибров, которая в Великой Отечественной войне зарекомендовала себя по всем тактико-техническим и эксплуатационным показателям с самой лучшей стороны.

К концу 1937 года группа инженеров НИИИС РККА, которую возглавил Д. С. Стогов, создала оригинальную систему для обнаружения самолетов. Она получила условное наименование «Ревень». Связисты предлагали оснастить новыми установками посты ВНОС, расположенные непосредственно у государственных границ.

К разработкам, которые вели связисты, наш отдел никакого отношения не имел. И тем не менее я совершенно неожиданно оказался участником испытаний «Ревеня». А получилось это так.

Однажды, незадолго до конца рабочего дня, меня вызвали к Г. И. Кулику, который в 1937 году сменил Н. А. Ефимова на посту начальника ГАУ, а в 1939 году стал заместителем Наркома обороны. Еще в приемной я увидел начальника Управления связи РККА Ивана Андреевича Найденова. Он тоже явился по вызову к тому же часу. Честно говоря, меня это удивило. Но как только мы вошли в кабинет, все разом прояснилось.

- Что вы, Лобанов, знаете о «Ревене»? - спросил Кулик.

- Знаком лишь в общих чертах.

Заместитель наркома досадливо поморщился.

- А впрочем, это даже хорошо, что не знаете. Со стороны будет виднее, - продолжал Кулик. - Включаю вас в состав комиссии, которая будет испытывать «Ревень».

- Но...

- Никаких «но»! - Кулик не терпел возражений. - Оформляйте документы и отправляйтесь.

Он поднялся из-за стола, давая этим понять, что разговор окончен. Я четко повернулся и вышел. Вскоре появился и Найденов.

- Не огорчайтесь, товарищ Лобанов. Для меня это тоже неожиданность.

- Неожиданности бывают разные. Тут своих дел невпроворот. [157] Скажите хоть, где будут испытания, кто в них участвует?

- Под Киевом. Прочтите вот этот приказ, подписанный Куликом, и все станет ясно.

Через несколько дней я был в Киеве. Чтобы вспомнить прошлое, пошел бродить по улицам и закоулкам. Я узнавал и не узнавал их. Вот она, Лавра... Напротив - старинные здания крепостного штаба. А нашего радиотелеграфного батальона здесь уже нет. Вот Крещатик. Но выглядит он совершенно иначе. Вроде бы шире, просторнее стал. Кругом чистота, образцовый порядок. По асфальтированным мостовым неторопливо, словно огромные жуки, ползут машины-поливалки. Ребятишки шумной ватагой бегут следом, пытаясь ухватить повисшую в водяной пыли веселую радугу. Вот сюда, если мне не изменяет память, мы ходили на лекции. На этом углу назначали свидания. Неужели все это было пятнадцать лет назад?..

В Киеве мне предстояло детально ознакомиться с устройством «Ревеня», до конца попять, в чем его сильные и слабые стороны. Ведь государственные испытания - это либо путевка в жизнь, либо суровый приговор новому образцу, причем чаще всего этот приговор обжалованию не подлежит. Поэтому ответственность на членов государственной комиссии ложится огромная. Ошибаться нельзя. Объективность, помноженная на знания и опыт, - вот что в первую очередь необходимо испытателю.

Система «Ревень» оказалась довольно простой. Она включала в себя несколько передающих и приемных станций, которые располагались на одной линии. С помощью специальных антенн между установками создавалась своеобразная радиозавеса, невидимый барьер из электромагнитной энергии. Если целей в пространстве не было, в приемник попадала лишь волна, излучаемая передатчиком. Стоило в пределах «запретной» зоны появиться самолету, как возникал дополнительный отраженный сигнал, который складывался с основным. Суммарный сигнал преобразовывался в приемнике и поступал на записывающее устройство, где и фиксировался на бумажной ленте. Как ни проста была система, а действовала она достаточно надежно.

Ранним утром члены комиссии разъезжались по точкам, для того чтобы наблюдать за работой аппаратуры и контролировать действия обслуживающего персонала. Точки [158] располагались друг от друга на расстоянии до 35 километров. В неизвестное для всех, кроме членов комиссии, время в воздух поднимались самолеты. Задача расчета заключалась в том, чтобы засечь момент, когда какой-нибудь из них пересечет радиозавесу.

Должен сказать, что в подавляющем большинстве случаев это удавалось сделать. Но установка не давала ответа на вопрос о дальности до цели, высоте ее полета, угловых координатах, скорости. Проблема решалась по принципу «Да» или «Нет». Это, конечно, было очень серьезным недостатком. И тем не менее факт нарушения границы вражеским самолетом мог быть зафиксирован.

Поэтому на заключительном этапе испытаний, когда пришла пора делать окончательные выводы, все члены государственной комиссии высказались за принятие системы «Ревень» на вооружение.

Заключение комиссии было рассмотрено и утверждено в соответствующих инстанциях. Уже в сентябре 1939 года Народный комиссар обороны подписал приказ, которым было определено, что радиоулавливатель самолетов РУС-1 («Ревень») является штатным вооружением войск противовоздушной обороны. Должен заметить, что зимой того же года система прошла боевую проверку непосредственно во фронтовых условиях на Карельском перешейке. Правда, финская авиация не проявляла особой активности. Наше превосходство в воздухе было очевидным. Однако отдельные самолеты, пытавшиеся проникнуть на нашу территорию, своевременно обнаруживались и уничтожались.

К началу Великой Отечественной войны промышленность успела выпустить 45 комплектов РУС-1, которые успешно использовались в войсках ПВО в Прибалтике, на Дальнем Востоке и в Закавказье.

* * *

Международная обстановка продолжала накаляться. В Европе бушевала война. Японские милитаристы прощупывали прочность наших восточных границ. Красная Армия, выполняя освободительную миссию, вступила на территорию Западной Украины и Западной Белоруссии.

Партия и правительство делали все возможное для укрепления оборонной мощи страны. Мы, военные люди, чувствовали это особенно хорошо. Новые и новые закалы [159] на вооружение поступали в промышленность через ГАУ. О том, что существует какой-то распорядок дня, начало и конец работы, мы стали постепенно забывать. Порой засиживались далеко за полночь. Выходишь, бывало, на тихие, пустынные улицы где-то во втором или третьем часу ночи и чувствуешь, что пошатывает от усталости. Невольно вспоминаешь те времена, когда нам доставалось от Орлова за малейшую задержку в кабинете после окончания рабочего дня. А теперь... Что поделаешь, иначе нельзя. Сегодня все измеряется другими мерками.

Действительно, в 1934 году были проведены успешные опыты по радиообнаружению самолета. В 1939 году на вооружение принята первая система. Промежуток времени порядка пяти лет. Много это или мало? Практика показывала, что на разработку образцов обычного вооружения, в которых не было ничего принципиально нового, уходили годы. Мы же фактически начинали с нуля. И радиолокатор, пусть еще не идеальный, уже существовал. Когда же появятся следующие?

26 июля 1940 года приказом Народного комиссара обороны на вооружение войск ПВО принимается первая импульсная радиолокационная станция РУС-2. Она способна обнаруживать самолеты на дальности до 150 километров. Это настоящий триумф! Спустя год сотрудникам ЛФТИ Ю. Б. Кобзареву, П. А. Погорслко и Н. Я. Чернецову присуждается Государственная премия. Казалось бы, уж теперь никто не сомневался в успехах радиолокации. И тем не менее нам пришлось выдержать еще один, пожалуй самый трудный, бой. Чтобы ввести читателей в курс дела, я вынужден несколько вернуться назад.

Главное артиллерийское управление постоянно поддерживало тесные контакты с Артиллерийской академией имени Ф. Э. Дзержинского. И это вполне естественно. К мнению ученых прислушивались руководители оборонной промышленности, известные конструкторы. Ни одно совещание в ГАУ или в других заинтересованных организациях не проходило без участия специалистов академии.

Наш отдел особенно тесно контактировал с кафедрами зенитной артиллерии и акустических военных приборов. Испытывая и усовершенствуя звукоулавливатели, мы всегда советовались с сотрудниками соответствующей кафедры, поручали им отдельные исследования и разработки. И нужно сказать, отношения наши складывались [160] наилучшим образом. В частности, коллектив кафедры, возглавляемой профессором Н. Я. Головиным, сконструировал несколько экспериментальных звукоулавливателей, в том числе оригинальный дифференциально-интерференционный пеленгатор ДИП. По мнению авторов, он являлся высшим техническим достижением времени в данной области военной техники. Однако полигонные испытания прибора, в которых мне довелось участвовать, показали несостоятельность этих утверждений. По своим данным ДИП не превосходил обычные звукоулавливатели. После этого ГАУ уже не выдавало академии заданий на разработку акустических средств для обнаружения самолетов. Как ни убеждали мы акустиков, что наиболее перспективны радиотехнические методы, что именно ими и нужно заниматься, они оставались верны себе.

Справедливости ради необходимо отметить, что коллектив кафедры добился заметных успехов в создании звукометрических приборов для засечки орудий и минометов по звуку выстрела. Известно, что такие станции во время Великой Отечественной войны сыграли определенную роль при обнаружении вражеских батарей. Однако акустики считали, что и самолеты могут быть обнаружены только их аппаратурой. Мы были бы очень рады заполучить такие установки для войск противовоздушной обороны. Но практически сделать ничего не удавалось.

В июне 1939 года Артиллерийская академия имени Ф. Э. Дзержинского организовала и провела научную конференцию по оценке состояния и развития артиллерийского вооружения. Одним из докладчиков на конференции был профессор Головин. Он весьма скептически оценил состояние военных акустических приборов.

Далее обсуждалось предложение кафедры о создании в системе Наркомата обороны специального института акустических военных приборов, который взял бы на себя разработку средств обнаружения самолетов.

- Что думают по этому поводу представители ГАУ? - спросил начальник академии комкор А. Н. Сивков.

Поднялся начальник отдела зенитного вооружения Арткома Артур Артурович Гюннер.

- Вреда от этого большого не будет, но и пользы тоже, - спокойно произнес он.

Предложение об организации института отклонили. Но акустики продолжали доказывать свое. Летом 1940 года [161] в Артиллерийской академии собрался расширенный ученый совет, на котором вновь скрестились шпаги. Среди приглашенных были видные ученые академик Н. Д. Папалекси и профессор Н. Н. Андреев, председатель Арткома генерал-полковник артиллерии В. Д. Грендаль, инспектор Комитета Обороны при СНК СССР подполковник А. П. Корнецкий, некоторые инженеры, научные работники, занимавшиеся как акустикой, так и радио.

Истекший год вновь подтвердил правильность наших позиций, а в докладе профессора Головина все те же мотивы: акустика несправедливо забыта, радиообнаружение - фантастика. Когда начались прения, на трибуну первым поднялся Николай Николаевич Андреев.

- Я, как известно, акустик, - начал Николай Николаевич. - И я верю в акустику... Да, верю и горжусь ею! Она много сделала и еще сделает для нужд обороны. Однако радисты добились несомненных успехов. Они обнаруживают самолеты за десятки километров. А что можем предложить Красной Армии мы, акустики? Пока что, к сожалению, ничего конкретного.

Академик Папалекси был еще более краток.

- Целиком и полностью согласен с уважаемым Николаем Николаевичем. НИИ-9 и другие организации, работающие в области радиообнаружения самолетов, находятся на правильном пути. И наши военные инженеры тоже.

В зале воцарилась тишина. Грендаль шепнул мне:

- Берите слово, Лобанов.

Я встал. Говорить было трудно. Стараясь не делать каких-либо выводов, я сопоставил данные акустических и радиотехнических средств обнаружения. Сравнение было, несомненно, в пользу последних. Когда я закончил свое выступление, слово взял начальник академии.

- Товарищи, я прошу извинить меня, но дальнейшее обсуждение затронутого вопроса, вероятно, бессмысленно. Кажется, все ясно, - сказал он и тут же закрыл заседание.

В ГАУ мы возвращались с генерал-полковником Грендалем пешком. Хотелось немного развеяться после совещания. Когда мы проходили по улице Разина, Владимир Давидович обернулся ко мне и с улыбкой сказал:

- Мы одержали сегодня очень важную победу.

Да, это было несомненно так, точка зрения военных инженеров-вооруженцев полностью подтвердилась. [162]

Дальше