Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Белоруссия, Польша. Неужели действительно скоро конец войне?

Перебазировались на 2-й Белорусский мы, сразу скажу, не совсем обычным образом. Обычно на самолетах летели только летчики, технический состав добирался по земле: на железнодорожном транспорте, на машинах. Естественно, что так тратилось много времени. Вот и получалось, что вроде бы полк уже на месте и в то же время его как бы нет: обслуживать машины некому, летать нельзя.

На этот раз комдив собрал командиров и инженеров полков и предложил им кроме экипажа взять в каждый самолет еще два человека из технического состава. А чтобы центровка самолета не нарушилась, поместить этих двоих в бомболюках. Попробовали. После посадки "пассажиры" безо всякого энтузиазма заявили, что еще час-полтора в таком положении вытерпеть можно, но уж никак не больше: уж больно тесно и неудобно. Лететь же - больше тысячи километров с посадками в Запорожье, Харькове, Курске и, наконец, в Рославле. Тогда дали приказание отобрать для необычной транспортировки специалистов самого маленького роста и хилой комплекции. Остальные пусть довираются поездом.

Как только приземлились в Рославле, комдив сразу же доложил по телефону командующему 4-й воздушной армией генералу К. А. Вершинину о прибытии. Тот выслушал и задал самый главный вопрос, который его интересовал:

- Когда сможет дивизия включиться в боевые действия?

Ответ был неожиданным: завтра! Видавший виды Вершинин был изумлен:

- Как же вы без технического состава материальную часть подготовите?

- Технический состав тоже доставлен самолетами! - отрапортовал Гетьман.

Уж тут его вызвали для объяснений в штаб армии. Внимательно выслушал Вершинин и с долей раздражения начал:

- Как же вы могли, не испросив разрешения... Но Гетьман, видимо, заранее подготовился к такому обороту дел. Не стесняясь, он перебил командующего:

- А если бы я попросил такого разрешения, вы бы его дали?

Вершинин замолчал на полуслове, а потом усмехнулся И сказал только:

- Хорошо. Что сделано - то сделано.

Наш полевой аэродром был замаскирован самым тщательным образом: на лесной опушке вырыты капониры, самолеты укрыты ветками, горючее и бомбы подвозили скрытно, по ночам. Летный состав располагался в большом сарае, техники жили в землянках. Был отдан строжайший приказ: без дела по аэродрому не шляться.

Как сейчас известно, грандиозная операция по освобождению Белоруссии готовилась в режиме максимальной секретности. Противника пытались убедить, что мы готовим наступление на юге. Поэтому активных действий у нас не велось, авиация маскировалась, количество вылетов было минимальным. Перелетать линию фронта летчикам не разрешалось. Район предстоящих боевых действий изучали главным образом по картам.

Немцы, конечно, тоже были не лыком шиты, их разведки работала вовсю. Помню такой случай, был он уже перед самым наступлением. Наш КП размещался тогда в сарае. Находились там начальник штаба Сериков, телефонист и трое воздушных стрелкой. Заворачивает" лихо к КП мотоцикл, а на нем двое: солдат и майор-артиллерист, если по знакам различия судить, конечно. Артиллерист представляется Серикову и просит, да не просит, просто требует немедленно перебросить его на У-2 в штаб армии: у него, мол, важные сведения, которые нужно туда доставить. Сериков, который службу знал как свои пять пальцев, ответил категорическим отказом. И - что странно - майор не стал ни настаивать, ни уговаривать, молча сел на мотоцикл и укатил.

А минут через десять к КП подъехали "виллис" и грузовик с солдатами. Оказалось, что они именно мотоциклистов и преследуют. Это были фашистские разведчики, которые любым путем пытались перебраться за линию фронта.

Белорусская операция началась утром 23 июня 1944 года. Всю ночь перед этим дальние бомбардировщики бомбили позиции немцев в направлении главного удара. Утром авиация утюжила передний край, громила оборонительные сооружения, уничтожала артиллерию и танки. Мы группами наносили удары по отступающему врагу. В первые дни нас пытались атаковать истребители противника. Но, честно должен сказать, не слишком активно.

Потом в книге бывшего подполковника люфтваффе Геффрата "Война в воздухе" я прочитал: "Зимой 1941 года немецкой бомбардировочной авиации был нанесен первый сокрушительный удар, а в 1944 году ее окончательно загубили в России... Восточный фронт подобно огромному магниту притягивал к себе все имеющиеся силы..." В этой же книге приводится такая цифра: в то время на восточном фронте был только 441 немецкий истребитель.

Четыреста сорок один истребитель. В масштабах фронта действительно, наверное, маловато. Но для меня одного не четырехсот сорока одного, а всего лишь двух ФВ-190, с которыми довелось вести бой, было вполне достаточно.

Четверку штурмовиков вел Ишмухамедов, прикрывала нас пара "лавочкиных". Нанесли мы удар по автоколонне и взяли курс на аэродром. Тут-то и напали на нас четыре "фоккера". Одна пара связала наших "лавочкиных", а другая ринулась на нас. Но мы, стрелки, дружно отбивали их атаки. Так дошли до линии фронта. Тут один "фоккер" отвалил, но второй оказался исключительно настырным и продолжал атаковать нас уже над нашей территорией.

Тамерлан маневрировал мастерски, давая мне возможность прицельно стрелять по "фоккеру". Но тот, казалось, был неуязвим, четко повторяя эволюции нашего самолета и, сближаясь, бил по нам из пушек. Понятно было, что преследует нас очень опытный летчик. Я постоянно докладывал Тамерлану о маневрах аса, он тоже хорошо маневрировал, и, наконец, мне удалось влепить в "фоккер" очередь. Влепить-то я влепил, но пулемет у меня тут же отказал. Что за напасть!

Немецкий истребитель задымил, пошел на посадку и приземлился в расположении наших войск. Ишмухамедов был раздосадован не меньше меня и чуть не расстрелял приземлившегося "фоккера" с воздуха. Но удержался, увидев, что к немецкому истребителю уже бегут наши солдаты. После посадки и доклада командир поздравил нас с еще одной победой в воздушном бою.

После того как было получено официальное подтверждение того, что мною лично сбит четвертый самолет противника... Но тут перебью сам себя: расскажу о том, что значит "официальное подтверждение".

Сбивать вражеские самолеты хочется каждому, что неудивительно. А воздушный бой есть воздушный бой. Поди разберись, твоя или чужая очередь оказалась роковой для фашиста. Да и был ли сбит фашист в действительности? Ты уверен, что сбил, а он просто ушел восвояси на бреющем. Иногда в начале войны получалось так, что один вражеский самолет сбили сразу человек десять, не меньше. У многих немцев на самолете были фотокамеры: предъявляешь снимок, вот тебе и документ, вот тебе и подтверждение. У нас фотокамер не было. Поэтому на каждый сбитый вражеский самолет собирали подтверждения. Первым делом от тех, кто был с тобой в группе. Вторым - от истребителей прикрытия. Третьим - от наземных войск, четвертым, если такая возможность есть, от партизан. И только когда это дело подтверждается документально, издается приказ: мол, такой-то сбил самолет противника и положено ему выплатить денежное содержание. За одномоторный - тысячу рублей, за двухмоторный - то ли полторы, то ли две тысячи, не помню точно.

Так вот, за четвертый сбитый мной самолет противника представили меня к награждению орденом Славы I степени, Это очень высокая награда. Видали, наверное, на вокзалах, магазинах, парикмахерских надписи: "Герои Советского Союза, кавалеры ордена Славы трех степеней... обслуживаются вне очереди". Так что имеешь три ордена Славы, считай, что ты Герой Советского Союза. Поэтому представили меня к третьему ордену Славы не только за сбитый самолет, но и как опытного стрелка, успешно обучающего молодых, передающего им свой опыт. Подтверждением тому - десять сбитых вражеских самолетов. Сбитых не летчиками, а стрелками нашего полка.

Оборона противника рухнула, враг начал поспешное отступление на запад. Теперь главная задача: не допустить планомерного отхода, окружать, уничтожать. Командир дивизии С. Г. Гетьман постоянно находился на переднем крае, получал заявки от командиров наземных соединений и нацеливал наши штурмовики на основные узлы вражеской обороны. Зениток у немцев стало меньше, стреляли они как-то взбалмошно, суетливо, а истребители в воздухе почти и вовсе не появлялись.

3 июля наши соединения ворвались в столицу Белоруссии - Минск и окружили группировку противника. Еще несколько дней громили немцев, оказавшихся в "котлах". В этих боях полк не потерял ни одной машины, ни одного экипажа. До 11 июля мы наносили удары по группировке немцев, окруженных восточнее Минска. Потом - бои за освобождение Гродно и Волковыска. Тогда и получил полк наименование Волковысского.

Вскоре наш полк перелетел на аэродром в районе города Мир. Какие леса там были! И выходили из этих лесов немцы: группами и поодиночке, чуть ли не целыми частями. Ждали они нас, что ли? Оказывается, да, ждали. Боялись сдаваться партизанам, от которых они ожидали немедленного возмездия за все те преступления, которые совершили на многострадальной белорусской земле. Сдавались немцы даже женщинам, если те были одеты в военную форму.

Запомнился мне допрос двух командиров пехотных полков, которые вышли из леса с группой солдат в районе нашего аэродрома. Мне на том допросе пришлось выполнять роль переводчика. Немцы были понурые, небритые и твердили какими-то деревянными голосами одно и то же: война проиграна и они, желая ее скорейшего окончания, добровольно сдаются в плен.

6 июня 1944 года союзники наконец-то открыли второй фронт.

Командиры полков ситуацию оценили точно. Неужели действительно скоро конец войне? Скорей бы...

20 июля наши войска вступили на территорию Польши, а 27 июля освободили Белосток и захватили плацдарм на реке Нарев. С приближением советских войск к Висле польское подполье спровоцировало в Варшаве вооруженное восстание, которое скоро стало массовым, антифашистским. О трагедии Варшавского восстания много сказано, написано. Нелегко было и нам, поверьте. Ведь восстание начали, даже не предупредив об этом наше командование, без учета сложившейся обстановки. Ведь к тому времени Советская Армия, прошедшая с боями больше 600 километров, понесла значительные потери, нуждалась в пополнении, отдыхе, подтягивании резервов. Она не могла прорвать сильный танковый заслон на пути к Варшаве.

Штурмовики нашей дивизии в это время наносили по Праге ощутимые удары. Я помню окутанную дымом Варшаву, взрывы в черте города - это фашисты разрушали артиллерийским огнем столицу Польши. Восстание было подавлено. Наши войска были вынуждены перейти к обороне и приступили к подготовке новой операции. Наш полк базировался тогда недалеко от города Ружаносток.

В это время в полк вместе с армейской газетой "Крылья Советов" прислали и несколько брошюр "Четыре победы". Написал ее корреспондент газеты Иван Цветков после обстоятельной беседы со мной о проведенных воздушных боях и о том, как мне удалось сбить четыре фашистских истребителя. Странное чувство я испытывал, читая эту брошюру. Вроде написано обо мне, и все точно, все правильно. И в то же время словно и не обо мне рассказывалось: уж больно герой книжки был хорош, прямо как с плаката, я же знал за собой немало всяческих недостатков. Но, наверное, так и надо было писать во время войны. Кому были интересны мои недостатки? А вот опыт мог пригодиться многим. И не роман же писал Цветков, не психологическую драму...

16 - 17 сентября войска 2-го Белорусского фронта с ходу захватили плацдарм на западном берегу реки Нарев южнее Ружан и удерживали его, отражая контратаки противника. 4-я воздушная армия оказывала большую помощь защитникам ружанского плацдарма. Тогда мы перелетели еще ближе к линии фронта, на аэродром у Яблонь-Костельной. Тогда же произошел случай, который запомнился надолго.

Группа "илов" под командованием Ежова вылетела на штурмовку. Еще не дойдя до цели, штурмовики были атакованы немецкими истребителями. Завязался бой. "Ил", который пилотировал молодой летчик Иван Пустовит, был подбит зениткой. Летчик отчаянно боролся за то, чтобы спасти самолет и свою жизнь, разумеется. Он сбросил бомбы, повернул к своим, пошел со снижением. Но сбить пламя так и не удалось. Летчики видели, как самолет Пустовита врезался в крышу двухэтажного дома.

Погоревали мы о погибших товарищах, мысленно простились с ними. Каково же было удивление, когда через несколько дней Пустовит предстал перед нами! Он рассказал, что, когда самолет врезался в дом и пробил крышу, фюзеляж, крылья, хвостовое оперение развалились, но бронированная кабина выдержала, осталась цела. Это и спасло жизнь членам экипажа. У воздушного стрелка была сломана нога (поэтому он и остался в госпитале), а летчик отделался синяками, ссадинами да рассеченной губой. Через некоторое время летчик Пустовит снова поднимал в воздух самолет. За время войны он совершил пятьдесят боевых вылетов.

10 октября 1944 года части 3-й армии, которые поддерживала 230-я Кубанская штурмовая авиадивизия, перешли в наступление. Войскам предстояло преодолеть глубоко эшелонированную оборону немцев. Главной задачей штурмовиков были действия по срыву и отражению танковых контратак. Действовали мы четко, и это во многом благодаря хорошо организованному управлению авиацией. Уж тут от души пришлось поработать штабу дивизии, который возглавлял полковник Урюпин!

Управление штурмовиками во время расширения плацдарма на западном берегу реки Нарев осуществлял командир дивизии С. Г. Гетьман.

Потом Семен Григорьевич рассказывал, что на плацдарме было три радиостанции наведения. Основная рация располагалась на наблюдательном пункте командующего 3-й армией, здесь находился и Гетьман. Первая вспомогательная рация наведения была на КП командира 41-го стрелкового корпуса, вторая - на КП командира 35-го стрелкового корпуса. При каждой станции находился офицер штаба нашей дивизии. Необходимость установки вспомогательных раций диктовалась тем, что с главной радиостанции невозможно было управлять всеми штурмовиками, действующими в полосе наступления.

Находясь при главной радиостанции, наш комдив постоянно был в контакте с командующим армией, мог легко связаться со всеми командирами стрелковых корпусов. Прямой провод был и с командующим 4-й воздушной армией. Офицеры штаба нашей дивизии, находившиеся при ней вспомогательных радиостанциях, в свою очередь, четко взаимодействовали с командирами стрелковых корпусов. Казалось, откуда бы нам, рядовым летчикам и стрелкам, знать все эти тонкости штабной организации, штабной работы? Да и не знали мы тогда их! Но чувствовали - отлично. Потому что задания получали четкие и, больше того, при подходе к цели обязательно связывались со станцией наведения и уточняли цель. Все это исключало ошибки и облегчало боевую работу летчиков. Естественно, что каждый ведущий группы имел свой позывной - "Стрела", "Гром" или еще какой. Позывные время от времени менялись. Но немцы, видимо, как-то расшифровали эти позывные. И случилась такая история. С кем, спросите? Ну разумеется, с Тамерланом Ишмухамедовым.

Его группа получила задание: нанести бомбовый и штурмовой удары по танкам и пехоте противника. Был указан и район. При подходе к цели, как и положено, Ишмухамедов запросил радиостанцию наведения, но она молчала. Тамерлан запросил второй раз, третий... И тут вдруг включился радиопередатчик и начал скороговоркой:

- Тамерлан, Тамерлан! Куда же вы? Бейте танки в роще западнее...

Дальше следовали очевидно ложные координаты. Я испугался, что Тамерлан в раздражении не сообразит сразу, что это немцы, и сообщил ему об этом по СПУ. Ишмухамедов включил передатчик:

- Фашистская сволочь! Я-то Тамерлан, а ты... Да, Тамерлан оказался очень красноречив! Здесь, к счастью, включился Гетьман и навел нашу группу на немецкий танки и пехоту. Их контратака была отбита. Как оказалось, радиопередатчик Гетьмана вышел из строя, и, пока он переходил на запасной, произошла заминка, которой воспользовался противник.

Через несколько дней командир дивизии прилетел к нам в полк. Он произвел разбор наших действий, а под конец сказал:

- И дисциплину радиопереговоров надо строго соблюдать. А то один из вас уже прославился. Замкомандующего армией слышал его переговоры по радио и выговор мне сделал: "Гетьман, что за безобразие! Почему твои хулиганят? Один до того дошел, что кричал в воздухе: "Я Чингисхан! Я Чингисхан!" - "Не может такого быть, я прослушиваю все радиопереговоры!" - отвечаю. "Да он еще цель просил уточнить!" - "Да не Чингисхан это, товарищ генерал, а Тамерлан!" - "Еще не легче! А Аттилы у вас нету?" "Нет же, это обычный Тамерлан Ишмухамедов. Отличный летчик, между прочим. Представлен к званию Героя Советского Союза..."

Чувствовалось, что настроение у Гетьмана хорошее, поэтому и выговор этот он облек в шутливую форму.

Свои войска, особенно на переднем крае, немцы прикрывали зенитным огнем из орудий всех калибров. Уже не раз писалось о том, что на завершающем этапе войны наша авиация несла потери не столько от истребителей, сколько от зенитного огня противника.

14 октября я не летал. А Гурьев, отправляясь на задание, сунул мне книгу Степанова "Порт-Артур":

- Интересная книга, оторваться не могу. Почитай пока. Но учти, когда вернусь, сразу же отберу...

Это были последние слова, которые я от него услышал. Когда группа, в которой была и машина Анащенко и Гурьева, отражала атаки немецких танков, в их самолет попал зенитный снаряд. Видимо, оба были убиты еще в воздухе. Самолет упал среди немецких танков.

На следующий день был сбит зениткой самолет летчика Бехелева и стрелка Проценко.

Тогда для подавления фашистских зениток стали выделять специальные экипажи. Это себя оправдало. Вот как действовала, например, группа из восьми "илов" под командованием старшего лейтенанта Ежова. Перед группой была поставлена задача: уничтожить батареи противника и его танки в районе деревни Дылево. Когда подходили к цели, противник открыл сильный зенитный огонь. Тогда ведущий группы приказал паре "илов" во главе с лейтенантом Казаковым атаковать батареи зенитной артиллерии. Самолеты снизились до 300 метров и сбросили противотанковые бомбы на противника. Дважды атаковав танки, группа на бреющем полете ушла к назначенному месту сбора, а пара Казакова произвела четыре захода по зенитным батареям и подавила их. Я уже писал об этом, но скажу еще раз: по-моему, да и не только по-моему, "давить" зенитки противника было самым трудным и опасным делом. Те, кому выпадала эта задача, можно сказать, принимали и отвлекали огонь противника на себя, тем самым оберегая от него своих товарищей. В тот раз группа успешно выполнила задание, без потерь вернулась на свой аэродром.

Помню вылет на плацдарм с заместителем командира полка майором Селивановым. Он вел группу из семи самолетов. Я летел с ним воздушным стрелком. Мы обнаружили одиннадцать танков противника, а у нас были как раз противотанковые бомбы. Удачно мы накрыли немецкие танки, К потом обрушили огонь из бортового оружия по живой силе. Я видел, как пылают танки. После третьего захода радиостанция наведения передала: "Боевыми действиями доволен, работали точно, настойчиво, оценка - отличная".

24 октября 1944 года группу "илов" повел на плацдарм Комэск Петр Николаевич Гулевич. Скромный, всегда приветливый, пользующийся большим авторитетом белорус Гулевич погиб вместе со стрелком, русским Николаем Григорьевичем Калашниковым. И тому и другому было по двадцать пять лет...

А в полк прибывало пополнение. Помню молодых пилотов Петра Степанова, Виктора Яцыкова, Александра Зыкова, Николая Бсрежкова, Бориса Прокофьева, воздушных стрелков Дмитрия Персиякова, Евгения Травникова, Ивана Раубеля, Петра Волкова, Сергея Гавриленко, Виктора Андриенко.

Была встреча, можно сказать, торжественная, речи произносились. Молодежь заверяла командование и нас, ветеранов, что не уронит славные традиции гвардейцев. Мы уже были ветеранами...

Война катилась к концу. Наши войска готовились к последнему, решительному штурму.

Мне же предстояло ехать учиться в Москву, на курсы военных переводчиков. Вот так все быстро и круто повернулось в моей судьбе. Как говорилось на войне: человек предполагает, а штаб располагает. Командир объявил мне приказ, напутствовал:

- Учись так же, как воевал. До победы уже немного, тогда твои знания особенно пригодятся... А боевых товарищей не забывай, пиши!

Человеку свойственно забывать. И я, наверное, тоже позабыл многое. Не способна память человеческая вместить все, что когда-то отпечатывалось в ней, казалось бы, навсегда... Но забыть боевых товарищей - вот это никогда! На следующий день, получив документы в штабе, зашел я в общежитие прощаться... Нет, не расскажу об этом. Не могу, не умею. Но, наверное, те чувства, которые переполняли меня тогда, и заставили через сорок лет взяться за эту рукопись.

Дальше