Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Севастополь. Буйно цвели той весной сады

Наступило утро 7 мая 1944 года. Нам зачитали приказ о штурме Севастополя. А накануне я получил письмо от сестры из Харькова. Как могла, описала она, что им пришлось пережить в оккупированном городе, сообщила, как погибли трое моих школьных товарищей: их повесили на глазах жителей поселка. Представляете, каково мне было читать такое?

Я лечу на боевое задание в самолете командира группы - штурмана полка Коновалова. Сам напросился лететь с ним, заменив заболевшего стрелка. Задача: нанести удар по артиллерийским позициям немцев юго-западнее Сапун-горы, откуда велся огонь по нашим изготовившимся к штурму войскам.

Ракета... Взлет! Собираемся в группу, берем курс на Севастополь. Через несколько минут проходим над аэродромом, с которого взлетают истребители прикрытия. Слушаю их переговоры по радио, узнаю знакомые голоса. Вот зависает над нашим "илом" истребитель, по номеру узнаю комэска Истрашкина. Слышу Татарникова, Рубцова.

На Севастополь идут бомбардировщики, штурмовики, истребители и с других направлений. Некоторые группы уже возвращаются с боевого задания. Я впервые вижу в воздухе такое количество самолетов. Какая-то фантастическая картина, честное слово!

Командир группы Коновалов докладывает по радио на КП комдиву генералу Гетьману о готовности группы:

- Я "Стрела-3"! Прошу уточнить цель!

- "Стрела-3"! Из района северо-западнее Балаклавы ведут огонь фашистские батареи. Заставьте их замолчать!

Я посмотрел вниз. Под нами Сапун-гора, которая, кажется, сплошь покрыта разрывами. На штурм ключевой позиции к Севастополю идут наши войска.

Наша группа уже начала противозенитный маневр. Еще бы: с земли по нам ведут ураганный огонь. Но Коновалов и сам маневрирует умело, и летчикам успевает подсказывать. Вот и артиллерийские батареи противника, те самые, что ведут огонь по нашим атакующим частям.

"Илы" снижаются, бьют из пушек, затем пускают эрэсы. Беспрестанно маневрируя, подходим к цели, пикируем. Теперь на батареи летят бомбы. Две подавлены сразу же. На третью бросает бомбы летчик Лебедев. Отличные попадания! Батареи замолкают. Делаем второй заход. Хотя в воздухе у нас и полное преимущество и истребители надежно прикрывают, внимательно слежу за воздухом.

И, как оказалось, не зря. Только начали наши группы уходить от Севастополя, со стороны солнца с большим превышением над нами появились две точки. Наши или немцы? Только зачем нашим забираться на такую высоту? Точки увеличиваются, уже можно различить, что это два истребителя. Но трудно глядеть: даже через светофильтры солнце слепит глаза.

Истребители перестраиваются и пикируют на нашу группу. Теперь и сомнений нет, это "фокке-вульфы", я уже видел их в воздухе, но в бой вступать с ними не приходилось. А вооружение у этого самолета мощное: две 20-мм пушки и два 13-мм пулемета.

Включаю переговорное устройство, кричу: "Фоккеры"! Маневр!" Но Коновалов меня не слышит, у него работает передатчик, он дает команды штурмовикам. Включаю световую сигнализацию: на приборной доске летчика должен замигать красный свет - предупреждение об опасности. Но и на это Коновалов почему-то не реагирует.

А в это время "фокке-вульфы" берут наш самолет в клещи. Выход у меня один: бить по истребителю, который атакует первым, а потом перенести огонь на другой.

Пытаюсь взять истребитель в прицел. Ничего не выходит! Немец атакует под большим ракурсом, а вертикальный угол обстрела моего пулемета таков, что я никак не могу до него "дотянуться". Что же делать?

Решение приходит само собой (написал так - "само собой" и понял, что это просто дежурная фраза; как случается, что в доли секунды придумываешь такое, что в другой ситуации и за большее время не придумал бы, какие-то таинственные силы организма в действие приходят, что ли?): я сбрасываю сиденье, становлюсь коленями на пол кабины и доворачиваю пулемет вверх до упора. Положение, конечно, не из самых удобных, но зато истребитель у меня в прицеле. Уж теперь я огонь открою не сразу, теперь я подожду. Подойди ко мне поближе, поближе, поближе... 800 метров, 600, 400... Нервы напряжены до предела. Только бы выдержать, выдержать!.. Тщательно прицеливаюсь и выпускаю длинную очередь. Трасса буквально упирается в "фоккер", тот даже не успевает открыть ответный огонь, вспыхивает и, объятый пламенем, несется прямо на наш "ил". Вот тут у меня - мороз по коже: неужто немец решил таранить нас? Но Коновалов, который не среагировал ни на мои крики, ни на лампочку, услышал очередь, все мгновенно понял и резко рванул самолет вправо. Горящий "фокке-вульф" пронесся рядом.

Не скрою, такое необычайное зрелище отвлекло мое внимание, и это чуть не стоило нам жизни. В это время второй "фокке-вульф" приблизился к нам справа и дал очередь. Бил он довольно метко: снаряд попал в антенну, осколки угодили в кабину, но задели на мне только шлемофон. Хотя и это - надеюсь, вы мне поверите - ощущение не из приятных. Рванул я пулемет влево и увидел уходящий вверх фашистский самолет. Жму на гашетку, но уже поздно, не достать.

И тут чувствую: какая-то гигантская сила вытягивает меня из кабины, прижимает, буквально вдавливает в пулемет. Все! Значит, мы сбиты, и самолет со страшной скоростью летит вниз. Тут и страх наваливается на меня, каждая клеточка моего организма, кажется, не может, не хочет мириться с тем, что еще несколько секунд - и смерть, пустота, небытие. Но такое состояние только на мгновение. Делаю чуть ли не сверхъестественное усилие, хватаюсь обеими руками за турель. Держусь. Выглядываю из кабины: далеко ли земля? Близко, ох, совсем близко!

Но тут нагрузка спадает. "Ил" переходит в горизонтальный полет. Живем, значит?.. Но живем довольно хреново (простите, конечно!): хвостовое оперенье разбито, в фюзеляже две пробоины, переговорное устройство не работает. Поворачиваюсь к кабине летчика, тот что-то согнулся, но самолетом управляет, мотор работает, кажется, нормально. Коновалов поворачивается ко мне, показывает большой палец: мол, самочувствие отличное, самолет в порядке. Ничего себе отличное, ничего себе в порядке! Я вижу окровавленное лицо Коновалова, брызги крови попадают на стекло фонаря машины. Но все равно: живем! А раз живем, то и воевать должны продолжать! Поэтому бросаюсь к пулемету. Там, оказывается, задержка: разрыв гильзы. Задержку устраняю быстро, хотя пальцы и продолжают дрожать. Слежу за воздухом, ведь до нашего аэродрома еще далеко!

"Ил" несется низко над землей в сторону Балаклавы. Других самолетов нашей группы не видно. Коновалов поворачивает на север, прижимается к гряде гор. И тут я замечаю двух "мессершмиттов", идущих вдоль южного берега. Не нам ли вдогон? Да, самое время...

Теперь вижу и двух "яков", но они еще далеко, а "мессеры" уже перестраиваются для атаки. Не в тех мы теперь условиях, чтобы поджидать да прицеливаться, поэтому открываю упреждающий огонь. Первый "мессер" прекращает атаку и начинает набирать высоту. Тут его настигает "як" и сбивает. Второй "мессер" отворачивает в сторону и исчезает.

Коновалов слышал и как я стрелял, и "мессеров" видел, по маневрировать просто не мог: машина плохо слушалась его.

Это же было причиной того, что мы оказались в ущелье. Да, положение... Справа и слева горы, впереди гора, а развернуться невозможно. Вот уж действительно смерть гонится за нами по пятам. Но Коновалов - мастер, причем мастер высочайшего класса: на подбитом "иле" с минимально возможной скоростью все-таки набирает высоту и буквально в нескольких метрах от вершины горы переваливает ее. Теперь разворачивается влево и берет курс на север. А над нами, как бы подбадривая, барражирует пара "яков". Они сопровождают нас до Симферополя и только тогда уходят на свой аэродром.

Коновалов ведет машину в самом выгодном режиме, бережет горючее. Плавно снижаясь, летим в направлении нашего аэродрома. Наконец Тумай. Такое чувство, будто в отчий дом возвращаемся. Вижу родное, покрытое ровной зеленью поле, землянку командного пункта, самолеты на стоянках. У КП толпятся люди, видно машину с красным крестом. Дома, наконец-то мы дома!

Коновалов выпускает шасси и идет на посадку, но почему-то не садится, уходит на второй круг. Смотрю вниз и вижу, что левая часть знака "Т" завернута: это нам дают сигнал, что левое колесо не вышло. Коновалов заходит снова и знаками дает мне понять, чтобы я прыгал с парашютом. Ну уж нет, с меня на сегодня довольно, с парашютом мне еще прыгать не приходилось, и сейчас дебют я устраивать не буду, провались все пропадом, выживу - так выживу, погибну - так погибну. Коновалов, видимо, понимает мое состояние и показывает мне, что будет садиться на одно колесо.

Вот и земля. Изо всех сил вцепляюсь в борта машины. А самолет, пробежав немного, клонится все больше и больше влево и, задев консолью крыла за землю, разворачивается на 180 градусов. Только-то и всего! Тряхнуло, конечно, но что это рядом с тем, что сегодня уже пришлось пережить!

Выскакиваю из кабины и бросаюсь к летчику. Тот - ничего, хоть и отбросился устало к бронеспинке, и лицо в крови, но даже улыбается, смотрит на меня:

- Вот гады! Еще бы чуть-чуть - и оставаться Юрке и Вальке сиротами!

Юрка и Валька - дети Коновалова, о которых он часто и с удовольствием рассказывает. Ранение у него неопасное, но потеря крови сказывалась. Его пошатывало, а он уверял, что все это чепуха, что хорошо отделались и вообще жизнь прекрасна и замечательна.

К нам подкатила санитарная машина, чтобы отвезти Коновалова в санчасть, а он мягко, но уверенно отказался. Тогда его перевязали на месте. Подъехал на стартере командир полка. Коновалов, как положено, доложил, что батареи противника подавлены - задание выполнено, а сам он был атакован истребителями, при этом сбит один "фокке-вульф".

Я слушал доклад Коновалова и при этом смотрел на командира полка. И, честно говоря, удивлялся, думал, что же такое с ним произошло: вместо того чтобы прервать летчика, который едва-едва из лап смерти вырвался, он стоит, слушает, да еще улыбается во весь рот. А потом вдруг говорит:

- А что еще вы там натворили? Из штаба срочно требуют сообщить ваши фамилии!

Мы с Коноваловым переглянулись: ну что еще за новая напасть? Неужели какой криминал нашли в наших действиях? А командир, выдержав паузу, солидную паузу, словно специально нам нервы мотал, наконец добавил:

- Ваш бой наблюдали многие. И из штаба дивизии в том числе. И за все, что вы натворили, приказано вас... представить к наградам.

Ну и шуточки! Отличные шуточки, доложу я вам. За этот бой я был награжден вторым орденом Славы. И безо всякой скромности скажу - справедливо, по делу. Четыре раза маханула сегодня надо мной смерть косою, а я пулемета из рук не выпустил. И одолел. Да и вообще: не стесняюсь я своих орденов, хоть и наштамповали разных наград сегодня массу. Мои же солдатские ордена перестали штамповать в сорок пятом. Никто на них не глянет с ухмылкой. Другое дело, что потеряли сейчас ордена цену, было время, когда без ордена на улицу стыдно было выйти, словно без штанов. Как же, всем давали к очередному "летаю", а тебе не дали! Значит - в тюрьме сидел, никак не меньше. В других местах всем ордена и медали давали... Простите мне горькую эту иронию. Просто вспомнил я историю, когда оформлялся на работу в организацию (а дело было уже годах в шестидесятых), которой я тогда руководил, тоже один военный в отставке. Так вот, просматриваю я его анкету и вижу, что в графе "Государственные награды" написано скромно: "Десять медалей". И - все. Я потом познакомился с этим человеком близко: не шутник он был, не остроумец. Написал в анкете, как находил правильным. Врученные ему награды считал на штуки, на вес, можно сказать. И это тоже - форма проявления порядочности. Вот кладу я на ладонь свои солдатские ордена Славы, и с каждым годом они кажутся мне все тяжелее и тяжелее. В чем тут дело? Или, может быть, ослабла ладонь?..

7 мая 1944 года наши войска овладели ключевой позицией - Сапун-горой, где оборонялись немцы с яростью обреченных. Во время ее штурма прямым попаданием зенитного снаряда был сбит самолет лейтенанта Самаринского, стрелком у которого был сержант Гурьев, мой земляк, харьковчанин. Те, кто наблюдал это, сообщили, что из самолета кто-то выбросился с парашютом, но приземлился в расположении немцев.

На следующий день, после захвата наземными войсками соления Бартеньевка, была очищена от врага одна сторона Сонорной бухты, на левом фланге штурмом взята гора Киябащ, один из узлов немецкой обороны. Немцы пытались отбить гору, но наши войска отразили все атаки и, развивая наступление, заняли поселки Джаншиев и Шестая Верста.

А 8 мая погиб Семен Люльев, истребитель. Был он ведомым у Ивана Рубцова. Дело было так. Вражеские истребители пытались напасть на нашу группу "илов", но их отогнали. Люльева ранило осколком зенитного снаряда.

- Выходи из боя, - по радио приказал ему Рубцов. Но Семен ответил:

- Чувствую себя нормально. Буду драться. И дрался. Еще раз самолеты противника пытались напасть на нас, но истребители прикрытия не подпустили их близко. Завязался бой, одного "фокке-вульфа" сбили, другие бежали. Домой возвращались с победой. Но раненый Люльев, видимо, потерял в воздухе сознание и - погиб. Вернулись. Иван Рубцов, вцепившись пальцами в выгоревшие на солнце волосы, сидел около самолета и плакал. Семен Люльев был его другом.

Трудно дается победа, даже если она совсем-совсем близко. Ведь она не приходит сама. Мы знали, что добиваем противника, что он обречен. Но и фашисты оборонялись яростно. Что ж, если говорить откровенно, это вполне понятно: мы хотели лишить их жизни, а они стремились сохранить ее.

9 мая начался штурм города. При поддержке авиации войска ринулись на вражеские укрепления. Главное сопротивление немцы пытались оказать на рубеже старого Турецкого вала и таким образом обеспечить эвакуацию остатков своих войск.

Большое скопление вражеских войск наша авиация обнаружила на берегу бухты Казачьей. Лейтенант Шупик подвел группу "илов" к цели. Зенитки вели ураганный огонь, но орудия стояли на открытом месте, незамаскированные. Лейтенанты Кравченко и Казаков с ходу пошли на них в атаку и забросали бомбами. В это время другие самолеты, замкнув круг над целью, штурмовали пытавшихся уйти в море.

К вечеру город был освобожден, но враг держался еще в районе бухт Камышовой, Казачьей и на мысе Херсонес.

Помню, как на следующий день, 10 мая, мы вылетели в район бухты Камышовой. Я летел с Коноваловым, который вел группу. В порту и около него скопилось столько народу и техники, что каждая из бомб, которые Коновалов приказал сбросить с высоты 800 метров, достигала цели. Нас сильно обстреляли зенитки, но на аэродром мы вернулись без потерь. Но войны без потерь не бывает. Даже тогда, когда итог боя предрешен.

Группа Григория Шупика штурмовала врага в бухте Казачьей. На четвертом заходе в самолет Шупика попал зенитный снаряд и буквально разворотил фюзеляж, повреждены были маслосистема и рулевое управление. Стрелка Тимофея Глуздикова, находившегося в задней кабине, тяжело ранило. Казалось, самолет обречен: добить его в таком положении зениткам ничего не стоило. Но на выручку Шупику пришли сразу три экипажа. Беспрестанно пикируя на зенитные орудия, они заставили их замолчать и дали возможность Шупику выйти из опасной зоны.

Выйти-то он вышел, но самолет был почти неуправляем. Внизу - гористая местность, садиться нельзя, с парашютом не выпрыгнешь - в задней кабине тяжелораненый стрелок. Смазка в двигатель не поступает, заклинить его может каждую минуту. Но удача не оставила летчика: двигатель заклинило, когда он уже подлетел к Симферополю.

Шупик приземлился у дороги, да еще рядом с полевым госпиталем. Через несколько минут Глуздиков был уже на операционном столе, и врачам удалось спасти ему жизнь.

А Григорий Шупик на следующий день уже опять вел в бой группу. Вел добивать врагов.

Помню наш последний вылет в Крыму. Тогда я, конечно, не предполагал, что он окажется последним. Подлетели к месту, назначенному для штурмовки, но берег был пустынным. Невдалеке от него виднелся пароход, который, видимо, отошел еще ночью. Пустились за ним вдогонку. Но когда настигли, увидели необычную картину: палуба была усеяна людьми, махавшими нам белыми тряпками, кажется, даже простынями.

Самолеты стали в круг. Командир группы Ишмухамедов по радио доложил о непривычной ситуации. Последовал приказ:

- Судно не бомбить! Но и на запад не давать уходить. Сейчас подойдут наши торпедные катера.

Прошло несколько минут - и новый приказ:

- Капитан парохода радировал, что они сдаются в плен. Возвращайтесь на аэродром.

Мы повернули назад. Я видел, как, оставляя за собой пенный след, спешат к пароходу торпедные катера. Потом пароход развернулся и пошел обратно в Севастополь.

Пришлось нам бомбы сбрасывать в Черное море. Впервые вернулся на аэродром, не выпустив ни одной пули. Вот и все. Радостно? Да, конечно. Но и какая-то растерянность... Неясная тревога, пустота в душе... Не могу, не умею объяснить это состояние. Но те, кто воевал, надеюсь, поймут меня.

Буйно, ох как буйно цвели той весной в Крыму сады...

Я рассказал о штурме Севастополя то, что видел сам. А как видели, как оценивали ситуацию немцы? В книге Пикерта, которую я уже дважды цитировал, приводится доклад бывшего начальника штаба 17-й армии генерал-майора Риттера фон Ксиландера, который погиб в феврале 1945 года. Вот выдержки из этого доклада:

"...5 мая началась активная боевая деятельность противника с применением такого количества техники, что все, до того времени пережитое, не идет ни в какое сравнение.

..Из обещанного мы получили пополнение: два маршевых батальона (всего 1300 человек, 15 тяжелых противотанковых пушек, 10 мортир, 4 тяжелые полевые гаубицы, нисколько пехотных орудий и минометов), что даже частично не покрывало постоянно растущие потери.

Направление главного удара русских - на участке возвышенностей позиции "В" - Бельбек на севере. 400 орудий, большое количество реактивных установок, минометов - все это грохотало в течение 48 часов, а затем пошла в наступление 2-я гвардейская армия русских...

Утром 7 мая северный фронт был очень ослаблен и имел в резерве всего две роты. В это время противник начал наступление против 5-го армейского корпуса на участке от моря до Сапун-горы. Применение русской авиации было потрясающим... Защитники позиций были умертвлены прямо в их окопах и до середины дня вся позиция прорвана, кроме участка 186-го полка, но скоро и он был обойден с севера. Резервы таяли, как масло на солнце.

Положение во второй половине дня: на берегу потеряны тяжелые батареи. Хутор Карань занят противником. Затем прорыв до высоты с ветряком - седловина, которую удерживает 186-й пехотный полк. Танки противника здесь не прошли, на Сапун-горе незначительные боевые группы остатков 111-й пехотной дивизии... Положение тяжелейшее, и нет ни одной роты в резерве.

Положение 17-й армии: или на следующий день наблюдать прорыв противника в Севастополь, или снова создавать резервы за счет ликвидации северного фронта...

Утром 8 мая противник начал сильную артиллерийскую подготовку и применил множество штурмовой авиации. В южной части противник отбросил 73-ю пехотную дивизию. Но фронт здесь не был прорван. Один командир полка и командир саперного батальона этой дивизии погибли. Противник прошел через Сапун-гору и занял Николаевку...

Мы все еще не получали приказа об оставлении Крыма и не имели кораблей. Штаб армии принимает решение вести борьбу дальше и захватить снова Сапун-гору. Мы должны поставить на эту последнюю карту все, так как знаем, что в случае неудачи мы не сможем отвести остатки армии на Херсонес. Поэтому принимаем решение: снятые ночью части 50-й и 336-й пех. дивизий с южного берега Северной бухты бросить в направлении Сапун-горы.

9 мая в 2 ч. 15 м. армия получает приказ: "Фюрер разрешил оставить Крым". В развитие этого приказа принимается решение продолжать сопротивление южнее высоты с ветряком и позиций у Николаевки, то есть речь идет о выигрыше времени. Ведь на 3 мая в Севастополе находилось еще 70 000 человек.

В течение 9 мая возникла критическая ситуация: 73-я пех. дивизия отброшена, сопротивление на южном участке разрознено. Севернее контратакуют: полковник Беетц (бывший комендант Севастополя, а теперь командир 50-й пех. дивизии), а восточнее его - части генерала Гагемана, но их силы иссякают.

98-я пех. дивизия, которая оставила позиции у Инкермана, прорывается с востока. Во второй половине дня принимается решение: занять последние позиции у Херсонеса. Многие группы пехоты, артиллерии, зенитные батареи оказывают сопротивление противнику.

Остатки северных дивизий (50-я и 336-я пд) ведут бои с переправившимися через Северную бухту частями противника. Потери при этом значительные, командир дивизии Гагеман тяжело ранен, три командира полка убиты.

Город и гавани Севастополя оставлены.

На позиции Херсонеса вел бои 49-й горно-стрелковый корпус и отдельные батальоны 1-й румынской горно-стрелковой дивизии. Все отходящие и прорывавшиеся группы на этой позиции формировались в боевые группы.

Противник пытается прорвать позиции этой же ночью. При помощи всех средств воздействия удается позиции удерживать.

Артиллерия русских показывает свое превосходство. Мы имеем еще 120 артиллерийских стволов на позиции. Авиация и артиллерия противника подвергает разрушению последний аэродром на Херсонесе. На летном поле сотни воронок, но вечером взлетают наши последние 13 истребителей и уходят в направлении Румынии.

С прибытием первых морских переправочных средств появляется возможность эвакуировать морем штаб армии, 5-го армейского корпуса и последние штабы румын. Командующий армией и я оставались при 49-м горно-стрелковом корпусе, который имеет приказ отходить последним. Два корабля, которые способны погрузить 9000 человек, прибыли утром 10 мая и стоят на рейде. Корабли находятся вне прикрытия нашей зенитной артиллерии, грузят 3000 человек и уходят в направлении Констанцы, но их настигает авиация противника и топит. Прикрытие с воздуха нашими истребителями отсутствует.

10 мая продолжается отражение атак противника. Потри растут...

Армия имеет намерение, если удастся, ночью с 10 на 11 мая погрузиться на корабли. Количество сражающихся на последней позиции составляет еще 30 000 человек.

Командование Военно-Морского флота обещает, что ночью с 11 на 12 мая будет подано достаточное количество плавсредств для остатков армии. Предусматривается порядок подачи их к местам погрузки.

В течение 11 мая удается довести приказы до всех подразделений, несмотря на частые перерывы в связи. В 20 часов начался огневой налет противника со всех стволов по тылам и местам погрузки. Через некоторое время огонь был перенесен на передний край позиции и началось наступление на широком фронте, но атаки были отбиты. Тяжелые огневые налеты и атаки продолжались весь день 12 мая. Наконец начался последний день драмы.

Флот для эвакуации находится на рейде, но огневое воздействие противника нарушило связь. Командному пункту морского командования не удается организовать подачу судов к месту погрузки.

Поздно вечером прибывает командующий флотом, чтобы личным вмешательством оказать влияние: подать суда к местам погрузки. В темноте это удается только частично, и части войск ждут напрасно. Отдельные командиры барж, которые обычно брали по 250 человек, погружали до 700 человек. Если бы был порядок, вывод можно было бы осуществлять и дальше.

Теперь же свыше 10 000 человек находились в местах погрузки и напрасно ждали корабли.

Ужасно тяжелый исход. Следующей ночью еще прорывались скоростные катера, которые подбирали в море тех, кто ушел на подручных средствах..."

Немецкий генерал - педант. Когда читаешь написанное им, кажется, что не человек пишет, а робот какой-то. "Те отступили, те удерживали позиции, а кто-то ушел в море на подручных средствах..." Надо же уметь так излагать! Но обратите внимание на фразу: "Ужасно тяжелый исход". Все-таки даже в работе где-то дала сбой шестеренка, и плеснулась эта "неуставная" фраза. Кто-то в газете однажды горько пошутил: "Мы - самая читающая - между строк - страна". По-моему, читая доклад фашистского генерала, надо употребить это умение во благо. И тогда за этими кастрированными фразами услышишь стон тысяч людей, которых посылали на убой. Не человеческими жизнями вели счет фашистские генералы, а ротами, батальонами. А человеческая жизнь есть жизнь, хоть и одета она в фашистский мундир.

Конечно, это мои сегодняшние размышления, человека уже пожилого, много пожившего. Тогда для меня враг был - просто враг. И первая (да и последняя) реакция при виде его была одна: убить! Все правильно, была война.

Но ведь годы, отпущенные нам, даются не только для действий, но и для размышлений. А размышления заставляют переоценивать ценности. И понимаешь, к сожалению уже к старости, что высшая ценность есть жизнь человеческая. Вот такой мой сегодняшний взгляд на войну, когда я смотрю на нее с расстояния в десятки лет. А тогда... Тогда, естественно, взгляд был иным. Солдатским. И только.

Дальше