Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Крым. С того света, бывает, возвращаются

В середине зимы установилось некоторое затишье. Полк перебазировался на площадку у станицы Джигинской, ближе к Керченскому проливу. Тогда командир полка и вручал нам награды. Орден Славы III степени получили летчик Константин Атлеснов, воздушный стрелок Николай Петров и я. Это был мой первый орден за сбитые "мессершмитты".

Под походный клуб приспособили какой-то сарай, не то телятник, не то свинарник. Вместо стульев натащили лавок, ящиков. А все равно было торжественно, празднично. Все хлопали, поздравляли. И я тоже радовался от души.

В то время никого не надо было призывать: "фронтовики наденьте ордена!". Их носили с достоинством, многие даже в полет отправлялись с орденами на груди. А как же: они заработаны честно. И то, что деньги за них платили, пусть и очень скромные, было совершенно правильно. Когда в сорок седьмом этот порядок отменили, многие восприняли это как откровенно наплевательское отношение к себе: мол, когда воевали, нужны были, а теперь что же, на свалку отправляться? Но разве Сталина могло тогда интересовать хоть чье-то мнение?

После вручения ордена предложили мне написать статью для армейской газеты. Первые мои "литературные" труды имели такие заглавия - "Осмотрительность в воздухе" и "Устранение задержек в пулемете", и были они напечатаны под рубрикой "Из опыта воздушного стрелка".

10 января 1944 года Отдельная Приморская армия перешла в наступление на правом фланге вдоль побережья Азовского моря, чтобы и действиями на суше, и высадкой десанта с моря прорвать оборону противника, занять господствующие высоты. Обстановка на плацдарме часто и быстро менялась, и летчики должны были быть особенно внимательны.

Тамерлан Ишмухамедов, с которым я летал, водил группу на мыс Тархан. На северном склоне высоты десантники пустили серию ракет, указывая нам цели. Мы сделали несколько заходов и, израсходовав весь боезапас, вернулись домой.

Входим на КП для доклада, а командир полка встречает нас мрачнее тучи:

- Тамерлан! Сообщили, что твоя группа нанесла удар по своим!

И тут закрутилось! Из штаба армии выехала разбираться целая комиссия. Ишмухамедова от полетов отстранили. Да, невеселая получалась ситуация. Но мы же ясно видели серию ракет, выпущенную в направлении противника, сделали все как надо!

Оказалось, что наземные и авиационные начальники сами запутались. Они не получили сведений, что немцы выбили десантников с вершины и те закрепились на северном силоне. Увидев приближающиеся штурмовики, они дали серию ракет, и мы нанесли удар точно туда, куда нужно было.

После этого десантники снова овладели высотой. Отсюда и штабная путаница.

Ожесточенные бои продолжались. Немцы бросили на плацдарм авиацию и танки. Мы отражали их атаки. Погибли от огня зениток младший лейтенант Заливадный и воздушный стрелок Павлик. Потери удручающе действовали на нас, тем более что многие из погибших сделали всего по нескольку вылетов.

Был у нас воздушный стрелок Иван Гудзь, 1915 года рождения. Основательный такой мужчина, любящий во всем порядок. "Иван, дай ножик!" - попросит его кто-нибудь, а он, поглаживая финку с наборной рукояткой, солидно отвечает: "А свой куда дел? Потерял? Значит, и мой потеряешь. Ненадежный человек. Не дам".

Когда нас 14 января разбудили и мы еще одевались, Гудзь задумчиво сказал:

- Видел я во сне свою смерть, ребята. Убьют меня сегодня. Вы уж не обижайтесь на меня. И не жмот я вовсе, просто порядок люблю. Тебе, Петя, мой нож нравился? Возьми на память. Только родным сообщите, ладно?

- Полно чепуху говорить! - наперебой стали разубеждать мы его, но он только с сомнением качал головой.

В первом же боевом вылете в тот день самолет ведущего группы лейтенанта Тертычного, с которым воздушным стрелком летал Гудзь, врезался в зенитную батарею немцев. Это был их двадцать пятый вылет. 21 января такая же участь постигла экипаж младшего лейтенанта Толчанова и стрелка Крыленко. Обоим было по двадцать лет.

Шла таманская зима. С затяжными мелкими дождями, с непролазной грязью. Бывало, что и самолеты застревали в ней. Тогда техники и мотористы раскачивали их и под дружное "Раз-два, взяли!" буквально на плечах вытаскивали на старт.

Утром штурман полка Коновалов повел группу в район Катерлеза. Зенитки противника ведут ураганный огонь, такой, что самолет командира эскадрильи Бахтинова оказывается отрезанным от группы. Тогда его заместитель Гончаров, не раздумывая, направляет свой самолет на длинноствольные орудия, огнем из пушек и пулеметов "давит" их, но при выходе из атаки попадает под другие зенитки. Самолет медленно валится на крыло, входит в штопор и падает. Гончаров спас командира ценой своей жизни. Вместе с ним погиб и воздушный стрелок Курдаев.

В вещах Ивана Павловича Гончарова мы нашли конверт с надписью: "Вскрыть в случае моей гибели". И хотя в конверте оказалось письмо, адресованное жене, мы прочитали его. И сейчас считаю, что мы, однополчане, имели на это право. Вскоре это письмо было напечатано в армейской газете "Крылья Советов". Вот его текст:

"Дорогая Тасенька! Я отдал жизнь за Родину, за счастье Вили и твое, за будущее моего народа, и умер с именем Родины на устах.

Не грусти, моя родная, обо мне. Гордись своим мужем и скажи нашему сыну, пусть будет предан Родине, как его отец, пусть любит свой народ!..

Не ждал я смерти, но при встрече с нею мне не было страшно, ибо я знаю, что ты достойно воспитаешь сына...

Целую тебя и обнимаю крепко-крепко. Поцелуй же за меня сыночка и успокой его. Пусть знает Вили, что его отец был гвардеец, летчик-штурмовик, и погиб за него, за его счастье, за его будущее..."

Вот вроде бы простые, немудреные вовсе слова, но задумайтесь: кто и в каких обстоятельствах их написал! Кто-то рассказывал мне, что у многих приговоренных к смерти после объявления о том, что просьба о помиловании отклонена, нарушается координация движений, кто-то просто сходит с ума. Понимаю, что сравнение не слишком уместное, но другого просто не могу придумать. Так представьте же себе человека, написавшего такое письмо, уже с родными попрощавшегося, который почти ежедневно ходит в бой, сражается с врагом. И сражается не обреченно, а умело, профессионально. Где грань между фанатизмом и мужеством? Мог фанатик написать такое письмо? Думаю, что нет. Это письмо человека мужественного. А мужество и самообладание, как я думаю, у большинства качества отнюдь не врожденные. Их нужно воспитывать, развивать в себе. И то, что журналисты армейской газеты решили опубликовать это письмо, делает им честь, хорошие они были пропагандисты, хорошие психологи, профессионалы, одним словом. А это слово многое значит, много весит.

А вот пример "агитации наоборот", хотя я уверен, что человек, сделавший это, руководствовался самыми благими, может быть, самыми благороднейшими намерениями. Оборудовали у нас в полку стенд "Вечная память героям!", поместили на нем фамилии погибших, и Гончаров был в этом списке двадцатым. Кто-то из ребят, обладающих, как говорится, кладбищенским чувством юмора, приписал цифры 21, 22, 23 и так далее, а рядом знаки вопроса: кто, мои, следующий?

Парторг полка Капцов сорвал лист ватмана и отнес его командиру. Тот только плюнул:

- Вот уж поистине: заставь дурака богу молиться... Погибшим, конечно, вечная память, но и о живых думать надо! Прекратить такую агитацию раз и навсегда!

Казалось бы, публикация письма Гончарова и стенд "Вечная память героям!" - явления чуть ли не одного порядка. А если вдуматься - разница между ними гигантская. Но это - если вдуматься, а сейчас именно время думать. Вот, собственно, и все по этому поводу.

Нет, еще не все. Это только так в кино бывало: мол, летчики и стрелки единственно чем занимаются, так это боевым опытом делятся. Не без глаз же мы были, и, естественно, у многих возникали сомнения: почему мы наносим удары растопыренными пальцами, а не кулаком? Посылаем отдельные малочисленные группы самолетов и несем при этом большие потери? В воздухе мы теперь превосходим немцев, это и ежу ясно, так, значит, необходимы массированные, хорошо согласованные удары и на земле, и с воздуха. Чтобы прийти к таким выводам, не требовалось носить на погонах генеральские звезды, достаточно было лейтенантских, а то и сержантских лычек. Вели мы разговоры об этом, но обязательно находился кто-то, произносивший фразу, которую, будь моя воля, я бы запретил произносить под страхом смертной казни, столько вреда, столько непролазной глупости из-за нее, - "Начальству виднее!".

Лишь при штурме Севастополя мы воочию увидели настоящее авиационное наступление и четкое взаимодействие всех видов авиации и наземных войск. Долго же мы учились!

Примерно в это же время на нашем аэродроме произошло чудо. Да, именно чудо, по-другому и не скажешь. Сел однажды на летное поле По-2, из него вылез человек и, опираясь на палку, побрел в сторону КП. Долго не верили мы собственным глазам, а когда не верить было уже невозможно, бросились к нему с криками:

- Петя! Откидач! Да ты живой!

Когда наобнимались, нахлопались по спине и по плечам, начались, естественно, расспросы. Вот какой была история Петра Откидача, одновременно и удивительная, и, в общем-то, типичная.

Летом сорок второго года летел он в замыкающем звене. Атакой сверху "мессы" отвлекли внимание, а в это время другая группа снизу атаковала его самолет. Откидача ранило в ноги и шею, а самолет потерял управление, начал на дать. С большим трудом Откидачу удалось выброситься с парашютом, а когда он приземлился, от сильной боли потерял сознание.

Очнулся - надутый парашют тащит его по земле. Ремня с пистолетом нет, видимо, расстегнулся или разорвался в воздухе, нога неестественно вывернута, и боль в ней адская. А немцы уже рядом, катят на мотоциклах. Едва успел засыпать землей в ямке партбилет и удостоверение личности. Схватили...

Как ни странно, немцы оказали ему медицинскую помощь, на носилках отнесли на допрос. Офицер через переводчика стал допытываться, с каких аэродромов летал Откидач. Тот назвал ворошиловградский и варваровский. Эти площадки фашисты и так знали, скрывать было бессмысленно. Но вот об аэродроме в Гречишкино не сказал ни слова. (Подтвердить это мог каждый из нас, ведь бомбить Гречишкино немцы начали месяц спустя после того, как Откидач попал в плен. Даже такое косвенное подтверждение того, что в плену человек вел себя достойно, не стал предателем, было очень важным. В то время - особенно. Но вы это и без меня по теперешним газетным и журнальным публикациям знаете.) Потом появился немецкий летчик, сбивший Откидача, долго смотрел на него и, не сказав ни слова, вышел.

Петр оказался в лазарете, где наши же пленные врачи ампутировали ему ногу. В то время немцы отпускали еще инвалидов, если их дом находился на оккупированной территории. Добрался Откидач до Полтавы в октябре 1942 года. Здесь открылась рана, пришлось перенести еще одну операцию. Потом установил связи с подпольщиками, помогал им устраивать диверсии на Южном вокзале. А это - тот же фронт. Сражались, гибли.

Когда наши части освободили Полтаву, Откидач радовался вместе со всеми, но в то же время понимал, что положение у него отчаянное: инвалид, без документов, кто ему поверит? И решил Петр обратиться к летчикам: кто лучше поймет боевого товарища, пусть даже и бывшего? Опытным глазом определил, что в одном из домов - штаб большой авиационной части, и отправился туда. Принял его один из крупных начальников. И принял, наверное, просто от удивления: еще бы, человек утверждает, что с того света вернулся. Откидач без утайки поведал ему свою историю, и о том, что ему теперь придется доказывать, что он именно тот и есть, за кого себя выдает, тоже. Подтвердить это могут только в той части, где он служил. А где она, Откидач, естественно, понятия не имеет. Допрос, который произвел начальник, был очень кратким. Он спросил: "Как отчество твоего командира полка?" Откидач ответил. Начальник изумился:

- Точно, знаешь. Сейчас как раз идет транспортный самолет в 4-ю армию, я скажу, чтоб тебя отправили. А там сам разыскивай...

Крупно повезло Откидачу, что встретился ему начальник, так убежденный в своих следовательских талантах. Но на этом его везение не кончилось. Стоило самолету приземлиться у нас, к Откидачу бросился наш инженер полка, обнял, расцеловал. Дальше дело пошло уже проще. И вот Откидач навещает боевых друзей... Такая вот история. Да мало ли таких, выслушивая которые, столько слез пролили наши женщины по городам, селам и самым неприметным деревням. Господи, какая великая цена тем слезам...

16 марта - опять тяжелый день. Погибли еще два наших экипажа: командир эскадрильи Агарков с воздушным стрелком Ткачевым и летчик Зотов со стрелком Багарашвили. Вечером у нас было партийное собрание. Перед его началом память погибших товарищей почтили минутой молчания.

Полк перелетел на аэродром возле хутора Трактовый. Теперь мы базировались вместе с 7-м гвардейским и поддерживали наши войска на плацдарме восточнее Керчи.

В "Крыльях Советов" напечатали передовую статью "Воспитание воздушного стрелка", где много добрых слов было сказано и обо мне. Командир полка, прочитав статью, явно остался доволен.

- Кроме тебя и Петрова фашистов сбивали уже Марченко, Бескровный, Мордовцев, - сказал он. - Если дело так и дальше пойдет, полк еще и истребительным придется именовать!

Поступили к нам новые авиабомбы. Вес их всего полтора килограмма. Весь секрет новинки заключался в кумулятивном (направленном) действии заряда, горящего при очень высокой температуре.

- Вот глядите, - объяснял нам инженер по вооружению, - струя раскаленных газов, сфокусированная внутренним рефлектором - специальной выточкой в заряде бомбы, прожигает броню танка. Как газосварочная горелка действует, надеюсь, все знают? Так она тоже своим пламенем режет толстые листы металла. Бомбу эту и можно сравнить с горелкой, только струя раскаленных газов у бомбы, конечно, много мощнее пламени газовой горелки. В самолет таких штучек можно загрузить до двух сотен. Вываливаются они сразу и накрывают танки. Вероятность попадания, как сами понимаете, очень велика. А одной такой бомбы для "тигра" достаточно. Поняли?

Конечно, поняли. Что тут сложного? Вот понять, куда подевались наши самолеты и танки в начале войны, действительно было трудно. А как пользоваться совершенным, мощным оружием - это ж понимать одно удовольствие.

Приморская армия и флот готовились к полному освобождению Крыма. Все чаще речь заходила об этом крае. Константин Атлеснов, высокий, стройный блондин, прекрасный летчик, бывал здесь до войны. Он говорил:

- Эх, ребята, вы видите Крым только в дыму разрывов! А я его совсем другим видел: представляете, теплая волна набегает на берег, усеянный ракушками, и не спеша так уходит назад... А краски какие! Нигде таких не встретишь. А воздух! Каких в нем только запахов нет: и ковылем пахнет, и полынью, и морем... Ах, какой это край, ребята!

Мы согласно кивали, хотя нам казалось, что, кроме запаха бензина и раскаленного металла, уже и не осталось на земле других запахов.

Наконец 8 апреля 1944 года войска 4-го Украинского фронта, штурмом взяв Перекоп и, прорвав оборону немцев, устремились в Крым.

Передовые отряды Отдельной Приморской армии тоже пошли в наступление, и к утру 11 апреля Керчь была освобождена. Враг отступал.

"Враг отступал". Как легко это написать на бумаге, и как долго мы ждали этого часа, стремились к нему. Жалею тех, кто никогда не испытал этого чувства победы, от которого, кажется, чуть кружится голова и приходит уверенность, что сейчас, именно сейчас тебе удастся все, чего захочешь.

Нашему полку была поставлена задача уничтожить на станции Салын железнодорожные эшелоны, на которые грузятся отступающие немцы.

Группу самолетов повел Виктор Казаков. Она настигла уже тронувшийся эшелон, удачно сбросила бомбы и проштурмовала его. Пылали вагоны, во все стороны разбегались солдаты, а мы стреляли по ним из пушек и пулеметов. Не отставали от нас и истребители прикрытия - тоже вели огонь. Враг бежит, враг в панике! Такого я еще не видел. За всю войну!

При выходе из атаки после штурмовки (в тот раз я летал с командиром полка) вдруг увидел счетверенную установку эрликонов, стреляющую по нашим самолетам. И как ее никто в азарте не заметил! Всаживаю в нее длиннющую очередь из своего крупнокалиберного. Огонь сразу же прекратился.

Возвратились на аэродром, а через полчаса - снова на взлет. Проскочили над Керчью. Дороги забиты горящей техникой. Зенитки не стреляют, немецкие истребители как испарились. Сбрасываем осколочные бомбы, пускаем эрэсы, стреляем из бортового оружия.

Домой летим на бреющем. Пехотинцы внизу машут нам руками, подбрасывают вверх каски, пилотки. Летчики покачивают крыльями. Хоть так приветствуем друг друга, если не можем обняться!

За день сделали несколько боевых вылетов, а об усталости никто и не вспомнил. Главное теперь - не дать противнику оторваться от наших войск и закрепиться в Севастополе.

А на следующий день теряем бесстрашный экипаж: летчика Атлеснова и воздушного стрелка Рогозу.

- Штурмовали мы противника, - рассказывал воздушный стрелок Паршиков, - и зенитки не стреляли, не было их. Вдруг вижу: самолет Атлеснова перевернулся, упал кабиной вниз. Только одно могу предположить: какая-нибудь шальная пуля. Уж больно низко мы шли...

Горевали все, но больше всех - механик Федор Моисеенко. Бродил как неприкаянный по аэродрому в распахнутой куртке. Кто-то пытался остановить его, сказать утешительные слова, но Моисеенко молча махал рукой и брел дальше. Наверное, тем, кто не воевал, может показаться странной такая привязанность механика к летчику: один летает, а другой обслуживает его самолет, вот и все, откуда же тут взяться дружбе? Это так, да не так. Хоть один действительно на земле, а другой в воздухе, тем не менее они - один экипаж, командир которого - летчик. Но жизнь летчика так часто зависела от механика, от его профессионализма, добросовестности, честности! А летчик, как правило, доверял механику почти что безоглядно. Кому можно так свою жизнь доверить? Разве что отцу родному. Так как же тут не появиться не просто привязанности, а очень большой человеческой близости?

В боях за Керчь только наш гвардейский 43-й штурмовой авиаполк потерял тридцать человек. Большие потери были и в других полках дивизии. Поэтому ветераны 230-й Кубанской штурмовой авиадивизии после войны и соорудили здесь памятник своим павшим боевым товарищам.

Об этом памятнике уже немало написано и сказано, но и я не могу не добавить хоть несколько слов.

Дело было так. Собрался в Москве совет ветеранов и решил к 20-летию Победы установить памятник нашим погибшим товарищам. Так и сказали: если не мы это сделаем, то кто? Откуда взять деньги на памятник? Да оттуда же, откуда издавна собирали деньги на памятники на Руси: жертвовали ветераны, члены семей погибших, жители Керчи. Кстати, объясню, почему появилась идея установить памятник именно в Керчи. Летчики гибли в разных местах, и могил у них чаще всего не было. Но потерь было больше всего в боях над Крымом, самыми кровопролитными они для нас оказались. Так и определилось место для памятника - Керчь. Тем более что городские власти от души нашу идею поддержали и пообещали всяческую помощь. И слово свое сдержали. Но от кого какая помощь - мы особенно не считались. Ведь дело-то святое, общее. Бесплатно работал художник. Помню, ходили мы в Моссовет "выбивать" дефицитный черный мрамор, светильники. Начальник, от которого это зависело, только вздохнул: "Разумеется, это категорически запрещено, но разве я имею право вам отказать?" - и сразу же подписал нужную бумагу. На открытие съехались ветераны, родственники погибших. Человек пятьсот, а может, и больше. Никакая гостиница, разумеется, столько народу вместить не могла. Выделили специально под проживание профилакторий одного предприятия.

Открыли памятник. Установили в нише капсулу со списком погибших и обращением к грядущим поколениям - на ней надпись: "Вскрыть в 2000 году". Потом на фабрике-кухне (какой ресторан может столько народу принять?) помянули погибших. Все, как говорится, по-людски, по традиции. Традиции надо чтить, потому что без них теряет человек нравственный стержень, и тогда кто угодно лепи из него что угодно. Но это - так, к слову.

13 апреля 1944 года линия фронта проходила уже далеко за Феодосией. Летчики делали все, чтобы нанести максимальный урон отступающим частям врага.

Группа комэска Евгения Ежова летела вдоль дороги в правом пеленге. Вдали показалась пыль: это шли автомашины удиравшего противника. Огромное количество машин. Ежов, зная, что неподалеку наши танки, решил если уж не разгромить (на это боеприпасов не хватит), то хотя бы остановить колонну. Ударами с двух самолетов была разрушена дорога впереди колонны. Создалась пробка, машины начали сбиваться в кучу. Развернувшись, группа нанесла штурмовой удар с бреющего полета. В это время другая группа, возглавляемая Тихоном Кучерябой, не обнаружив в указанном районе противника, шла на юг и тоже "напала" на скопление вражеских автомашин. Сбросив бомбы на зенитные батареи, прикрывавшие отход гитлеровцев, группа ударила по основной колонне. Разгром был полный!

Отдельная Приморская армия действовала так стремительно, а партизаны - так активно, что немцы не смогли, отступая, разрушить дворцы на Черноморском побережье. Жаль только, что не побывать в них Косте Атлеснову. Как и майору Хвостову, исполнявшему обязанности командира истребительного полка. В его эскадрилье 446-го истребительного я был оружейником. О его гибели рассказал нам Александр Журавлев, замполит:

- Андрей Олимпиевич вылетел во главе четверки. С ним были Истрашкин, Рубцов, Сонюшкин. При подходе к Судаку увидели отступающих немцев. Они сгрудились у переправы через небольшую горную речку. Хвостов дал команду: "В атаку!" Удар был точным, бомбы рвались в гуще врагов. Но тут ударили эрликоны. Иван Рубцов увидел, что самолет Хвостова круто полез вверх, а потом свалился на левое крыло и начал падать. "Прощайте..." - последний раз услышали по радио друзья голос командира, а его истребитель устремился на переправу. Столб памяти поднялся высоко над землей. Скажете, что я слишком красиво говорю? Но о подвиге и надо говорить красиво!

К 20 апреля враг занял заранее подготовленные позиции под Севастополем и перешел к обороне. Нам же нужно было подтянуть тылы, перегруппировать войска для штурма.

Немцы построили многополосные оборонительные сооружения, опиравшиеся на цепи больших и малых возвышенностей, полукольцом опоясывающих город. На этих высотах в 1941 - 1942 годах сражались воины Красной Армии и моряки Черноморского флота, фашисты еще сильнее укрепили в инженерном отношении все линии обороны под Севастополем и до предела насытили их огневыми средствами. Сапун-гора была превращена в настоящую крепость.

Наш полк перелетел на аэродром Тумай, севернее Симферополя. Оттуда мы наносили удары по врагу, поддерживали наступающую пехоту. А что же в это время делали немцы? Ведь положение у них было тупиковое. Осознавали ли они это?

Помните, я цитировал книгу командира зенитной дивизии люфтваффе Пикерта? Вот что он пишет об этой ситуации. Командование 17-й армии понимало: удержать Севастополь невозможно. Поэтому 28 апреля генерал-полковник Енеке вылетел в ставку Гитлера. Оттуда он уже не вернулся. Командующим 17-и армией был назначен бывший командир 5-го армейского корпуса генерал от инфантерии Альмендингер. Отозвали из Севастополя и командира 49-го горнострелкового корпуса генерала Конрада. Поступил приказ Гитлера: удерживать Севастополь до последней возможности. Тогда в городе, по данным Пикерта, находилось еще не меньше 70 тысяч немцев. А вот данные по его дивизии на 24 апреля. 1944 года: "Несмотря на большие потери в личном составе и в орудиях при отступлении от Керчи и Перекопа, в дивизии насчитывалось по прибытии в Севастополь 18 батарей зенитной артиллерии крупного калибра, 18 батарей орудий среднего калибра (37 мм), не считая эрликонов. Личного состава в дивизий: 250 офицеров, 7400 рядовых и унтер-офицеров".

Как видите, враг был еще силен, и зениток в наши самолеты было нацелено немало. Откровенно скажу: страшно летать меж разрывов зенитных снарядов. Только струсить - еще страшнее.

Однажды из штаба дивизии позвонили на наш КП и сообщили: "Ваша группа произвела всего лишь один штурмовой заход на позиции противника. В результате наши пехотинцы не смогли продвинуться ни на шаг". Объясню, чтобы было понятней читателям: главной задачей штурмовиков в то время была поддержка пехоты, которой доставалось больше всех.

Чувствовалось, что командир в ярости, но он подчеркнуто спокойным тоном потребовал объяснений от командира группы капитана Шкребы. Тот, на мой взгляд, довольно убедительно объяснил, что во время штурмовки над его группой прошли наши бомбардировщики, которые, как ему показалось, заходили на ту же цель. Шкреба побоялся, что "илы" попадут под их бомбы. Остальные летчики и воздушные стрелки молчали.

Соколов принял решение:

- Начальник штаба! Передайте в штаб дивизии: я поведу эту же группу сам.

Через полчаса летчики взяли курс на Севастополь. На этот раз они сделали семь заходов на цель. Я старательно наблюдал за воздухом, но и это не помешало мне увидеть, как раз за разом рвутся бомбы и эрэсы среди вражеских орудий, видел я, как взорвался и склад боеприпасов. Только категорический приказ командира дивизии заставил Соколова дать команду выходить из боя. Туда уже подходила другая группа "илов".

Хороший урок дал летчикам Соколов? Недаром его называли "батей", хотя, как я уже писал, был он всего лет на десять старше нас. Такие вот дела.

Дальше