Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Глава, заключенная в скобки. Чужие воспоминания

Я уже писал, что гвардейцами мы стали как бы по наследству. Тех, кто воевал в 590-м полку, оставалось мало. Но уже поэтому, стоило кому-нибудь из них приняться за воспоминания, вокруг образовывался кружок слушателей. Хотя и сами видели немало, и лиха хлебнули, и опыта хватало, слушали внимательно, не перебивая, не влезая с репликами и шутками, как бывало при обычном "трепе". Ибо был это не "треп", не веселая болтовня, а рассказы о самом главном. Ведь у каждого есть в жизни несколько событий, о которых отец, например, обязательно расскажет сыну, а друг - другу. Глупо было бы слушателю при этом перебивать или хихикать, тем более когда речь идет о деле кровавом - о войне.

Рассказы многих летчиков из бывшего 590-го я слышал не раз, и многие врезались мне в память. Мне очень хочется их воспроизвести, хотя я и знаю от людей сведущих, что не дело в свои мемуары вставлять чужие воспоминания. Только какие же они чужие, воспоминания летчиков родного мне полка? Но для тех, кто считает, что делать это я не вправе, специально эту главу называю "Главой в скобках", не интересно - не читайте.

Особенно много рассказывали о Георгии Устинове, и, надо отдать должное, рассказать было о чем.

В октябре 1941 года враг приближался к Таганрогу. Летчики полка получили задание найти и разрушить переправу через реку Миус, но пока это им никак не удавалось.

Однажды утром самолет Устинова оказался неготовым к вылету, и, пока техники "подчищали хвосты", группа уже вылетела. В то время существовал приказ: ни в коем случае не вылетать на боевое задание в одиночку. Однако Георгий этот приказ нарушил не раздумывая и взлетел пряма со стоянки, надеясь догнать эскадрилью. Не удалось.

Тогда он решил наведаться туда, где во время прошлого вылета заметил несколько автомашин-фургонов, а около них - копошащихся немцев. Летел он вдоль реки и вдруг увидел тонкую ленточку понтонной переправы, а на западном берегу Миуса много стогов, которых, как ему помнилось, раньше не было.

Устинов решил атаковать с ходу, спикировал и сбросил бомбы на переправу, потом с переворотом устремился на стог, стреляя из пулеметов. Стог загорелся, а когда Георгий начал обстреливать второй, немцы открыли по нему сильный огонь из эрликонов. Из-под стогов стали выползать танки и бронемашины. Самолет Устинова буквально изрешетили, но главное было сделано: переправа разрушена.

Возвращался Устинов на бреющем, а в голове свербила мысль: что ему будет за нарушение приказа?

Когда Устинов приземлился и пошел докладывать командиру полка, тот, прихрамывая (несколько дней назад был ранен в ногу), двинулся ему навстречу, крепко обнял и сказал:

- Спасибо, сынок! Мне с НП уже доложили! А приказ насчет запрета одиночных вылетов... Будем считать, что для тебя я его специально отменил. Но только на этот раз!

Рассказывали еще об одном случае, иллюстрирующем давнюю-давнюю мудрость; все тайное становится явным.

Видимо, она настолько давняя, что проверяют ее правильность чуть ли не ежедневно. Так было и на тот раз.

В конце октября Устинов повел пятерку самолетов на штурмовку в один район, а младший лейтенант Семенов - к другой. Вечером обоих ведущих вызывают в штаб дивизии вместе с командиром полка и сообщают, что наши самолеты нанесли удар по своим войскам в районе села Хопры. Понятно, что это трагическая, но случайность. Но и в случайности нужно сознаться. Кто нанес удар? Семенов и Устинов в один голос ответили: "Не я!" Командир полка начал было грозить расстрелом, но командир дивизии, словно что-то зная, сказал: "Подожди, еще разберемся!"

На следующий день снова вылетели на штурмовку. Старший лейтенант Шевцов повел группу именно в район села Хопры. Среди летчиков был и Устинов. При штурмовке в самолет Устинова попал снаряд, машина загорелась, пришлось садиться в болото. Летчик остался жив, с трудом вылез из самолета и стал пробираться к своим. Неожиданно навстречу ему вышли трое в комбинезонах. Приняв их за немцев, Устинов выхватил пистолет, но, услышав выражения, которые можно произнести только по-русски, от радости даже и пистолет выронил.

Оказывается, встретили его солдаты с нашего бронепоезда, стоявшего на станции Хопры. Они рассказали ему, что вчера наша авиагруппа нанесла удар по своим, и в доказательство дали ему стабилизатор бомбы АО-25, который Устинов и принес на аэродром.

Так стало ясно, что удар по своим нанесла группа Семенова, которая в тот раз применяла именно бомбы АО-25, у Устинова были другие. Но Семенову повезло, было не до него, отделался обычным взысканием, благо ни погибших, ни раненых не было.

Да, вот на что еще хотел обратить внимание: в рассказах, которые мы слушали, часто поминались имена погибших летчиков: капитана Павла Александровича Янина, сержанта Ивана Михайловича Малышева, сержанта Михаила Устиновича Лазарева, младшего лейтенанта Тимофея Сергеевича Евдокимова. Может быть, подсознательно, а может быть, и нарочно рассказывающие стремились, чтобы слушатели запомнили эти имена. Я - запомнил. Запомните и вы. Ведь у летчиков чаще всего во время войны могил не было. Ни на фанерной звездочке, ни на мраморной плите имен не писали...

Те два рассказа об Устинове, которые вы прочитали, я услышал от других, а вот что рассказывал сам Георгий:

- Был это мой двадцать шестой боевой вылет. Увлекся я тогда штурмовкой и один в результате остался. И тут набросились на меня шесть Ме-109. Один против шести! Минут пятнадцать крутили карусель над Азовом. Что было потом, помню смутно. Позже моряки рассказывали, что один "месс" подошел ко мне очень близко и врезал очередь. Самолет мой задымил, а потом взорвался. Меня выбросило в воздух, ранило, но парашют я все-таки раскрыл. Пытались немцы меня расстрелять в воздухе, но появились наши истребители, отогнали их. Спустился я на одной лямке, вторая сгорела. Да и сам погиб бы, да меховой комбинезон от огня спас.

Лежу в санчасти. Настроение паршивое. Знаю, что за два дня погибли четыре сержанта молодых: Петр Иванович Алабов, Семен Алексеевич Матвеев, Василий Дмитриевич Зязин и Николай Андреевич Голубев.

А тут меня командир вызывает. Говорит: к нам пополнение прибыло, так, мол, иди и расскажи о нашей боевой работе. Я - отказываться: оратор плохой, да и лицо обгорелое, чего ребят заранее пугать? Тут командир посуровел:

- Вот именно потому тебя и посылаю, пусть знают, что не на танцы прибыли, а на войну, пусть правду знают! Пришлось идти.

Ребята, правда, как увидели мою карточку, прижались друг к другу, как котята, но слушали внимательно. И летали потом на задания, как все. Прав, значит, оказался командир. Нельзя правду прятать.

Часто темой разговоров становилась взаимопомощь летчиков, да не просто в бою, а в ситуациях экстремальных. Вот два случая, о которых я услышал.

В ноябре сорок первого на разведку в район Ростова-на-Дону вылетела пара И-15: младший лейтенант Николай Дворский и сержант Иван Кузнецов. Самолет Дворского подожгли, и ему пришлось сесть на фюзеляж. Кузнецов, не раздумывая, выпустил шасси и сел рядом. Но кабина-то одноместная, куда деваться Дворскому? Раздумывать некогда: закинул он одну ногу в кабину, руками за стойку уцепился. Так и взлетели, уже под огнем фашистов. На аэродроме заждались возвращения товарищей. Вдруг видят: летит самолет, но какой-то странный - с выпущенным шасси и горбом на фюзеляже. С ходу по прямой самолет идет на посадку. Так Иван Кузнецов спас своего командира звена. За это он получил орден Ленина, а Дворский - медаль "За отвагу".

Аналогичный случай чуть позже произошел с младшими лейтенантами Плаханем и Слизкоухом. Плахань посадил свой И-16 рядом с подбитым самолетом Слизкоуха и предлагал ему улететь вместе с ним. Причем предлагал лететь в кабине, а сам собирался держаться за стойку центроплана. Слизкоух, растерявшись, только отрицательно мотал головой. Плахань улетел один.

Когда Ростов освободили, аэродром, на котором базировался полк, оказался невдалеке от того места, где подбили Слизкоуха. Ребята ходили туда. Рядом с обгоревшим самолетом лежал раздетый и исколотый штыками труп летчика.

При разгроме немецкого узла связи погиб заместитель командира эскадрильи младший лейтенант Иван Архипович Ягодов.

Летчики гибли в боях, но случалось и так, что те, кого считали погибшими, оказывались живы. Однажды в марте сорок второго пошли бомбить и. штурмовать немцев три группы самолетов И-16 и И-153. При подходе к цели их атаковали "мессершмитты". На самолет сержанта Николая Гундобина набросились сразу три "месса". Одного он сбил и лобовой атаке, а два других подожгли самолет Гундобина. Несмотря на карусель боя, многие видели, как самолет Гундобина начал стремительно падать и врезался в землю. Вернувшись на аэродром, так и доложили: погиб смертью храбрых.

Проходит несколько дней, и Устинову, который в то время оставался за командира эскадрильи, какая-то девушка приносит записку: "Тов. к-р, лежу в ППГ-1 в Ростове, сильные ожоги, но чувствую себя хорошо. Николай".

Сели они с комиссаром эскадрильи Сеньковским на полуторку, поехали. Нашли госпиталь, сестра ввела их в палату. Там лежат четверо. Трое не из их полка, а четвертый... Хоть и бинтами весь укутан, но видно, что лицо черное, обгорелое, и руки, и ноги... Гундобин! Едва узнали.

Оказалось, что, когда самолет Гундобина подожгли, он хотел выпрыгнуть с парашютом, но внизу были наши наступающие войска. К тому же он не успел сбросить бомбы. И тогда Гундобин повел горящий самолет на врага, сбросил бомбы на фашистов. Потерял сознание от ожогов. Самолет упал на землю, и летчика выбросило из кабины. Он пришел в себя и лишь отполз от горящей машины, как она взорвалась. Его подобрали наши пехотинцы и отправили в госпиталь. Наградили Гундобина орденом Ленина.

Во время оборонительных боев в мае - июне 1942 года летчики 590-го полка часто летали до изнеможения. Не раз случалось так, что после возвращения с боевого задания

Летчик без посторонней помощи не мог выбраться из кабины, сказывались ранения и перенапряжение. И тогда, несмотря на всю сложность положения, пусть и на короткий срок, но их отстраняли от полетов...

Еще после освобождения Ростова в 1941 году на одном из полевых аэродромов мы захватили несколько исправных немецких самолетов Ме-109. Командование приняло решение: обучить группу летчиков летать на этих истребителях, чтобы как следует узнать их сильные и слабые стороны. Эту спецгруппу возглавил майор Телегин, командовавший тогда 590-м полком, а полком стал командовать майор Соколов.

В составе группы был и заместитель командира эскадрильи вашего полка Виктор Попов (надо сказать, что был в ней и Александр Иванович Покрышкин, в будущем трижды Герой Советского Союза). Виктор Попов быстро освоил "мессершмитт", совершал на нем полеты на разведку, добывал ценные сведения.

Как-то раз, возвращаясь на Ме-109 с боевого задания, он совершил вынужденную посадку. Обычно Попов перелетал линию фронта на большой высоте, часто - в облаках. На этот раз мотор начал давать перебои над территорией, занятой противником. Пришлось планировать. Немцы, наверное, подумали, что их самолет заблудился, и открыли предупредительный огонь, затем, увидев, что самолет летит на восток, - огонь на поражение. Попову все-таки удалось посадить машину на нашей территории. Но случилось так, что его тут же окружила толпа женщин и подростков, вооруженных кто чем мог. Когда же они услышали, что летчик говорит по-русски, то решили не ждать военных и покончить с предателем самим.

Пришлось Попову выдумать мало-мальски убедительную историю о том, что его сбили фашисты, он попал в плен, но там ему удалось захватить немецкий самолет. Ему не очень поверили, но самосуд отложили. Вскоре прискакавшие кавалеристы отвезли Попова сначала в свой штаб, а потом и на аэродром.

С тех пор Попов снова стал летать на И-15. 25 июля 1942 года капитан Виктор Алексеевич Попов погиб в неравном бою с "мессершмиттами".

Конечно, я передал далеко не все из того, что рассказывали об истории полка его ветераны. Лишь то, что запомнилось, врезалось в память. Но вы, наверное, обратили внимание на то, что рассказывали, как правило, о примерах беззаветного героизма, даже отчаянности. Защищать Родину даже ценой собственной жизни - никаких сомнений у нас в этом не было и быть не могло. Зачем жизнь, если Родины не будет!

Изменилось ли что-либо в моих убеждениях за прошедшие годы? Разумеется, нет. Я считаю себя преданным патриотом. Только что такое патриотизм? Нельзя отождествлять его со слепой верой. Только трезвый взгляд на происходящее, анализ этого происходящего формирует истинный патриотизм.

А вот во время войны у нас было, пожалуй, больше слепой веры, чем серьезного анализа. Психологически это легко объяснимо - ну сколько нам было лет? Восемнадцать - двадцать! А вот где были те, для кого трезвый анализ и расчет были профессией.

Наши летчики отважно шли в бой, отдавая в этом бою свою жизнь. Что еще они могли отдать, более дорогое? И в этом их высшая правота, вечная память им!

Но воюют не только отвагой. Нужна техника, нужна отработанная тактика, нужна система обучения. Что делали то, от кого зависело все это?

Сейчас всем известно, что к началу войны наш самолетный парк состоял в основном из устаревших, с ограниченным летным ресурсом машин. Да и то многие из них были потеряны прямо на аэродромах от бомбовых и штурмовых ударов вражеской авиации.

А ведь уже в 1937 году немцы испытали во время боев и Испании истребитель "Мессершмитт-109", вооруженный 20 мм пушкой. Самолет достиг самой высокой скорости в мире, и тогда же началось перевооружение всей истребительной авиации люфтваффе.

В небе Испании немецкий ас Вернер Мельдерс сбил 14 самолетов (И-15 и И-16). Именно он предложил летать парами, и эта тактика была принята немцами в 1939 году. Вскоре ее переняли и англичане.

Мы же во время войны продолжали летать тройками и значительно позже на собственном печальном опыте убедились, что "третий лишний". А ведь о тактике, разработанной фашистами, не могли не знать Яков Смушкевич и Павел Рычагов, герои войны в Испании, занимавшие потом высшие посты в ВВС, но их постигла участь сотен тысяч незаконно репрессированных.

Как правило, наши истребители нападали на врага, не считаясь с его численностью, не боясь за собственную жизнь, часто - жертвуя ею. Но было ли это оправдано с военной, стратегической точки зрения? Не усугубляло ли это и так огромные наши потери?

Тактика немецких истребителей строилась по правилам охоты. Главная их цель: уничтожить противника, используя все правила маскировки. На более сильного противника они не нападали, тесно взаимодействовали при помощи радио с наземными войсками и особенно - зенитной артиллерией.

Срок подготовки советских летчиков до войны составлял три года, а в войну - восемь и даже шесть месяцев. Налетать курсанты этих ускоренных выпусков успевали максимум 50 часов. Для курсантов авиашкол люфтваффе даже в 1944 году обязательный налет составлял 150 часов.

Да, наши ребятишечки, которые и посадку производить толком не научились, прибывали на фронт, смело вступали в бой и сбивали прославленных немецких асов. Но посмотрите на эти цифры и задумайтесь.

"Средняя выживаемость" наших самолетов за весь период войны была такова: на истребитель приходилось шестьдесят четыре боевых вылета, на бомбардировщик - сорок восемь, а на Ил-2 - всего одиннадцать.

Многие из немецких асов, с которыми мне пришлось беседовать уже после войны в Германии, спрашивали: действительно ли в составе советских ВВС были летчики-камикадзе (смертники)? Разумеется, я отвечал, что нет. Но задуматься этот вопрос заставил о многом...

Не советовал бы я писать того, о чем сам поведал выше, современному молодому журналисту, например. Затюкали бы его: мол, очернительством занимаешься, над памятью павших глумишься и т. д. и т. п. Ярлыки навешивать - этому мы хорошо научились. Мне в этом отношении проще - сам фронтовик, имею награды, за чужую спину не прятался, когда в бой шел. Не собираюсь за нее прятаться и тогда, когда думать надо. А это занятие, как мы убедились, тоже требует мужества.

Победа в войне без массового и индивидуального героизма невозможна. И каждый героический поступок достоин преклонения и памяти народной. Но нельзя и спекулировать на этих высочайших понятиях. Когда-то говорили: война все спишет. Ничего не списала! Вот и сейчас мы не можем, не имеем права списать, спрятать за массовый героизм просчеты, ошибки, откровенные глупости и преступления! Совесть нам этого не позволит! Память перед павшими!

Кто-то может сказать: ты во время войны солдатом был, так сиди и пиши себе мемуары солдатские, про сапоги, махорку, как вшей давил, а в дела стратегии не суйся, без тебя разберутся! Согласен с тем, что и о сапогах, и о махорке, и о вшах даже, если они у кого были, писать надо. Это тоже быт войны, а без быта ее толком-то и не узнаешь. А вот насчет того, что в стратегию соваться нечего, не согласен. Имею право! И именно потому, что во время войны был солдатом. Жутко режет глаз (и сердце!), когда читаешь в воспоминаниях какого-либо военачальника примерно такое: "Погибло около тысячи солдат...", "Потеряли около десяти тысяч...". Как один из тех, кто мог легко оказаться в этих "около... тысяч", и имею я право судить о стратегии. Ошибаться в суждениях моих тоже могу - не спорю. Но это ужо другой разговор.

На этом пора уже заканчивать "главу в скобках". И так она очень уж затянулась.

Дальше