Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Крещение огнем

Нашу группу в составе нескольких десятков самолетов вел к аэродрому близ Ельца лидер-бомбардировщик Пе-2. Линию фронта мы не видели, но по многим признакам она была рядом. А перед самым приземлением "мессершмитты" неожиданно атаковали лидера и передовое звено. Наша группа немедленно рассыпалась.

Я держался своего ведущего Тильченко. Шли на сравнительно небольшой высоте, внизу сплошным пожаром полыхала земля. Тильченко увидел летное поле, окруженное лесом, и пошел на посадку.

Поляна была широкой и длинной. Как только совершили посадку, нам предложили немедленно уйти в лес, предварительно замаскировав свои "яки".

Вскоре мы узнали, что приземлились в расположении одного из полков той самой авиадивизии, в которую были направлены. Лес, находившийся невдалеке от линии фронта, оказался довольно густым и обширным. Его зеленое лоно скрывало от неприятеля большое количество самолетов, землянок, летних строений и не одну сотню людей.

Пополнение здесь встретили гостеприимно и радостно. Первым делом нам предложили поесть. Не успели встать из-за стола, послышался мощный гул самолетов. Мы с Николаем Тильченко выбрались на поляну. В сторону фронта на высоте примерно трех километров шла группа бомбардировщиков Пе-2 под прикрытием истребителей. Была середина дня, погода стояла чудесная. С земли отчетливо было видно каждую машину. И вдруг над нашими "лагами" появилась четверка "мессершмиттов". Они ринулись [17] на наших, сбили один "лаг" и стали брать в клещи другой. В тот же миг "лаги" закрутили карусель. На помощь им с аэродрома, на котором мы недавно приземлились, поднялись четыре "яка".

Только тогда мы с Тильченко перевели дух. На душе посветлело - пошло подкрепление.

Вот когда мы воочию убедились, каков "як" в бою.

Наши истребители молниеносно атаковали "мессершмиттов". Один из них сразу вспыхнул, стал камнем падать к земле и рухнул в центре аэродрома. Зрелище было потрясающее! К огромному костру, в котором догорал "мессершмитт", из лесу бежали люди. Каждому хотелось своими глазами увидеть догорающие обломки немецкого самолета...

Мы с Тильченко переглянулись, без слов поняв друг друга. Родина дала нам замечательные машины, обладавшие высокой скоростью, мощным огнем, огромными возможностями для маневра. Нужно только в совершенстве овладеть этой машиной, и тогда...

- Тогда мы поговорим на равных с фашистскими асами, - сказал Тильченко, словно прочитал мои мысли...

Поблагодарив летчиков за гостеприимство, мы заторопились на свой аэродром, находившийся возле села Чорнави. Перелет длился недолго. У Чорнави уже собрался весь наш полк. Здесь же базировался еще один полк, ставший нашим добрым соседом. Тут и началась для меня настоящая боевая работа.

После того как командиры и комиссары рассказали о положении на Воронежском фронте, каждому из нас стало ясно, почему именно сюда спешно перебросили из-под Сталинграда вновь сформированный полк.

Потерпев в декабре 1941 года поражение под Москвой и испытав на себе силу ударов советских войск под Ростовом и Тихвином, немецко-фашистские захватчики пополнили резервы и ринулись в новое наступление. Летом 1942 года, пытаясь прорваться в глубину России для обхода Москвы с юга, они нацелили свои танковые армады в район Воронежа. Сюда перебрасывались отборные гитлеровские пехотные дивизии и крупные авиационные соединения. Командование Красной Армии, судя по всему, готовило врагу достойный отпор. Летчики, например, чувствовали себя во всеоружии. Новую боевую технику мы получили, людей хватало, опыт боев с немецкими [18] истребителями наши полки уже имели. Каждый из нас рвался в бой.

А ведь как трудно все начиналось! У каждого летчика - свой путь к постижению боевого мастерства. Для меня этот путь был коротким, напряженным и суровым, в прошел я его летом грозного сорок второго года в жестоких воздушных боях.

Думая об этом, я невольно вспомнил детство и тот урок жизни, который получил в ранней юности, когда ребята однажды, дурачась, схватили меня за руки и за ноги да и бросили в озеро. Плавать я не умел, однако не утонул. Подавив первый страх перед глубиной, я отчаянно заработал руками и ногами, почувствовал, что держусь на воде, и поплыл...

Нечто подобное пережил я на фронте. Здесь "на глубину", в гущу битвы, нас, молодых летчиков, бросала сама война. Она была для нас и учителем, и строгим, безжалостным экзаменатором, не прощавшим ошибок.

...Утром мы с ведущим вылетели в составе группы сопровождать штурмовики Ил-2. Четыре истребителя обеспечивали непосредственное прикрытие, а мы с Тильченко и еще два летчика получили задание сковать "мессеры", которые ходят на высоте.

Мой ведущий еще на земле строго приказал: "Никуда не отворачивай, твое дело защищать меня". Я знал свои обязанности, но такое напоминание перед тем, как разойтись по машинам, никогда не бывает лишним. Взлетев, я только об этом и думал. Увидел "мессершмиттов" - известил своего командира. Он ответил, что тоже видит их, и пошел на высоту, я за ним. Его машина сделала крутую горку, и я не имел права отстать. За себя опасаться было нечего - командир рассчитывал, что на такой вертикали нас никто атаковать не сможет. Помня приказ, я точно следовал за своим ведущим.

Потом мы пошли в атаку на "мессеров"... Ни один вражеский истребитель не прорвался к "илам".

В этом полете я впервые увидел штурмовиков на боевом курсе и за работой. Сокрушительным был их удар по позициям гитлеровцев. Образовав круг, "илы" друг за другом подходили к заданному объекту, бомбили и били по нему из пулеметов и пушек.

Возвращаясь домой, мы на радостях снизились над аэродромом, где базировались "илы", и поприветствовали [19] их покачиванием крыльев. Все сложилось так, как было задумано в штабах нашими командирами, и мы гордились в душе, что точно выполнили приказ.

Таких вылетов было около десяти. Они способствовали ходу операций наших наземных войск, ведь каждый раз "илы" обрушивали огонь по немецким танкам, колоннам, артпозициям.

Мы, истребители, считали эти вылеты обычными для себя. Но осложнения на фронте, как известно, нередко возникали там, где быть их, казалось, не должно. Как-то" посадив штурмовиков, мы сделали обычный круг над аэродромом и взяли курс домой. Я немного отстал от ведущего, высматривая на земле ориентир для захода на посадку. И вдруг неожиданно оглянулся. С высоты на вас , устремились два "мессершмитта". Быстро доложил об этом Тильченко.

- Разворачивайся! Атакуй! - бросил он в ответ.

Я был значительно ближе к противнику, чем ведущий, и от моих действий зависело в тот момент многое. Отвернув в сторону, я стал набирать высоту: только превосходство в высоте могло принести победу.

Сделав первым необходимый маневр, я, по сути дела, стал ведущим. Вскоре мы с Тильченко оказались выше "мессершмиттов" и атаковали их из-под самых туч. Скорость была хорошая, пулеметы стреляли безотказно. Длинная очередь прошила вражескую машину...

На аэродроме Тильченко подозвал меня:

- Видел, как взорвался "мессер", которого ты преследовал?

- Нет.

- Ты здорово расправился с ним!

- А как насчет прежнего указания никуда не отворачивать?

- Что сказать тебе на это? Нет правил без исключения. Поздравляю с первой победой. Молодец, что не растерялся! - А когда мы пошли к штабу, добавил: - Запомни только одно: во время полета над своей территорией нужно действовать особенно осторожно. Погоня за одним фашистским самолетом может иногда принести большую беду...

Первая победа в бою - большое событие для летчика. И не удивительно, что волнение мое в тот день улеглось [20] не сразу. Даже вечером, когда мы с Николаем Тильченко забрались на ночлег в свой шалаш, я все еще находился под впечатлением пережитого. Шалаш у нас был, надо сказать, отличный. Мы с Тильченко сами соорудили его в лесу, возле стоянки наших самолетов. Так поступали в полку все летчики и техники. Строить себе жилье каждый мог по своему вкусу. Единственное, что требовал от нас командир полка, - было соблюдение правил маскировки. Он сам периодически осматривал нашу базу с воздуха и строго наказывал тех, кто нарушал это требование.

Наш шалаш не отличался удобствами, но мы любили его и отлично чувствовали себя под его зеленой крышей. Здесь о многом было переговорено, здесь в то лето родилась у нас мысль о свободных полетах пары. Автором этой идеи был Николай Тильченко.

Отличный парень был мой ведущий. Он просто не умел сидеть без дела, не мыслил жизни своей вне боя. В те часы, когда мы собирались в землянке, ожидая вылета, Николай буквально сгорал от нетерпения. А если выпадала нелетная погода, не находил себе места. Обычно спокойный, сдержанный, он становился ворчливым и раздражительным. На все корки разделывал метеостанцию, словно она только из прихоти не желает изменить погоду. И, чего греха таить, начинал даже придираться к товарищам.

Вообще Тильченко был отчаянным спорщиком. Многие в эскадрилье не раз вступали с ним в перепалку. Но особенно часто спорил с Николаем я. Однако это не мешало нам обоим отлично взаимодействовать в бою. Что из того, что в азарте спора он редко соглашался со мной. В воздухе мой ведущий защищал меня грудью. А ворчливость и задиристость не мешали ему быть хорошим товарищем и на редкость скромным человеком. Никто из нас никогда не слышал, чтобы Тильченко рассказывал о своих летных успехах, хотя имел для этого все основания.

...В тот день у нас не было никаких заданий, и Тильченко неожиданно заявил:

- Пойду к командиру просить вылет. Через несколько минут вернулся сияющий:

- Выпросил разрешение на охоту! Быстренько к машинам. Пошли! - торопил он меня, будто опасался, что командир полка изменит решение и отставит намеченный полет. [21]

Мы запустили моторы и уже через несколько минут были далеко от аэродрома. Построившись парой, набрали высоту на маршруте и вскоре оказались над территорией противника. Изредка меняя курс, мы "прочесывали" воздух в надежде перехватить пару "мессершмиттов" или, на худой конец, подкараулить одиночного бомбардировщика, случайного "транспортника".

Но вышло иначе. Мы встретили шестерку "Мессершмиттов-110". Они шли под небольшим ракурсом к нам. Расстояние между нами и "мессерами" стало быстро сокращаться.

Заметив нас, фашисты тут же изменили боевой порядок и встали в вираж. Запахло боем. И в этот момент я допустил непростительную оплошность: не раздумывая, прямо с ходу я тоже встал в вираж. Что меня толкнуло на это? Я знал, что у Ме-110 сильный лобовой огонь, и поэтому с ним лучше не встречаться лоб в лоб. Надеясь, что Як-1 на вираже так же управляем, как на вертикали, я и вошел в вираж. Но упустил одно важное обстоятельство - драться на вираже против шестерых совсем не то, что против одного-двух самолетов!

Иначе поступил Тильченко. Использовав разгон машины, он резко ушел вверх, в сторону солнца. Его решение было правильным - он исходил из технических преимуществ своего Як-1. Я не догадался последовать примеру своего ведущего и в момент завязки боя упустил инициативу.

Прошло несколько секунд. Тильченко сразу сбил одного Ме-110, а сам снова взмыл вверх и вторично повис над фашистскими самолетами. Я же оказался зажатым в клещи.

Затеяв бой, я тоже пытался тянуть вверх, но мне так и не удалось уйти от противника, чтобы занять сколько-нибудь выгодное положение. Почти непрерывно по мне стрелял шедший в хвосте Ме-110. Как только я делал попытку уменьшить радиус виража и ускользнуть из-под его удара, по моей машине начинали бить по меньшей мере два немецких самолета.

Сотни снарядов пересекали возможные пути выхода из боя. Я видел огненные трассы впереди мотора, над головой, за хвостом. В глазах начинало рябить. Я отчетливо понимал, что долго так не продержусь, что ближайшие минуты решат мою судьбу... [22]

Вскоре на моем самолете появились пробоины. Были серьезно повреждены левый элерон и руль поворота. Едва успев отвернуть от трассы одного "мессера", я попадал в струю огня другого.

Все складывалось явно не в мою пользу. Правда, на этот раз я уже достаточно хорошо владел собой, пилотировал уверенно, но все же клочья обшивки на рулях управления вызывали тревогу. И тут услышал по радио голос Тильченко:

- Держись, Володя! Пилотируй! Не давай себя расстрелять. Лови момент, чтобы уйти.

Лавируя по вертикали, Тильченко вел бой. Действовал он решительно и стремительно. После очередной атаки моего ведущего еще один "мессершмитт" вывалился из круга.

Успех Николая ободрил меня. Да и противник вел бой уже не так, как вначале. Потеря двух самолетов сбила спесь с немецких летчиков.

- Уходи... пикируй! - снова донесся до меня по радио голос Тильченко.

Использовав замешательство гитлеровцев, я перешел в пике и почти отвесно понесся к земле...

На выходе из пикирования стал искать своего ведущего. Он все еще дрался. "Як" Николая сделал красивый вертикальный росчерк: в этот момент он ударил третьего "мессера"...

Через несколько минут мы встретились на аэродроме. Тильченко подошел ко мне, сдвинул шлем на затылок, вытер пот со лба рукавом комбинезона, расстегнул ворот гимнастерки.

- Ну как, понравилась охота? - с улыбкой спросил он. Потом, наклонившись, взял меня за плечо: - Крепко они в тебя вцепились. Боялся, не вырвешься... - Сказал это таким тоном, будто в бою, что происходил недавно в небе, он был не более, чем сторонним наблюдателем. - Не следовало тебе ввязываться в вираж... Надо было идти за мной, к солнцу, - после короткой паузы добавил Николай и тут же стал объяснять, что такое слетанность, как надо чувствовать и понимать товарища в бою.

- Пойми меня верно,- проникновенно произнес он.- Дело не только в том, чтобы ты хорошо ходил со мной в строю... Чувствуй ведущего, не отрывайся. Если я на что-то нацелился, следи и вовремя схватывай замысел. [23] А то видишь, какой разнобой получился, я - вверх, ты - в вираж...

Хорошую школу боевого мастерства прошел я в полку, летая в паре с Тильченко. И что еще важнее - получил надежную морально-политическую закалку. Многим людям на всю жизнь благодарен я за это. А больше всего и в первую очередь - комиссару нашей эскадрильи Ивану Борисовичу Махине. Удивительный это был человек. Сам он не летал, был освобожденным политработником, мобилизованным в первые дни войны именно на партийно-политическую работу в авиационных частях. Но мы, летчики, безгранично уважали Ивана Борисовича и за его "земной" характер, и за умение выслушать тех, кто возвратился из боевого вылета, и за удивительный талант, позволявший ему вникнуть в то, что происходило в небе. Партийно-политическая работа, кипевшая в полку и в нашей эскадрилье, в те суровые и трудные дни придавала нам силу, уверенность, вдохновляла на выполнение священного воинского долга. Формы партполитработы подсказывала сама обстановка. Велась она с большим знанием дела и для нас, воинов, являлась благодатной духовной пищей.

Политбеседы, информации, собрания коммунистов, комсомольцев, всего личного состава, индивидуальные беседы - когда я вспоминаю их сегодня, они кажутся мне такими же полезными и нужными, как наша предполетная подготовка или обсуждения боевых вылетов, и такими же конкретными, по-фронтовому целенаправленными. Запомнилась листовка, несколько экземпляров которой мы однажды увидели прикрепленными к деревьям у входа в землянку столовой и штаба. В ней были крупно напечатаны известные ленинские слова: "Товарищи красноармейцы! Стойте крепко, стойко, дружно! Смело вперед против врага! За нами будет победа".

Какие глубокие чувства пробудила эта листовка в наших сердцах! Слова, написанные вождем революции много лет назад, звучали так же актуально для нас, участников Великой Отечественной войны, как и для тех, кто в годы гражданской войны отстаивал завоевания советского народа от интервентов и внутренних врагов.

И еще запомнилась такая деталь. Мелким шрифтом под основным текстом было набрано: "Главное политическое управление Красной Армии. 14.VII.1942 г. Воениздат НКО [24] СССР. Типография газеты "Правда". И сразу перед мысленным взором вставала Москва...

Иван Борисович Махиня не раз беседовал и со мной, молодым летчиком. Комиссара интересовало все, что я рассказывал о семье, о своей жизни до войны, о работе в комсомоле. И однажды он прямо сказал, что мне пора вступать в партию. Меня очень обрадовали и взволновали его слова. Я признался комиссару, что давно уже думаю об этом, но хочу прежде сбить несколько вражеских самолетов. Только тогда я почувствую, что имею право на такой важный шаг...

Так оно и сложилось. В скором времени мне удалось сбить четыре фашистские машины. Возвратившись из очередного боя, я подошел к комиссару и напомнил о нашем разговоре. В тот же день я написал заявление и получил рекомендации от командиров звена, комиссара эскадрильи и комсомольской организации. Тут же, на стоянке самолетов, состоялось партийное собрание эскадрильи и меня приняли кандидатом в члены ВКП(б). Этот день и сегодня считаю одним из самых счастливых в своей жизни... Недолго после этого пробыл я в полку. Нам с Тильченко неожиданно приказали сдать свои машины и отправляться в другую часть. Недалеко от города машина свернула в лес, на разбитую колесами узкую просеку. А вскоре перед нами открылось поле с замаскированными самолетами, аэродромными постройками, жилым городком. Нас окружили летчики. Все они были старше нас и по званию, и по возрасту. На груди почти у каждого сверкали боевые ордена.

Нас построили. Вскоре явился командир с двумя шпалами в петлицах. Доброжелательно оглядев новичков, он сказал:

- Вы прибыли для дальнейшего прохождения службы в четвертый истребительный полк. Знакомьтесь с нашими ветеранами,- указал он на своих однополчан, которые тоже выстроились небольшой шеренгой чуть в стороне.

Нам с Тильченко, к нашей общей радости, повезло: оба попали в одну эскадрилью, значит, опять будем летать вдвоем. Раньше нас всегда видели вместе. И теперь, попав в новую часть, старались держаться тоже поближе друг к другу. Оба боялись, что нас могут принять за [25] новичков, которые вообще не видели "мессера". Говорить о том, что мы вдвоем сбили десять немецких истребителей и бомбардировщиков, было неудобно. Да товарищей и не интересовало это. Прежде всего они хотели знать, какие задания мы выполняли. Упомянув о сопровождении штурмовиков, Тильченко подробно рассказал о свободном полете.

- Свободная охота нашим ребятам знакома! - живо отозвался молоденький чернявый лейтенант с густым кудрявым чубом. - От Кишинева до Воронежа каждый день охотились за фрицами в небе. Научились!

- Вы с первых дней на фронте? - поинтересовался я.

- С первых часов, дорогой сержант! - не без гордости ответил он. - Повоюем - познакомимся. А сейчас приглашаю на партию в шахматы. Прошу в тень.

Мы с Тильченко играли слабо и приглашения не приняли. Не нашлось желающих и среди ветеранов.

- Свои боятся со мной играть, - серьезно заметил лейтенант. - Ну а вы-то почему отказываетесь? Не нравятся шахматы, могу в шашки или домино.

Я тихонько спросил своего соседа, кто этот чернявый лейтенант.

- Это Амет-Хан Султан. Парень-орешек. Самолетом владеет, как бог.

Я пошел рядом с Амет-Ханом. Он стал рассказывать какой-то веселый случай, связанный с игрой в шахматы. За ним потянулись все, кто стоял поблизости. Я, конечно, и не предполагал, что, сделав первые шаги по одной тропинке с Амет-Ханом, отмеряю вместе с ним, прекрасным , человеком и бесстрашным истребителем, тысячи километров воздушного пространства, что вместе мы будем драться в сотнях боев против гитлеровцев и оба дважды будем удостоены высокого звания Героя Советского Союза. Мог ли думать, что подружусь с ним на всю жизнь, что почти через тридцать лет провожу моего неугомонного, жизнерадостного друга в последний путь{1}...

Командир полка гвардии майор А. А. Морозов вызвал Тильченко и меня в свой кабинет. Он подробно расспросил нас о предшествующей службе, а затем рассказал о своем полке. Тут-то мы и узнали, что сам командир и часть [26] летчиков нынешнего состава первый бой с "мессершмиттами" провели над Кишиневом утром 22 июня 1941 года и что потом они с боями отходили на восток. Морозов особо подчеркнул, что ветераны полка имеют большой опыт воздушных сражений с врагом.

- На днях получим новые самолеты, - после паузы сказал он, - облетаем их, а потом перебазируемся. Куда? Я еще и сам не знаю.

Прошло несколько относительно спокойных дней. Получив новые истребители Як-7, мы изучали их и непрерывно тренировались.

В те дни стало известно, что получен приказ о награждении летчиков и техников.

За наградами мы приехали в Тулу. Большой зал заполнили воины, представители партийных и общественных организаций города. Играл духовой оркестр, все было очень торжественно.

Когда на сцене поднялся занавес, мы увидели в президиуме депутата Верховного Совета СССР М. Ф. Шкирятова. Представитель Москвы и вручал награды. Одной из первых назвали фамилию Амет-Хана. В списке награжденных были и мы с Тильченко...

Утром построились поэскадрильно. Командир полка, пробежав взглядом по шеренге, объявил:

- Товарищи, перелетаем в Сталинград... - Выдержав паузу, он продолжал: - Маршрут - Тула, Тамбов, Саратов, Сталинград. За Саратовом возможны встречи с противником. Не исключено, что на пути к аэродрому придется вести бои.

Назвав ведущих эскадрилий, командир полка приказал назначить ведущих звеньев и проложить на картах маршруты. Затем установил срок готовности.

Все занялись картами.

- Какой конечный пункт? - спросил кто-то из летчиков у нашего комэска Рязанова.

- Полевой аэродром... - быстро ответил комэск. Николай Тильченко заметно оживился, услышав это название.

- Могу дать точные справки относительно ориентиров, - возбужденно сказал он. - Мы с Лавриненковым летим туда, как домой. [27]

Перед вылетом в эскадрилье побывали командир полка и комиссар Миронов.

Комиссар взволнованно рассказал о трудной обстановке, сложившейся в Сталинграде. А через несколько часов мы собственными глазами увидели окутанный дымом, пылающий Сталинград.

Я мысленно похвалил Николая Тильченко, успевшего рассказать товарищам о полевом аэродроме. Окна, которые время от времени появлялись в сплошной дымовой завесе, позволяли определить основные ориентиры: трубы завода имени Октябрьской революции, элеватор, длинные цеха тракторного. И все же нам с Николаем было легче, чем остальным, ориентироваться в обстановке. Мы помнили силуэт города и цепко держались рукава Волги - небольшой речки, вблизи которой находился отведенный нам аэродром. Внимательно приглядываясь к земле, на каждом километре которой шли бои, я не забывал следить за тем, что происходило в воздухе.

Нам было ясно, что на земле, на каждом ее километре, разгоралась битва с врагом. А что происходит в небе? Как и все летчики, я в те минуты переживал не за себя, а за техника, который сидел в "яке" за спинкой кабины. Для того чтобы сразу после посадки наш полк мог вести бой, мы забрали наших техников и мотористов с собой. Что ожидало бы наших верных фронтовых друзей, напади на нас "мессершмитты"?

Наконец показался аэродром. Летное поле было плотно заставлено самолетами. Один край аэродрома бугрился капонирами, а на другом краю тысячи людей сооружали новые укрытия и маскировочные приспособления.

Дождавшись очереди, я сделал два круга над аэродромом и пошел на посадку. Выпустил шасси и вдруг увидел, как на меня (я шел последним) заходят два "мессера". Меня бросило в жар: гитлеровцы вот-вот расстреляют мой тяжелый, повисший на крыльях самолет. Какой истребитель пропустит возможность свалить противника на посадке или на взлете, когда он не имеет скорости и практически почти беззащитен!

Первая мысль была: убрать шасси. Сделав это, я дал полный газ, а скорости - никакой. В какую-то долю секунды я все же успел бросить машину в сторону. Пулеметная очередь пронеслась рядом. [28]

Но опасность еще не миновала. В баках моей машины кончалось горючее - остаток его уже не показывали приборы. Мотор делал последние обороты.

Когда же я вторично выпустил шасси, одно колесо не стало на замок. Очевидно, пулей все-таки задело воздухопровод.

Раньше мне уже приходилось сажать самолет на одно колесо, и все кончалось благополучно. На этот раз ситуация была более сложной, ведь в машине кроме меня находился техник. Стало быть, я рисковал не только своей жизнью...

Машина не подвела меня. Немного пробежав на одном колесе, "як" начал клониться в сторону неисправного шасси. Главное было удержать его в таком положении, чтобы он не задел крылом о почву. И это удалось сделать. Самолет легко зацепил винтом землю, когда совсем упала скорость, и остановился. Выбравшись из машины, мы с техником первым делом внимательно осмотрели ее и убедились, что ремонт предстоит совсем несложный.

Дальше