Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Глава девятая.

У истоков Волги

В октябре 1942 года 436-й истребительный авиационный полк вооружили самолетами «киттихаук» и доукомплектовали молодежью, только что окончившей ускоренный курс летной школы. Времени для переучивания и освоения новой материальной части было очень мало - уже в конце ноября полку предстояло сражаться с фашистами в условиях суровой зимы на Северо-Западном фронте.

Совершенно естественно, что ребята, пополнившие нашу часть, тянулись к бывалым летчикам, прошедшим большую школу боевых действий и имеющим на своем счету по нескольку сбитых неприятельских самолетов.

Однажды во время учебных полетов на аэродроме в Иваново ко мне подошел молодой человек невысокого роста и отрекомендовался:

- Лейтенант Михаил Галдобин.

Поздоровавшись, я спросил, что привело его ко мне. Он замялся и начал издалека:

- Видите ли, после окончания училища я был оставлен в нем инструктором. Мне хотелось на фронт, но меня не отпускали. И вот месяца два назад представился удобный случай. Мне поручили перегнать самолет в Иваново, в запасной авиаполк. Вы же знаете, отсюда боевые части уходят на фронт...

Михаил Галдобин посмотрел на меня большими доверчивыми глазами.

- Я хотел, - продолжал он, - сразу понравиться руководителю полетов и приложил все свое мастерство, чтобы лучше выполнить посадку. Авось обратят внимание, думал я. Но моей посадки никто даже не заметил. Напротив, руководитель полетов отругал меня за то, что я несколько дольше обычного задержался на посадочной полосе. Он заводил на посадку молодого летчика, [109] у которого забрызгало маслом переднее стекло фонаря, и я мешал ему...

- Значит, на фронт так и не попали? - спросил я лейтенанта.

Он покачал головой.

Галдобин мне понравился - было в нем что-то располагающее. Искренность, что ли.

- Значит, все-таки устроились в Иваново?

- Да. Работаю инструктором. Но я бы хотел на фронт, а меня и отсюда не отпускают. Возьмите меня к себе, - попросил Михаил, краснея всем лицом. - Обещаю, обижаться на меня не будете...

- Хорошо, предположим, что я согласен. А начальство отпустит?

- Нет, конечно, - ответил лейтенант. - Но ведь есть приказ, согласно которому все летчики-инструкторы запасных полков должны пройти двух, трехмесячную стажировку на фронте.

Он ждал.

- Договорились, - сказал я. - Поговорю с командиром полка.

Галдобин с горячей признательностью пожал мне руку.

Алексей Борисович Панов, получивший на фронте очередное воинское звание, был здесь же, на летном поле. Я увидел его издалека. Он стоял, широко расставив ноги в аккуратно начищенных сапогах, и разговаривал с незнакомым мне человеком. Я потоптался в сторонке, не решаясь помешать их беседе, но потом все-таки подошел. Подполковник кивнул мне.

- Знакомьтесь, - и назвал фамилию лейтенанта.

Оказывается, летчик обратился к нему с той же просьбой, с какой ко мне обращался Галдобин. Панов ответил:

- Я поговорю с командиром соседнего полка. Может быть, у него найдется вакантное место.

Летчик поблагодарил подполковника и ушел. Теперь очередь дошла до меня. Я рассказал Панову о своей недавней беседе с Мишей Галдобиным и о том, что был бы не против, если бы этот паренек прижился в нашем полку.

- Просишь, значит, за него? - в упор спросил Панов.

- Прошу.

- А не подведет? Многие хотят на фронт.

- Думаю, не подведет.

- Хорошо, верю в твое поручительство. Похлопочу за Галдобина.

Вскоре Михаила перевели в наш полк.

Как-то после беседы, которую проводил с молодыми летчиками командир эскадрильи Головков, я остановил уже собравшегося уходить Галдобина и предложил ему летать со мной в паре.

Галдобин был поражен, он даже сначала не нашелся, что ответить на мое предложение.

- Поработать придется, - заметил я. - Завтра же начнем тренировочные полеты.

- Спасибо! Я... очень благодарен вам. Постараюсь приложить все усилия...

С утра мы были в воздухе. Сначала летали в паре на групповую слетанность, потом переключились на воздушный бой. Пилотировал Миша свою машину хорошо, четко выполнял все фигуры сложного пилотажа.

Хуже обстояло дело с ведением одиночного воздушного боя. Еще из училища у него укоренились, как и у большинства курсантов, некоторые условности, обеспечивающие безопасность полета. В обстановке воздушного боя эти условности становились помехой.

Я сразу же обратил на это внимание своего нового ведомого. Михаил был сообразительным парнем и все схватывал на лету. С каждым учебным полетом ошибок у него становилось меньше. И если они появлялись, я неизменно спешил воспользоваться ими и «атаковать» Галдобина, чтобы наглядно показать, как важно все учитывать, быть осмотрительным.

Пожалуй, самым трудным правилом было то, что ведомый ни при каких обстоятельствах не имеет права отрываться от своего ведущего. Он твой щит и меч.

Надо прямо сказать, тренировочные полеты были трудными. Летчики вылезали из кабины, как из парной. Но все горели желанием как можно скорее попасть на фронт.

И вот настал день отлета на фронтовой аэродром. Полк поднялся в воздух.

Мы следовали эскадрильскими группами на удалении два-три километра друг от друга. В районе Бологое, Выползово попали в сильный снегопад, о котором от метеослужбы [110] не было никакого предупреждения. Подполковник Панов быстро сориентировался в этой обстановке и отдал по радио приказ выйти за облака. Молодые летчики справились с посадкой в сложных метеорологических условиях.

* * *

В пункт N в ноябре 1942 года слетелись почти все полки 239-й истребительной авиационной дивизии, сформированной на базе 6-й ударной авиагруппы. Кроме того, там базировались отдельные части воздушнодесантных войск. Такая концентрация людей и техники на одном аэродроме представляла большую опасность в случае внезапного налета авиации противника. Поэтому было принято решение немедленно рассредоточить полки по полевым аэродромам.

Вернувшись из штабной землянки, подполковник Панов сказал, что нам выделена площадка недалеко от озера Селигер, у самых истоков великой русской реки Волги. Аэродром небольшой, всего тысяча метров вырубленной в сосновом лесу просеки. Посадку производить на нем трудно, поэтому сначала следует слетать на разведку.

- Полетят со мной Кузнецов, Шевелев и Добровольский, - распорядился Алексей Борисович.

Взлетели попарно. Понеслись над самыми верхушками деревьев, не набирая высоты, чтобы не дать обнаружить себя противнику. Линия фронта, как объяснил нам Панов, всего в пятнадцати километрах от нового аэродрома.

Полет длился минут десять. Всюду, на сколько хватало глаз, под нами простирался лес. Сосны, покрытые белыми шапками снега, сверкали на солнце, искрились и переливались всеми цветами радуги. Тут и там среди деревьев попадались белые поляны. У одной из них Панов заложил крутой вираж. Мы последовали за ним. Во время второго виража нам удалось обнаружить подготовленную стоянку для самолетов.

Так вот он, наш новый аэродром - ничем не примечательная полянка, такая же, как и десятки других, разбросанных по всему лесу вокруг волшебного Селигера. Отличная маскировка. И все-таки осторожность никогда не помешает. Пока первая наша пара шла на посадку, вторая прикрывала ее. Бывает ведь и так: не успеешь ахнуть, как из-за облаков свалится на тебя пара «мессеров». [112]

Осмотрев вместе с нами аэродром, Алексей Борисович Панов тут же определил места стоянок для каждой эскадрильи.

- А вот там базируется другая часть, - подполковник указал рукой на противоположную сторону аэродрома.

- В тесноте, да не в обиде, - заметил Добровольский.

Мы направились к штабной землянке. Навстречу нам вышел высокий широкоплечий мужчина в черном реглане. Широко улыбаясь, он шагнул навстречу Панову с протянутой рукой.

- А, соседи! Майор Зимин Георгий Васильевич, - отрекомендовался он. - Командир четыреста восемьдесят пятого истребительного полка.

- Очень приятно. Панов, - ответил наш командир.

- О вас-то я уже слышал, - все так же улыбаясь, сказал Зимин. - А как вам нравится наш «пятачок»?

- Хорошо замаскирован, - похвалил Панов. - Но опасаюсь, как бы наши соколы сами себе крылья не пообломали.

Зимин засмеялся:

- Пройдут стажировку - привыкнут. Затем он пожал руку каждому из нас и предложил осмотреть командный пункт.

- А мы как раз туда и направлялись, - сказал Алексей Борисович.

Зимин первым спустился по крутой деревянной лесенке в землянку, мы последовали за ним. Блиндаж был глубокий и перекрыт тремя слоями бревен. Поверх бревен - еще метра полтора земли. Внутри блиндаж был также выложен сосновыми бревнами, на которых поблескивали капельки янтарной смолы. Свежо пахло землей и лесом.

Мы сели на расставленные вдоль стен аккуратно выструганные широкие скамейки, и майор Зимин коротко обрисовал нам обстановку на этом участке фронта. Из его рассказа мы узнали, что аэродромов и авиации здесь у противника сравнительно немного. Но истребители у него сильные, имеют отличную подготовку в ведении одиночного воздушного боя.

- Есть одна интересная деталь, - сказал Зимин, внимательно разглядывая нас. - И вы должны об этом [113] хорошо помнить. Большинство фашистских летчиков, базирующихся на окрестные аэродромы, - из противовоздушной обороны Берлина. Они пока стажируются и применяют довольно своеобразную тактику. От открытого боя уклоняются, норовят подкараулить подбитый или одиночный самолет, возвращающийся на базу. .Подстерегают они нас и у самого аэродрома, когда горючее на исходе, да и боеприпасов, как правило, больше нет... Вот и попробуй от них отбейся.

- Как шакалы, - метко определил Паша Шевелев.

- Вот именно! - подхватил Зимин. - Должен сказать, первое время мы их как-то недооценивали. А когда потеряли несколько машин, поняли, что допустили непростительную ошибку. Так что вы сразу учтите наш горький опыт. - Он помолчал и спустя некоторое время добавил: - И еще учтите. Вокруг нас - сплошные топкие болота, непроходимая трясина, не замерзающая даже в самые суровые зимы. Сверху посмотреть - все нормально: лесок да кустарник. А под кустарником - беда. Если самолет подбит, садиться негде, на парашюте спускаться тоже некуда - затянет в трясину...

- Ну, а вы какую тактику противопоставили противнику? - поинтересовался Панов. - Что-нибудь придумали?

- Кое-что есть, - сказал Зимин. - Но об этом после. Поговорим обстоятельнее.

- Итак, завтра рано утром мы перебазируемся сюда мелкими группами. А ваши летчики параллельно с выполнением своей боевой задачи обеспечат нам безопасную посадку. Договорились? - подвел итог краткой беседы Панов.

- Посадку мы вам обеспечим, только скорее прилетайте, - сказал майор.

Мы вышли из землянки, с удовольствием вдыхая свежий морозный воздух. Снег приятно похрустывал под ногами. Зимин остановился на опушке и показал рукой на юго-запад:

- Во-он деревенька, видите? Это километра три отсюда. Там и будете квартироваться. А мои орлы разместились чуть в стороне, за тем леском. Рядом будем жить, в гости приходите.

Мы тепло распрощались с майором и отправились к своим самолетам. [114]

Уже вечерело. Солнце коснулось вершин деревьев, протянув через всю взлетную полосу длинные серые тени. Мороз крепчал и пробирался под меховую подстежку реглана. Поеживаясь, мы прибавили шагу. Алексей Борисович шел впереди. Иногда он останавливался и чутко прислушивался к доносившимся издалека звукам. Там, на западе, грохотала наша и неприятельская артиллерия, обозначая пролегшую по болотам линию фронта.

Мы беспокоились за моторы своих машин - на таком морозе они могли и замерзнуть. А если замерзнут, сразу их не запустишь, нужно будет просить помощи у соседей.

Каково же было наше удивление, когда мы, выйдя на опушку как раз в том месте, где оставили самолеты, увидели у своих машин заботливо хлопочущих механиков. Они укутали двигатели теплыми чехлами и теперь терпеливо поджидали хозяев. Значит, Зимин распорядился, подумал о нас. Славные, славные ребята!

Алексей Борисович поблагодарил неутомимых механиков за заботу, пожал им руки.

Через несколько минут мы взлетели. Алексей Борисович предупредил нас, что сделает над аэродромом несколько кругов, чтобы мы хорошенько запомнили ориентиры. Это было очень важно, так как на следующий день нам предстояло вести сюда свои группы самостоятельно. Малейшая ошибка, даже самое незначительное отклонение от курса могли привести к беде. Противник почти под боком, а что значит оказаться днем над его территорией, под огнем зенитной артиллерии, каждый прекрасно понимал. Поэтому мы с предельным вниманием всматривались в проносящийся под крыльями пейзаж, сопоставляли различные приметы. Завтра вот так же будут изучать новый аэродром и остальные наши летчики.

В Выползово мы вернулись, когда солнце уже скрылось за горизонтом, оставив над вершинами леса ярко-красную полосу. Не успели мы выйти из кабин и снять парашюты, как оказались в окружении однополчан. Все говорили наперебой, всем хотелось поскорее узнать о результатах нашего вылета.

- Ну что? Ну как? - слышалось со всех сторон. - Понравился вам аэродром?

Беспокойство товарищей было легко объяснимо. Все понимали, что Северо-Западный фронт довольно стабильный, что работать с нового аэродрома придется [115] долго, а значит, и располагаться там надо не на день и не на два, а надолго.

Дело в том, что, захватив Новгород и Старую Руссу, немцы еще в сорок первом году попытались двинуться дальше на Москву вдоль линии железной дороги, но были остановлены в районе Демянска. Все попытки прорвать нашу оборону оказались безуспешными. Тогда, вытянув свои войска в виде груши с самым узким местом в районе станции Пола, что несколько юго-восточ-нее Старой Руссы, немцы перешли к обороне. Они тщательно укрепили отдельные окруженные непроходимыми болотами возвышенности и превратили их в сильные узлы сопротивления. Все попытки войск Северо-Западного фронта ликвидировать демянскую группировку противника закончились неудачей. Тем не менее своими активными действиями они смогли прочно сковать в этом районе 16-ю немецкую армию и подоспевшие ей на помощь значительные силы 18-й армии. Для обеспечения бесперебойного снабжения укрепившейся на демянском плацдарме фашистской группировки необходимо было большое количество транспортной авиации, которую снимали в ущерб интересам главных сил, действовавших на южном крыле фронта.

Чтобы подробно разъяснить сложившуюся на нашем участке фронта обстановку и ввести летчиков в круг поставленных перед ними конкретных задач, командование приказало провести по группам специальные занятия. Мы подробно информировали людей о расстановке сил, рассказали о своей беседе с майором Зиминым. Много внимания уделили особенностям и отличительным приметам нашего нового аэродрома. Рассказали, как заходить на посадку, как уберечь себя от охотящихся за одиночными самолетами фашистских истребителей.

Вопросов было много. Молодые летчики придумывали свои ситуации и спрашивали, как поступить в том или ином случае. Мы горячо спорили, когда дверь в казарму отворилась и вошел командир с незнакомым полковником. Комэски доложили Панову о готовности к перелету.

Алексей Борисович прошел к столу и, склонившись над картой, проверил, хорошо ли знают отдельные летчики маршрут, а также действия в различной обстановке. Ответами он, видимо, остался доволен, потому что [116] сразу как-то помягчал и сказал, что утро вечера мудренее, что не нужно переутомляться перед вылетом, а лучше всего сейчас же отправляться спать.

Перед уходом полковник спросил Николая Думана, сидевшего в самом дальнем углу:

- Скажите, пожалуйста, чем вы поинтересуетесь сразу же после приземления на новом аэродроме?

Коля немного подумал и спокойно ответил:

- Прежде всего спрошу, где находится летная столовая.

Взрыв смеха потряс комнату. Смеялись все.

- Почему непременно столовая?

- Так учили. - Думан посмотрел на полковника и добавил: - В столовой командир собирает весь летный состав.

После этого пояснения смех понемногу стих. Полковник задал еще несколько вопросов. Он хотел, чтобы летчики сразу же после приземления занялись маскировкой своих самолетов.

На этом наша беседа закончилась, и все разошлись в приподнятом настроении.

Утром нас накормили раньше всех. Мы стояли перед столовой и курили, ожидая, когда подадут автомашины. Автомашины должны были отвезти нас на аэродром, находившийся в трех-четырех километрах от поселка. Техники и механики уехали туда еще затемно и теперь прогревали двигатели. Мы слышали доносившийся с аэродрома рокот моторов.

Мороз крепчал, больно хватал за нос и щеки. Мы с нетерпением поглядывали на дорогу. Машин все не было. В этот момент дверь столовой широко распахнулась, и на пороге показались Алексей Борисович Панов, командир дивизии полковник Георгий Александрович Иванов и его заместитель по политчасти старший батальонный комиссар Андрей Андреевич Шумейко.

Командир дивизии интересовался настроением летчиков, их думами. Его внимательные, в легком прищуре глаза излучали тепло. Во всей фигуре не было ничего начальственного, официального. Приблизившись к Шевелеву, он вдруг задержался, как-то по-особенному встряхнул ему руку и громко сказал:

- Рад, очень рад приветствовать богатырей ленинградского [117] неба!

Лицо летчика залил яркий румянец, и это не ускользнуло от внимательного взгляда комдива. Он еще раз встряхнул руку Шевелева и перешел к Добровольскому, а затем ко мне и Лойко.

Познакомившись со всеми, полковник пожелал нам успешного перелета и пообещал скоро встретиться снова.

- Там и поговорим обо всем подробнее, - сказал он и вместе с Шумейко направился в штаб.

Мы не заметили, как во время нашего знакомства с командиром дивизии к столовой подошли автомашины.

- А теперь - по местам! - скомандовал Панов.

Мы подбежали к машинам и, весело переговариваясь, начали садиться. Вскоре грузовики тронулись и уже через несколько минут углубились по извилистой дороге в лес, подступивший со всех сторон к аэродрому. В лесу было не по-военному тихо, на широких еловых лапах толстым слоем лежал нетронутый снег.

В машине покачивало. Мне вспомнился Ленинград в блокадную стужу, первые бои, жена на перроне, крепко держащая за руку испуганного и растерявшегося сына Женьку. Как ей теперь там, в Сибири? Как работается, о чем думается?.. Все мы знали, что нашим в тылу приходится ничуть не легче, чем на фронте. Женщины встали к станкам, по двенадцать часов в сутки работают в насквозь промерзших цехах. В Сибири морозы не то, что здесь. А то, что она пишет «хорошо», - все это просто потому, что не хочет меня расстраивать. Где там хорошо, если без валенок, в такой-то морозище!..

Но радовало меня, что она не одна, что приютили ее добрые сердечные люди, что чувствует она себя у них не чужой - своей. Все мы теперь одна семья, одним горем живем, одними мыслями. Вот и отец прислал весточку из Ленинграда - стоит великий город на Неве, стоит неколебимо.

Я прикоснулся к пакетику с горсткой родной земли, взятой на берегу Ладоги (она всегда со мной, эта святыня), и подумал: «Стоит Ленинград и будет стоять вечно!»

Постепенно мысли вернулись к настоящему. Гул моторов, доносившийся с аэродрома, напоминал о перелете, о людях, которые, поднявшись чуть свет, заботливо готовили для нас боевые машины. Среди них - и мой механик [118] Володя Мусатов, верный товарищ, отличный работник, на которого я могу твердо положиться,

А вот и аэродром. Взлетно-посадочная полоса тщательно очищена от снега и укатана до зеркального блеска. Метрах в двухстах от границы аэродрома видна огромная буква «Т», выложенная на снегу из черных полотнищ. Буква эта указывает направление взлета и посадки самолетов.

Машина затормозила против средней стоянки, и к нам тотчас же подошел инженер полка Филимонов.

- Самолеты к перелету готовы, - доложил он выпрыгнувшему из кабины командиру полка. Потом добавил: - Ночью был сильный мороз, около тридцати. Но механики со своей задачей справились.

- Передайте им от моего имени большое спасибо, - сказал Панов. Затем повернулся к нам: - Ну, товарищи, действовать согласно плану. Начало перелета через тридцать минут.

Я подошел к своему истребителю. Володя Мусатов доложил, что на машине все в порядке. Когда-то мне тоже приходилось обслуживать самолет, и я знаю, что если механик говорит: «Все в порядке», значит, так оно и есть.

Остановившись у правой плоскости, я осторожно коснулся зеленой металлической обшивки. Что ж, машина эта не так уж и плоха. Оружие у нее сильное, маневренные качества хороши. Единственное, в чем она уступает истребителям противника, - это в скорости. Стало быть, скорость нужно компенсировать умением и смекалкой. Многое зависит от машины, но еще больше от человека, вдохнувшего в нее тепло своего сердца.

Задержавшись у люка на левой стороне фюзеляжа, открывающего доступ к радиооборудованию, я неожиданно подумал о том, что люк этот может оказаться полезным, если придется садиться в тылу врага и спасать боевого товарища. На войне бывает всякое. И я вспомнил случай, происшедший в сороковом году во время военных действий в Карелии.

Выполнив задание по прикрытию наших войск, группа «чаек» 68-го истребительного полка углубилась на территорию противника и приступила к штурмовке его оборонительных сооружений. Все шло отлично до того момента, когда по приказу ведущего группы летчики стали [119] выходить из атаки. Вражеские зенитки открыли бешеный огонь. Один из наших самолетов был подбит и сел посередине покрытого льдом небольшого озера. Летчики видели, как со стороны берега к самолету побежали вражеские солдаты. Как спасти товарища?

Командир эскадрильи капитан Петров, покачав крыльями своим ведомым, пошел на снижение. Летчики видели, как он выпустил лыжи и, вздымая высокие облака снежной пыли, остановился недалеко от выкарабкавшегося из подбитого самолета раненого летчика. Наши истребители с грохотом проносились над самыми головами высыпавших на лед финнов. Пулеметы заставили их залечь, дали Петрову возможность добежать до раненого и дотащить его на себе к своему самолету. Но куда пристроить раненого летчика? В кабине места на двоих нет. И все же Петров нашел выход. Он бережно усадил товарища на самолетную лыжу и крепко привязал ремнем к стойке шасси.

Финны открыли по самолету беспорядочный огонь. Петров одним махом прыгнул в кабину и поднялся в воздух над самыми головами вражеских солдат. А товарищи тем временем подожгли пулеметными очередями оставшийся на озере самолет.

Летчик был спасен. Вскоре после этого капитану Петрову присвоили звание Героя Советского Союза.

Если бы такой случай произошел сейчас, раненого летчика можно было бы поместить в люк для радиооборудования. Конечно, не каюта-люкс, но вполне терпимо.

Вообще, не мешало бы кое-что предусмотреть для нас на «черный день». Например, лыжи. Обыкновенные лыжи, на которых летчик мог бы передвигаться по глубокому снегу в случае вынужденной посадки.

В дивизии помнили трагическую гибель комиссара Пасечника. Его машина была подбита над территорией, занятой неприятелем. Не дотянув до линии фронта, летчик посадил самолет на заснеженной поляне. Фашисты кинулись к нему. Пасечник выпрыгнул из кабины, но уйти по глубокому снегу не удалось. Враги схватили комиссара, подвергли зверским пыткам, а потом утопили в проруби, привязав на шею бронеспинку от его же самолета.

А совсем недавно в расположении наших частей сел фашистский истребитель. Бойцы хотели взять гитлеровца [120] в плен, но тот вытащил из самолета лыжи и ушел в лес...

Лыжи нужны, обязательно нужны -и непременно в каждом самолете, вылетающем на задание.

Внезапно ход моих мыслей оборвал знакомый простуженный голос инженера эскадрильи:

- Трудно.

Я вздрогнул от неожиданности, повернулся к нему и спросил:

- Что трудно?

- Я о механиках говорю, - продолжал инженер. - Механикам, говорю, трудно. Всю ночь они проторчали в кабинах, прогревая двигатели, а теперь еще полсотни километров трястись в такой мороз на открытых машинах. А там, пока мы приедем, у вас снова моторы замерзнут - вот и прогревай их опять... Жалко людей.

Я не мог не согласиться с ним. Но не оставлять лее механиков в Выползове!

- Ты вот что сделай, - посоветовал я. - Ребят закутай потеплее в самолетные чехлы. А моторы прогреть нам помогут механики из того полка, что стоит на новом аэродроме с нами по соседству.

- А ведь это идея, - обрадовался инженер. Ну, счастливо!

Я пожал ему руку и сел в кабину. Через минуту-другую подбежал запыхавшийся механик соседнего самолета и доложил, что ведомый к полету готов. Дело в том, что связь по радио на время перелета была запрещена в целях маскировки.

Я кивнул и, ожидая сигнала, стал думать о Михаиле Галдобине. Он теперь мой напарник, будем вместе летать на боевые задания...

В начале войны основной тактической единицей было звено, состоявшее из трех самолетов. Впереди, ведущим, шел командир, а по бокам, с небольшим уступом назад, шли два его ведомых. Такой боевой порядок получил название «клин». Если же ведомые в зависимости от обстановки занимали свое место уступом справа или слева от командира, то такой порядок назывался «пеленг».

В 1942 году произошли изменения. Основной тактической единицей стала пара. Впереди шел командир, а сзади (справа или слева) в стороне и на удалении [121] пятидесяти - ста метров и с принижением на десять - пятнадцать метров шел ведомый.

Боевой порядок пары оказался более удобным и маневренным. Успех боя зависел от уровня подготовки летчиков и от того, как они понимают друг друга. Как правило, пары подбирались по желанию, ведущим назначался более опытный воздушный боец.

Я сам выбрал ведомого, подготовил его, многое рассказал из опыта бывалых однополчан. Теперь предстояло испытать Михаила в боевой обстановке...

Вот и сигнал на вылет. Поднялись как обычно. До Селигера дошли без происшествий. И приземлились тоже хорошо.

- Бот вам результат предварительной работы,- с похвалой отозвался командир полка. - Серьезно подготовились- обеспечили нормальный перелет.

Когда механики из соседнего полка зачехлили моторы и тщательно укрыли машины еловыми лапами, мы отправились в деревню, которая насчитывала несколько изб, вытянувшихся вдоль единственной улочки. В одной из пятистенок была летная столовая, куда начальник штаба полка И. В. Бойченко пригласил нас на совещание.

Сняв шлемофоны, мы уселись на лавках. За столом разместились Панов и Бойченко, сухощавый высокий майор с лукавым прищуром маленьких глаз. Алексей Борисович сказал несколько слов о перелете и предоставил слово начальнику штаба.

Бойченко развернул на столе большую карту и тщательно расправил на ней подвернувшиеся уголки. Затем взял синий карандаш и, называя все, даже самые мелкие, населенные пункты, уточнил линию фронта. Мы занесли ее на наши карты. Бойченко коротко охарактеризовал обстановку, проанализировал по документам сильные и слабые стороны неприятеля. В его речи не было бахвальства, он знал, что для правильной ориентировки необходима объективность, и был объективен буквально во всем.

После его доклада мы отчетливо представили общую обстановку.

Потом снова поднялся командир.

- Нам приказано прикрывать наши наземные части от ударов авиации противника, - сказал он. - На первый [122] взгляд, задача обычная. Но мне хочется предостеречь некоторых товарищей, особенно молодых летчиков, от видимой легкости выполнения предстоящей задачи. Успех будет зависеть в первую очередь от организованности и высокой дисциплины, от слаженности действий, войскового товарищества и взаимной выручки.

После совещания все расходились в приподнятом настроении. На крыльце столовой нас уже ожидали квартирьеры, в сопровождении которых мы отправились по избам. Там для нас были приготовлены места для ночлега: мягкие матрацы из соломы, подушки, одеяла и самое главное - жарко натопленные печи. Приятно раздеться с мороза, скинуть тяжелые комбинезоны, потянуться ладонями к весело потрескивающему огоньку.

Однако блаженство наше было недолгим. Не успели как следует отогреться, как из штаба полка появился посыльный. Вызывают командиров эскадрилий и летчиков, кроме молодых. Мы быстро оделись и минут через десять снова были в той самой пятистенной избе с маленькими окнами, в которой размещалась наша столовая.

Панов, Горшков и Бойченко никуда не уходили. Они все так же сидели за длинным дощатым столом и о чем-то беседовали. Увидев нас, Алексей Борисович предложил садиться.

- Есть разговор, - сказал он.

Мы выслушали командира. Суть разговора сводилась к следующему: как действовать в новых условиях?

- Подумайте хорошенько. Не торопитесь, - посоветовал Панов. - Нам очень важно знать ваше мнение. Вы не впервые поднимаетесь в воздух. У многих из вас на счету не по одному фашистскому стервятнику...

Сначала все заговорили разом, потом стали высказываться по очереди. Предлагали в основном начинать боевые действия крупными силами.

- Бомбардировщики должны немедленно нанести мощный удар по аэродромам противника!

- Можно бросить на них штурмовиков и истребителей.

Павел Шевелев молча сидел в конце стола и что-то рисовал на клочке бумаги. Когда все выговорились, он сказал, обращаясь в основном к Панову: [123]

- Собственно, задача, поставленная перед нами, достаточно ясна. Что же касается порядка ее выполнения, то я предлагаю сначала посылать на задания опытных летчиков, а молодежь втягивать в боевую работу постепенно.

Алексей Борисович одобрительно кивнул ему:

- Мое решение совпадает с вашим, и я очень рад, что выражаю не только свою точку зрения. Об ударах бомбардировщиков и штурмовиков по аэродромам противника сказано верно, да не для нас. Здесь ни бомбардировщиков, ни штурмовиков, и взять их негде. Они нужнее в другом месте. Так что задачу будем выполнять своими силами. Сегодня же и сделаем первый вылет - ознакомимся с районом действий. Полетим восьмеркой в сопровождении пары опытных летчиков из соседнего полка - они здесь уже не первый день, есть чему поучиться у них. Решим так: первую группу поведу я, а вторую, - командир внимательно окинул нас взглядом, - а вторую поведет товарищ Шевелев.

Алексей Борисович говорил спокойно, слегка прихлопывая по столу ладонью правой руки. Левая рука сжимала остро отточенный карандаш.

- Вторая группа следует за первой на удалении зрительной связи с превышением на тысячу метров, - продолжал Панов. - Облачность в районе боевых действий восемь - десять баллов, нижняя ее кромка - две с половиной тысячи метров, верхняя - до трех. А теперь в машину, и на аэродром.

Он встал.

Откровенно говоря, мы не ожидали такого резкого поворота событий. Но приказ есть приказ.

Впереди шла пара майора Зимина и летчика Ивана Лихобабина. Постепенно набрав высоту, мы вытянулись севернее линии железной дороги Старая Русса - Вышний Волочек. Дорога эта, словно меч, разрубила землю нашу на две части: по одну сторону советские войска, по другую - чужие.

Связавшись по радио с передовым КП 6-й воздушной армии, мы стали внимательно следить за противником, запоминать характерные ориентиры.

Враг, казалось, совсем не замечал наших истребителей или не обращал на нас внимания. Лес стоял настороженный и тихий. Молчали зенитки. Ни одного фашистского [124] самолета не промелькнуло на горизонте. Может быть, мы ошиблись, и линия фронта уже откатилась далеко на запад?

Хорошо, если бы это было так, но мы-то знали, что враг именно здесь, что местами он уцепился за полотно железной дороги и продолжает яростно сопротивляться.

У станции Пола первая четверка истребителей несколько отклонилась на юг. Идя во второй группе, я увидел со стороны, как чуть ниже и сзади наших самолетов замелькали ослепительно яркие огоньки. Вокруг них образовывались белые клубочки, которые быстро разрастались, сливаясь в пушистое зловещее облако. Проследив за выстрелами, довольно точно определил, откуда бьют зенитки. Они притаились в логу у самой станции. Но атаковать их мы не могли, так как ведущий уже сообщил по радио о том, что разворачивается на обратный курс.

Только успели развернуться и занять свои места в боевом порядке, как вдруг в наушниках раздался предостерегающий голос:

- Внимание, противник!

Впереди по курсу в вечерней дымке, застлавшей полнеба, появились четыре фашистских самолета. Они шли, широко рассредоточившись по фронту и высоте.

- Приготовиться к атаке! - предупредил далекий голос командира полка.

Я старался не выпускать из виду быстро приближающегося противника. Не пройдет и минуты, как мы столкнемся с ним на встречных курсах.

На долю секунды я отвлекся от лобового стекла и осмотрел тумблеры включения оружия и прицела. Все в порядке. Тем временем правая рука скользнула вверх по ручке и привычным движением сняла предохранитель с кнопки управления огнем. Только теперь я успокоился и мог все внимание сосредоточить на противнике и на полусфере, оставшейся позади моего самолета.

Каждый атакующий выбрал себе цель. Я даже попытался представить лицо идущего навстречу фашистского летчика. Он весь слился со своей машиной, на лбу - капельки пота, губы поджаты, глаза прищурены, пальцы нервно ощупывают кнопку ведения огня.

«Быстрее, быстрее», - шептал я сам себе, стараясь подогнать машину. Но самолет и без того шел на предельной [125] скорости. Еще несколько секунд - и враг ощерится кинжалами огня. Еще несколько секунд...

В головокружительный вихрь атаки ворвался спокойный голос Панова:

- Я - «Ноль один». «Двадцать пятому» - вверх.

Рванув ручку управления на себя, я вскоре оказался со своим ведомым высоко над облаками. В чем дело? Почему не состоялась атака? И тут пришла догадка: четыре «мессера» ни за что бы не приняли бой с нашей десяткой. Значит, на подходе подкрепление. И сейчас самое важное - не прозевать противника, не дать ему возможности застигнуть врасплох наших товарищей.

Четкий голос в эфире насторожил нас еще больше:

- Я «Орел», я «Орел». С юга подходят шесть истребителей, будьте внимательны.

Это командующий 6-й воздушной армией Федор Петрович Полынин. Наблюдая с земли, он предостерегает нас.

- Я «Орел», я «Орел», - продолжает звучать отеческий встревоженный голос командира.

Группа Панова развернулась для атаки. Дистанция немногим более километра. Дальнейшего сближения на лобовых фашисты обычно не выдерживали, отворачивали в сторону или уходили вверх. Однако на этот раз немцы упрямо шли в лобовую. Расстояние быстро сокращалось. Еще сто метров... Казалось, что руки, ноги, все тело срослось с разгоряченной стремительной машиной, что слышишь, как свистит за фонарем обжигающий зимний ветер. В эфире - тишина. Зловеще молчат наушники. И там, под облаками, и здесь, вверху, все мы сейчас заняты только одним: достойно выдержать натиск противника.

Враг не выдержал. Преждевременно заговорили его пушки, огненно-зеленые шнуры протянулись к нашим истребителям. Но огонь был не опасен - дистанция все же великовата.

А наши молчат, сближаются. Крылья самолета противника как бы растут. По всей вероятности, они уже заполнили внутреннее кольцо прицела командира полка и вот-вот изнутри коснутся светящегося внешнего ободка.

Пора! Огненные снопы огня от самолета Панова протянулись навстречу гитлеровцу. Фашистский летчик не выдержал дуэли. Вот он дрогнул и стал уходить отворотом [126] вправо вверх, открыв серое брюхо с черными крестами на желтых крыльях. И тут же его лизнула по ядовитому брюху огненная струя советского истребителя. Это майор Зимин выбрал удобный момент и угостил свинцом незваного гостя. «Мессершмитт» задымил и стал беспорядочно падать, загрязнив вечернее небо густыми маслянистыми клубами дыма.

Отразив первую атаку, четверка Панова развернулась и бросилась в лобовую против подходивших шести «худых».

Бой разгорался на разных высотах. Фашисты рассчитывали на внезапный удар шестеркой сзади, но их замысел был своевременно разгадан командиром. Стремительная атака пары Шевелева сверху из нашей группы, только что закончившей первую схватку, была для врага совершенно неожиданной.

Два стервятника кинулись вверх, чтобы на время скрыться за облаками, а затем нанести внезапный удар. Но это им не удалось: я и мой ведомый немедленно атаковали их и снова загнали под нижнюю кромку облачности. При этом один из них вывалился из облаков и оказался буквально в нескольких десятках метров впереди самолета Алексея Борисовича. Панов не упустил такого удобного момента и полоснул по нему длинной очередью. «Мессершмитт» вспыхнул как свеча и потянул в сторону погрузившегося в сумерки леса. В месте его падения рванулся высокий столб пламени.

Оставшиеся неприятельские летчики поспешили уйти восвояси.

В наушниках послышался позывной командующего воздушной армией и его веселый голос:

- Я «Орел», я «Орел»! Поздравляю вас, товарищи, с победой. Спасибо, соколы!

Первый наш вылет с нового аэродрома оказался удачным. Настроение у всех было приподнятое.

На посадку мы заходили почти в полной темноте. Вот где пригодились ориентиры, с которыми нас заранее познакомил Алексей Борисович! Полоса короткая и узкая - достаточно чуть-чуть зазеваться, чтобы врезаться в лес. Но все обошлось благополучно.

Едва мы зарулили на стоянки, как со всех сторон к нам бросились механики. Среди них и Владимир Мусатов. Он не скрывал радости: [127]

- С благополучным возвращением, товарищ командир!

- Спасибо, Володя, - сказал я, выпрыгивая из кабины на плоскость. В ногах непомерная тяжесть, а ведь еще пять минут назад не чувствовал никакой усталости.

Я отошел в сторонку, где собрались летчики, участвовавшие в вылете. Одни с наслаждением потягивали толстые самокрутки, другие с жаром делились впечатлениями недавнего боя - жестикулируя, показывали друг другу, как атаковали противника.

Потом все, не сговариваясь, двинулись к самолету командира. Панов только что вылез из кабины.

- Вот что, товарищи, - сказал он. - Здесь о бое говорить не будем. Разбор проведем в столовой. - И зашагал к штабной землянке.

Павел Шевелев выразительно приподнял бровь:

- Значит, по машинам?

Алексей Борисович не заставил себя долго ждать. Он заходил в землянку, чтобы доложить по телефону командиру дивизии о выполнении задания.

- Все в сборе?

- Все.

- Трогай, - сказал он шоферу.

На землю уже опустилась ночь. Едва машина тронулась, как самолеты, лес, аэродром - все потонуло в сплошном темно-синем мраке. Только перед кабиной поблескивала ровная полоса голубоватого снега.

Прищурившись, я посмотрел вверх - сквозь густую синь слабо прорезывались редкие звезды. Странное дело, если смотреть на звезды и на минуту отвлечься от того, что ты в машине, трясущейся по фронтовому проселку, что рядом с тобой друзья, только что вернувшиеся из трудного боя, и представить себе, что ты один, совсем один, то можно подумать, будто ничего этого и не было - ни войны, ни огня, ни падающих в горьком дыму самолетов. Все это дурной сон, а ты, как в детстве, лежишь в кошевке под теплым дедовским тулупом, слушаешь мерное поскрипывание полозьев на сухом снегу и думаешь о том, что будет, а не о том, что было, потому что ничего еще не было, и все впереди - и завод имени Калинина, и первая любовь, и авиационно-техническое училище, и война на Карельском перешейке, и Кача, и, наконец, бои, смерть, огонь, до боли сжатые [128] челюсти. Было и не было. И все можно начать сначала... А если все сначала, то и началось бы все снова с этого темно-синего неба и с этих звезд, которые давно уже манили к себе упрямого мальчугана.

- Приехали, - громко сказал кто-то у самого моего уха.

Я вздрогнул. Наша машина была у столовой. Возле крыльца толпились молодые летчики, среди которых я сразу заметил и своего ведомого Михаила Галдобина. Он тотчас же подскочил ко мне и крепко пожал руку.

- Говорят, двух сбили? Здорово! - выпалил он одним духом.

- Сбили, Миша, - подтвердил я.

Посередине столовой в виде буквы «Т» стояли широкие столы, накрытые белыми скатертями. Расставлены высокие миски с квашеной капустой и тарелки с нарезанным хлебом. Около тарелки каждого - стакан, до половины наполненный водкой: норма. Горело несколько керосиновых ламп с металлическими абажурами, подвешенных под самым потолком.

До ужина предстоял разбор боевого вылета, потому мы ждали, что скажет Алексей Борисович. А Панов, не торопясь, прошел на свое место, снял меховую куртку и шлемофон и просто сказал:

- Садитесь.

Мы сели - каждый на заранее отведенное ему место, но к еде не притрагивались. Командир что-то сказал сидевшему рядом с ним начальнику штаба. Бойченко согласно кивнул, и тогда Панов снова обратился к нам.

- Вижу, измучились, теряетесь в догадках, - начал он. - А ответ прост, и каждый из вас его уже знает. Сегодняшний вылет должен многому нас научить, хотя бой, проведенный нами над линией фронта, и прошел благополучно, даже, может быть, очень хорошо.

Алексей Борисович провел ладонью по вспотевшему лбу, откашлялся.

- Но давайте посмотрим на бой со стороны, - продолжал он, - и попробуем проанализировать и представить себе, насколько четко и слаженно мы действовали, насколько ясно представили себе возможные варианты встречи с противником. Ведь мы недопустимо поздно заметили вторую группу фашистских истребителей. Нас предупредили о ее приближении. Если бы эта группа [129] подошла несколько раньше, до того, как мы завершили атаку первой, нам бы пришлось, прямо надо сказать, туговато... Будем откровенны, враг подготовил для нас ловушку, и мы чуть не попали в нее. Попал в нее сам враг, но ведь могло быть и иначе. Если мы не учтем наших ошибок и будем слишком самонадеянны, нельзя гарантировать столь же легких побед. Не забывайте, скоро мы поднимем в воздух нашу молодежь, а враг, потерпев неудачу в первом бою, попытается взять реванш в последующих...

Командир помолчал и обвел нас пытливым взглядом.

- Действуйте с максимальной осторожностью, - сказал он. - Главное - будьте осмотрительны от взлета до посадки. Победит тот, кто первым увидит противника. Необходимо полностью исключить его внезапные атаки в бою и нападение на маршруте... Помните, проигрывает тот, кто переоценивает собственные силы. Но проигрывает не он один - все мы связаны друг с другом. Проявляя неосмотрительность, мы подводим также и своих товарищей. Итак, завтра первый вылет выполним в том же составе. Молодежь будем включать несколько позже, когда обстановка станет менее напряженной.

Командир с улыбкой посмотрел в сторону притихших молодых летчиков. Все для них было в новинку - и деревенская столовая с празднично накрытыми столами, и суровая, но благожелательная речь Панова.

- А теперь ужинать, - закончил командир и поднял стакан.

Остальные также подняли стаканы и чокнулись со своими соседями. Наскоро закусив капустой, летчики принялись за душистую горячую гречневую кашу с мясными консервами. Все проголодались и ели с аппетитом.

Потом мы разошлись по избам, отведенным для ночлега. Шевелев, Добровольский и я оказались вместе.

В избе было жарко натоплено, на полу лежала свежая, приятно пахнущая хлебом солома. У стен виднелись старательно набитые соломой тюфячные наволочки, покрытые белыми простынями. Уютно устроившись, мы погрузились в глубокий сон.

На фронте особенно ценишь такие минуты. Сказать, чтобы мы хоть когда-нибудь спали долго, нельзя, но случалось, что и за полчаса стряхнешь с себя усталость, и хоть тут же снова в бой. [130]

Это был наш первый ночлег у истоков Волги.

Дежурный разбудил нас, когда было еще совсем темно. Алексей Борисович был уже на ногах и ждал нас. Командира полка отличало одно очень ценное качество. Он безошибочно мог чувствовать настроение другого человека, умел понимать людей, верил в них. И летчики нашего полка платили ему безграничной любовью и доверием.

Это, безусловно, способствовало тому, что полк наш был очень спаянный, дружный. Все знали, что Алексей Борисович зря не накажет, но и промаха не спустит.

Посылая кого-нибудь на задание, он трезво взвешивал все возможности летчика, представлял, как тот поведет себя в той или другой обстановке. Только после этого делал выбор. Словом, Алексей Борисович всегда понимал, что перед ним живые люди со своими характерами и наклонностями, которые необходимо учитывать. В этом был секрет его успеха. Особенно трогательно и заботливо он относился к молодежи. Терпеливо учил ее, наставлял и оберегал.

Знание людей, умение трезво оценивать обстановку, большой летный опыт и организаторские способности позволяли ему умело руководить полком.

Едва рассвело, наша восьмерка поднялась в небо. Перестроившись в боевой порядок и постепенно набирая высоту, взяли курс к линии фронта, где ночью слышался гул канонады. Нам предстояло прикрывать наземные части, идущие на прорыв вражеской обороны.

Первые минуты полета прошли сравнительно спокойно, но спустя некоторое время в небе появились самолеты противника. Мы помнили наставления Алексея Борисовича Панова и были предельно осторожны. Однако немцы не вступали в бой, ходили отдельными парами на довольно большом от нас расстоянии. Иногда мы совсем теряли их из виду и начинали волноваться, но они снова появлялись и снова сторонились нашей восьмерки.

Тактика фашистских летчиков была ясна - они пытались обстрелять замыкающий группу самолет. «А уж если кто-нибудь отстанет - набросятся как шакалы. Надо бы их проучить», - подумал я.

Случай не замедлил представиться. В следующий же [131] вылет мы сбили немецкого охотника до легкой наживы. Он, как всегда, подкарауливал отстающие на маршруте самолеты, но на этот раз сам был сбит и врезался в землю неподалеку от нашего аэродрома.

Внимательно проанализировав обстановку, Алексей Борисович Панов решил, что пора выпустить в воздух и наших молодых летчиков. Когда он объявил о своем решении, радости ребят не было границ. За ужином только и говорили, что о предстоящем вылете и о том, как было бы хорошо сразу же столкнуться с неприятелем, помериться с ним силами и, конечно, вернуться на аэродром победителями. Все это так, но все ли выдержат трудное боевое крещение, не дрогнут ли в схватке?

Помню один из вылетов с молодыми летчиками вскоре после того, как их выпустили в воздух. Мы шли на прикрытие наших наземных частей. День был ясный, солнечный. Чистый горизонт не предвещал никакой опасности. Барражируя над линией фронта, мы вдруг заметили бомбардировщиков противника в сопровождении шести истребителей.

Нельзя было допустить, чтобы они сбросили бомбы на наши войска. Ведущий группы Павел Шевелев принял решение немедленно атаковать противника. Ведя огонь, мы врезались в его боевые порядки. Вскоре один из вражеских бомбардировщиков, лениво перевернувшись через крыло, клюнул носом и быстро пошел к земле.

Сержант Коля Думан забыл об осмотрительности и как завороженный следил за падающим фашистским стервятником. Но в бою такое промедление может стоить жизни. Хорошо, что его ведущий Василий Добровольский вовремя оглянулся: в хвосте самолета Николая уже шел неприятельский истребитель.

Реакция Добровольского была мгновенной. Он рванул свою машину вправо и тут же открыл огонь по фашисту. Тот бросился вниз, оставив самолет Думана.

Сержант не сразу догадался, почему «киттихаук» ведущего оказался с ним почти на встречных курсах. И только тогда, когда совсем близко от себя увидел уходящий вниз истребитель противника, понял все.

Бой был жарким. Добровольский бросал свою машину вправо и влево, вверх и вниз, отбивая яростные атаки врага. Думан теперь неотступно следовал за ним, внимательно следил за каждым его движением. [132]

Фашистские бомбардировщики повернули обратно, но число истребителей противника увеличивалось. Мы уже приготовились уходить домой, когда подоспело подкрепление. Немецкие летчики не решились вступить в схватку и поспешно удалились.

На аэродроме Шевелев в сердцах сказал Думану:

- Сколько раз мы обращали внимание на поведение ведомого в бою. Ведущий идет в атаку, твердо зная, что за ним неотступно следует его напарник. А что получилось у нас? - Он строго посмотрел на сержанта.

Николай стоял, низко опустив голову. Он и сам понимал, что допустил непростительный промах, и очень переживал. Каждое сражение - это школа боевого опыта. Вот почему Алексей Борисович так много внимания уделял разборам проведенных боев.

- Одних благих пожеланий мало, - говорил он. - Надо овладевать мастерством. Без него нет настоящего летчика.

Молодежь с жадностью ловила каждое слово командира полка.

Ребята, кажется, уже поняли, что война это не парад, не только радость побед, но порой и горечь поражений, что это пот и кровь, гибель друзей...

Кумиром молодых летчиков был Володя Апухтин. Стройный, подтянутый, всегда чисто выбритый и аккуратно одетый, он был образцом дисциплинированности и собранности.

В любых условиях Володя умел найти время, чтобы последить за своей внешностью. Даже в самые трудные дни, до предела заполненные боевыми вылетами, когда другие летчики, вернувшись с задания, словно подкошенные валились с ног и тут же засыпали, Апухтин не изменял своей доброй традиции. Прежде чем лечь, тщательно осматривал обмундирование, пришивал к гимнастерке белоснежный подворотничок, брился и до зеркального блеска начищал сапоги. Гимнастерку складывал на табуретке или просто на полу карманами кверху, смачивал водой загнутые клапаны и прижимал их своими записными книжками. Искусно гладил брюки, аккуратно раскладывая их под своим матрацем.

«И когда только он успевает?» - удивлялись другие летчики. А Володя, улыбаясь, говорил, что дело не во времени, - надо просто, чтобы это вошло в привычку. [133]

Дальше