Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Хозяин неба

Меня часто спрашивают:

- Вот вы воевали рядом с Иваном Никитовичем Кожедубом. Правда, что он сбил 62 самолета?

Примечательно, что эти вопросы задают не только молодые летчики, но и участники войны, хорошо знающие, что значит сбить вражеский самолет.

Отвечаю я всем одинаково:

- Конечно, правда. Сходите в Музей Военно-Воздушных Сил, и вы увидите там самолет Ла-7 под номером 27, на котором летал Иван Кожедуб. Вы увидите 62 звездочки на борту этой машины.

В одном бою - три самолета, за день - шесть самолетов, одной очередью - два самолета... Эти цифры кажутся фантастическими. Но никакой фантастики, никакого преувеличения тут нет. Воздушный бой был стихией Кожедуба. Ивана нетрудно было смутить чем-то на земле, поставить в тупик, но в воздухе он не знал ни сомнений, ни колебаний, ни неуверенности.

- Все ко мне! - летит его призыв. - Атакую группу противника в квадрате шесть.

Спешим туда и видим характерную картину. Иван со своим ведомым уже ведет бой, не дожидаясь подхода товарищей. И уже дымится очередной «мессер» или «фоккер», попавший под точный удар Кожедуба. Три фактора определяют успех атаки - огонь, маневр, внезапность, и каждым из них Иван пользовался блестяще.

Поразить цель с близкого расстояния легче, чем с дистанции, скажем, в 700-800 метров. Это аксиома. Для Кожедуба же расстояние не играло особой роли. Он настолько прицельно вел огонь, что с одинаковым успехом срезал фашистские самолеты и в упор, и с большой дистанции.

- Ты думаешь, подошел ближе - успех обеспечен? - учил молодых летчиков Иван. - Как бы не так! Фашист, он ведь тоже не лыком шит. Он тебя видит и готов упредить все твои действия. Значит, важно найти такую точку, выбрать такой момент, когда именно и нужно открывать огонь. Не раньше и не позже. Вот давай посмотрим, почему от тебя сегодня фриц целехоньким ушел...

И начинается кропотливый, я бы сказал, дотошный, разбор боя. Конечно, Иван был талантливым летчиком-истребителем. Чутье, летная выучка, высочайшее профессиональное мастерство - все это воспринималось чуть [109] ли не как данное изначально, от рождения, что ли. На чем ближе я знакомился с Кожедубом, тем отчетливее понимал - необыкновенным раскрытием своего летного характера Иван обязан был прежде всего самому себе, своей работоспособности. Каждый вылет, каждый бой для Кожедуба был уроком, из которого он извлекал пользу. При этом, учась сам, мастер учил и других.

Вот они приземляются с Титаренко после очередного вылета. И тут же начинается разбор. Говорит ведомый. Иван сидит молча, слушает. Красноречие Дмитрия наконец иссякает, и тогда Кожедуб начинает объяснять ведомому его промахи и ошибки. Я сижу поодаль и с интересом наблюдаю, как Титаренко пытается возразить своему ведущему. Дима показывает что-то руками, Иван скептически бросает две-три фразы, и я вижу, как грустнеет Димино лицо: контраргументов больше нет.

- Ладно, Дима, не сердись, - успокаивает Иван. - Давай лучше прикинем, как действовать в следующий раз. Вот, к примеру, складывается ситуация, когда тебе приходится быть ведущим, а мне ведомым. Как нам взаимодействовать в этом случае? Рассмотрим варианты...

И они склоняются над листком бумаги или просто что-то чертят на земле.

Надо сказать, что, будучи требовательным к себе, Кожедуб столь же высокие требования предъявлял и к окружающим. Одно из неукоснительных требований Ивана Никитовича - тщательный анализ своих действий в бою. Когда над Кюстринским плацдармом погиб Гриша Орлов, Кожедуб с ведущим Орлова старшим лейтенантом Стеценко самым тщательным образом разобрал ошибки, допущенные парой в этом бою.

- Что же делать оставалось Грише, - объясняет Стеценко, - ему ж податься было некуда. Вы смотрите, товарищ майор, Гриша атакует «фоккер», тот горит. Орлову надо бы уйти после атаки вверх, но облачность низкая, и Гриша, считая, что противник сбит, решает проскочить перед «фоккером». Кто же знал, что немец еще огрызнется?

- Законы боя нарушать нельзя, - возражает Кожедуб. - Проскакивать перед носом у противника - самоубийство. Это первая ваша ошибка.

- А вторая? - упавшим голосом спрашивает Стеценко.

- Вторая? Вторая заключается в том, что оба вы расслабились; поверили в легкую удачу. Дескать, противник [110] уже не тот, жидковат стал, не сопротивляется. Запомни: пару, как боевую единицу, надо сохранять при любом стечении обстоятельств. Ведомый должен всегда быть рядом с ведущим, поддерживать его огнем, не отпускать вперед.

- Я понимаю...

- Сейчас-то понимаешь, а вот в воздухе, видать, не очень. - Кожедуб неумолим. - Гриша увлекся самостоятельными действиями, а про ведущего забыл. Дисциплина ведения воздушного боя была нарушена - и вот результат.

Сам Кожедуб необычайно серьезно относился к выполнению любого задания. Казалось бы, знаменитый ас, дважды Герой, он бы мог себе позволить хоть какое-то послабление... Не позволял!

- Здесь я бы мог сделать лучше! - такой фразой он заканчивал разборы многих своих полетов. И это даже тогда, когда его техник пририсовывал очередную звездочку к созвездию на фюзеляже.

- Саня, а как бы ты поступил на моем месте?

- А ты что скажешь, Серега?

- Дима, что посоветуешь?

Иван вбирал в себя частицы опыта других. Такой характерный штрих: Кожедуб вел дневник (чего никто из нас больше не делал). Записывал он туда все свои бои, бои своих товарищей и даже тактические приемы противника. Таким образом, на разборах или просто в разговорах с летчиками Иван мог с помощью своих дневников привести аналогичный бой годичной давности, сравнить его с нынешним.

- Хиба он роман сочиняе? - разводил руками Александрюк. - И пише, и пише. Ну, як Лев Толстой или Тарас Григорьевич Шевченко. Покажи, Иван, хлопцам свои вирши.

- Какой там роман, - возражал Титаренко. - Все проще: прошлой ночью Иван проиграл, а теперь вот сидит и рассчитывает, как бы отыграться. Сумма ж велика!

(Ночной преферанс был в полку очередным увлечением в последние месяцы войны - в нелетную погоду, разумеется. В нашей небольшой комнатке собиралась дружная компания - Кожедуб, Титаренко, Зарицкий и комэск-3 Щербаков. Сам играл скверно и поэтому предпочитал отлеживаться на кровати, пытаясь заснуть. Кожедуб знал мои муки и, чтобы подлить масла в огонь, [111] начинал «заводить» Ивана Щербакова. Иван слышал плоховато, поэтому и говорил громче других. А когда Кожедуб с Димой Титаренко подначивали его, то и вовсе орал. Я, лежа на своей койке, молча поднимал с пола сапог и бросал к ним на стол - карты разлетались, шум на несколько минут смолкал. Потом все повторялось: играли ребята азартно - организм требовал хоть какой-то разрядки после изнурительного дня боевых вылетов.)

- Смейтесь, смейтесь, - отвечал Иван. - Книжкам моим после войны цены не будет. Все сбитые и несбитые фрицы тут.

И верно. При очередном разборе Кожедуб доставал заветную книжечку и комментировал бои летчиков полка. Иногда эти разборы заканчивались в воздухе: Иван поднимал свой «лавочкин» и на практике демонстрировал нам тот или иной элемент боя, с его точки зрения наиболее эффективный.

К замечаниям и советам Кожедуба мы все относились очень внимательно: авторитет его в полку был чрезвычайно высок. Когда я пришел в полк, первым, кто наглядно объяснил мне тактику свободной охоты, был Иван. Позже я много раз участвовал с ним в воздушных схватках, и всегда меня поражало отсутствие какой бы то ни было суетливости, удивительная расчетливость, целеустремленность Кожедуба. Если уж он атаковал, то сбивал самолет противника, как правило, одной очередью. Вообще атаки Кожедуба были очень короткими - в этом их достоинство: противник и опомниться не успевал, как снова и снова нес урон.

От внимания Кожедуба в бою ничто не ускользало. Казалось, нет у летчика в этот момент времени на советы, на анализ обстановки. Но Ивану хватало каких-то секунд, чтобы подсказать, как действовать тем, кто дерется с ним рядом. Особое внимание уделял Кожедуб взаимодействию со своим ведомым Дмитрием Титаренко. Майор Титаренко был начальником воздушно-стрелковой службы полка, опытным летчиком. Будучи старше Кожедуба года на четыре и имея большой летный стаж, он тем не менее всегда прислушивался к советам своего ведущего.

Титаренко был настоящим щитом Кожедуба. Когда они дрались с врагом, мы не слышали почти никаких команд - так прекрасно напарники понимали друг друга. Дмитрий знал все приемы ведущего (на земле заранее отрабатывались возможные варианты боя) и был [112] готов к любым маневрам Кожедуба. Думаю, что своими успехами Иван в немалой степени обязан ведомому.

Но, разумеется, определяющим фактором было прирожденное умение Кожедуба ориентироваться в самых сложных перипетиях боя. И никогда не терять присутствия духа. Кожедуб принимал решение быстро, но не поспешно. В бою Иван никогда не отдавал инициативы противнику. Сражаясь группой, он, атаковав успешно первый самолет, тут же занимал позицию для атаки следующей машины. Конечно, чтобы так действовать, нужно было не только быть постоянно нацеленным на атаку, надо было отлично владеть машиной.

Иван летал прекрасно. Он был хозяином положения, хозяином неба всякий раз, когда поднимался в воздух. Недаром именно Ивану Кожедубу первым удалось сбить в бою немецкий реактивный истребитель «Мессершмитт-262».

За несколько дней до того, как Иван встретился с реактивным самолетом, мы в паре с П. Ф. Чупиковым преследовали «мессеров», имевших необычные очертания. Когда на земле проявили пленку, выяснилось, что речь идет о самолетах с реактивными ускорителями. И хотя немцы боя не приняли, мы понимали, что на вооружении врага появилась новая, дотоле невиданная техника. Константин Зарицкий подробно прокомментировал проявленную пленку и объяснил специфику действия реактивных двигателей.

- Новые машины, - подвел итог П. Ф. Чупиков, - опасны, но они погоды не делают. Думаю, что при известных условиях мы сможем уничтожать в бою и реактивные самолеты...

А вскоре Кожедуб, вернувшись из полета, доложил:

- Сбил реактивный!

- Где? Ну и что он - и вправду сбить можно? Иван невозмутимо смотрел на окруживших его летчиков.

- Можно. Тут все дело в маневре. На прямой, конечно, его не достанешь. Значит, надо в момент атаки ведомому и ведущему действовать самостоятельно. Взять немецкий самолет в клещи.

Выяснилось, что, используя преимущество в скорости, реактивный истребитель пытался уйти от нашей пары, но очередь Титаренко вынудила его круто свернуть, и в этот момент Кожедуб открыл прицельный огонь.

Значение этого боя было очень велико. Мы еще раз [113] убедились, что само по себе преимущество в технических данных ничего не решает. Все хвалили Ивана, сам же он довольно спокойно отнесся к происшедшему: «Ну, сбил. Не впервой же».

Хвастовства Кожедуб не терпел. Иной летчик, вернувшись из боя, начинал фантазировать.

- Представляете, братцы, я сегодня «фоккера» в упор срубил. Подошел, ближе некуда. Чуть не столкнулся. Ей-богу!

- Да ну? - удивлялся Иван. - Как же это я не заметил. Мы же рядышком были.

- Ну, как же, - не сдавался рассказчик, - я подхожу...

- На дистанцию 1000 метров, - добавлял Кожедуб.

- Открываю огонь...

- И противник уходит под тебя, - заключает Иван. - Ты его не сбил. Так - попугал немного. Не веришь? Жди, когда проявят пленку. Принесешь, покажешь. Если я не прав, сто граммов за мной.

Надо было видеть сконфуженное лицо летчика, когда проявили пленку: Кожедуб оказался прав. А Иван как ни в чем не бывало говорил в таких случаях:

- Пока не увидел горящий самолет или падающий, не болтай. Вот пленку проявят, тогда другое дело. И знаешь, что я тебе скажу? Дело даже не в том, сбил ты сегодня самолет или не сбил. Главное в другом: ты должен до конца прочувствовать этот бой. Только тогда ты настоящий летчик.

- Да я вроде прочувствовал, - задумывался собеседник.

- «Вроде» не считается. В следующий раз принеси мне такую пленку, чтоб крылья «фоккера» на ней не умещались в кадре. А чтоб такой кадр получился, подойди вплотную. И когда тебе глаза захочется закрыть - вот-вот столкновение произойдет, - открывай огонь. Тогда у тебя и получится снимок, о котором я говорю. Ну а если «фоккер» в кадре будет поменьше, то ты ко мне не приходи и снимков не носи. Договорились?

Разумеется, чтобы принести такую пленку, молодому пилоту требовался не один боевой вылет. Но шли дни, и наступал момент, когда летчик торжественно нестолько что проявленную пленку заместителю командира полка.

- Товарищ майор, есть «фоккер» в кадре! Крылья не умещаются!

- Молодец! - хвалил Иван. - Вот теперь дело пойдет. [114]

Все понимали - Кожедуб на голову выше всех остальных летчиков, однако сам он никогда не демонстрировал своего превосходства: охотно объяснял молодым законы воздушного боя, натаскивал новичков в воздухе, накопленными за время войны «секретами» делился со всеми. И при всем этом был Иван чрезвычайно живым и непосредственным человеком. Вскоре после войны мы попали на праздник, организованный батальоном аэродромного обслуживания. Наша неразлучная четверка - Кожедуб, Титаренко, Зарицкий и я - с любопытством смотрела на танцующих, но присоединиться к ним мы не рискнули. Вдруг объявляют:

- Гопак! Приз за лучшее исполнение!

Я говорю спутникам:

- Ну-ка, братцы-украинцы, продемонстрируйте свое искусство!

А те стоят, посмеиваются, но с места не двигаются.

- Ваш коронный номер, - продолжаю я. - Опять же - материальный интерес. Просто стыдно за вас!

В образовавшемся кругу между тем уже лихо отплясывали два представителя БАО.

- Ну что, хлопцы, дадим жизни? - Костя Зарицкий пошел в круг.

За ним потянулись и Титаренко с Кожедубом. Танцевали все азартно, но по-разному. Костя движений не знал, двигался как бог на душу положит и в конце концов первым вышел из круга. Дима танцевал лучше, даже пытался изобразить какие-то замысловатые коленца, но грузноватой его фигуре, видимо, было тесно на небольшом пятачке, и вскоре Титаренко присоединился к Зарицкому. Выдохлись и ребята из батальона обслуживания, а Кожедуб все ходил и ходил по кругу. Закончил он танец бурным финалом.

Под всеобщие аплодисменты Ивана объявили победителем и вручили приз - огромный торт. Возбужденный Кожедуб вернулся к нашей группе.

- Что будем делать, братцы?

- Делать будем вот что, - сказал я. - Танцевали вы все так замечательно, что каждый из вас заслужил кусок этого выдающегося произведения кулинарного искусства, но...

Выдержав паузу, я посмотрел на своих спутников.

- ...Но вот обратите внимание, рядом стоят симпатичные девушки. Давайте отдадим этот торт им. Нам, мужчинам, просто неудобно пожирать это чудо. [115]

- «Нам»? - ехидно спросил Титаренко. - Мы пахали...

- Нам, - твердо повторил я. - Нужно быть джентльменами.

- Правильно, Саня, - согласился Кожедуб. Зарицкий и Титаренко усмехнулись: первый - грустно, второй - иронически.

Мы торжественно отдали торт и вскоре вернулись к себе на базу. Но долго еще вспоминал мне Титаренко этот случай.

- А торт-то, Саня, ты чужой отдал. Не твоими ногами заработанный.

- Знаешь, Дима, у меня от сладкого всегда зубы болят, - отвечал я. - И мне бы очень не хотелось, чтобы у тебя они тоже болели.

Помню еще один эпизод из жизни нашей четверки.

Сразу после окончания войны, через несколько дней после Победы, в Шенвальде, почти рядом с аэродромом, где мы квартировали, был организован дом отдыха для летчиков. Размещался он на берегу чудесного озера. Жили отдыхающие в коттеджах.

Павел Федорович Чупиков решил в качестве поощрения за хорошую боевую работу отправить нас троих - Кожедуба, Титаренко и меня - отдохнуть туда на несколько дней.

Иван очень просил Павла Федоровича послать с нами и Костю Зарицкого, но Чупиков наотрез отказал нам:

- Этого я сделать не могу. Во-первых, дом отдыха для летчиков. Во-вторых, отпустить вашу компанию в полном составе - предприятие рискованное. Ничего, немножко побудете без Кости.

Спорить с Павлом Федоровичем Кожедуб не стал, хорошо понимая, о чем идет речь, - несколько дней назад недалеко от стоянки самолетов мы нашли трофейную машину (их в то время было очень много), вчетвером поехали кататься, дорога была мокрая, глинистая, так что на повороте нас занесло и... Хорошо еще, что все обошлось, - отделались ушибами...

Пришлось нам с Костей расстаться. На прощанье Кожедуб сказал:

- Ты, Костя, не забывай нас, навещай, пожалуйста. Там озеро большое, рыбу половим.

Будто отправлялись мы за тридевять земель и надолго.

Костя приехал через два дня. Встреча наша была радостной. [116] Привез с собой Зарицкий громадный бредень. Показывая его нам, он мимоходом сообщил:

- В общем-то, я приехал нелегально. Павел Федорович ничего не знает, а если узнает, оторвет мне башку. Завтра утром отправляюсь обратно.

Мы вместе поужинали и решили пойти опробовать бредень.

- В этом деле я хорошо соображаю, - сказал Зарицкий, и большинством голосов руководство рыбной ловлей мы поручили Косте. Не знаю, был ли у Кости талант рыбака, но талантом руководителя он обладал, это несомненно.

- Саня, вы с Димой Титаренко ростом повыше, чем мы с Ваней, так что вам идти по глубине, - распорядился Зарицкий.

После чего они с Кожедубом взяли бредень и пошли по берегу, а мы с Титаренко полезли на глубину. Нанырялись за первый заход до одурения.

- Так дело не пойдет, - сказал я. - Давайте меняться.

Мы с Димой пошли по берегу, а Зарицкий с Кожедубом стали нырять. Минут через двадцать Иван сказал:

- Я ловить отказываюсь. Мы ныряем, как дураки, а эти лбы идут по сухому и в ус не дуют.

- Да ну вас к черту, - разозлился главный рыбак - Костя Зарицкий. - Я один пойду по глубине.

А мы втроем пошли по берегу. После этого захода поймали сразу штук тридцать карасей. Сделали следующую попытку - улов оказался еще больше.

Отправляясь на озеро, Титаренко не забыл захватить с собой корзину. И теперь мы доверху наполнили ее рыбой. Смотреть на нашу рыбалку набежали немцы - женщины и дети. В то время с едой у них было туго. Глядят они на нас жадными глазами и просят:

- Рус, дай рыбов, рус...

Тогда Иван Кожедуб скомандовал:

- Подходи по одному!

И раздали мы им всю нашу корзину...

Вскоре после возвращения из дома отдыха мы проводили Кожедуба в академию. Павел Федорович Чупиков разрешил мне отпуск на десять дней.

- Покажи Кожедубу столицу, ты же москвич!

И мы полетели с Иваном в Москву. Десять дней пробежали быстро, и вот уже Иван провожает меня в часть: [117]

- Передай всем ребятам огромный привет. Помните, что я с вами.

- Ты тоже помни, что у тебя в полку друзья остались.

Мы крепко обнялись. Было немного грустно, хотя каждый из нас знал, что видится с другом не в последний- раз, что будут еще и новые встречи, и новые разговоры, и новые впечатления, и новые расставания.

Дальше