Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Саша Павлов на земле и в воздухе

Комэск-1 капитан Павлов пользовался в нашем полку исключительным авторитетом. Мы любили его за трезвость ума, за надежность в бою, за то, что никогда не терялся Саша в самых сложных ситуациях. Есть люди, о которых говорят: «Этот твердо стоит на ногах». Александр Павлов был именно таким человеком. Не один десяток совместных боевых вылетов сделали мы с ним, и я всегда знал: -на Павлова можно с уверенностью положиться в самом трудном бою.

Для Саши вообще не было безвыходных положений. Его прирожденное летное чутье и высокая техника пилотирования становились решающими факторами в тех случаях, когда иные пасовали. Если о летчике можно сказать «пушкинский талант», то у Саши он был наверняка. И в характере Павлова было что-то пушкинское - искрометность, неиссякаемая бодрость, цепкость мастера и... мальчишеское озорство. [63]

Помню, вызывает меня командир полка вместе с другими комэсками. Пока я шагал из расположения своей эскадрильи, Павлов и комэск-3 Лобанов уже пришли на КП. Тропинка ведет меня вдоль кромки леса между капониров. Вдруг слышу рев самолетов. Неба за деревьями мне не видно, поэтому я не знаю, что происходит в воздухе. Однако уже на подходе к КП слышу знакомый свист и вой падающих бомб. Недолго думая, падаю на землю. Свист мгновенно прекращается - взрывов нет. Встаю и вижу улыбающихся Павлова, Лобанова, штабных офицеров.

Оказывается, Павлов пообещал:

- Сейчас я Саню положу на землю.

Были у нас ракеты, напоминающие при полете звук падающих бомб. Вот такими-то ракетами и выстрелил Павлов, заметив, что я приближаюсь к КП.

Когда я поднялся, Саша как ни в чем не бывало участливо спросил:

- Что, Саня, ложишься? Устал, что ли?

- Один - ноль в твою пользу, - отвечаю, - подожди, отыграюсь.

Случай отыграться представился довольно скоро. Когда моя шестерка выруливала на взлет, я заметил, что Павлов со своими ребятами сидит неподалеку, «травит баланду», тычет в мою сторону пальцем и хохочет. И ребята его смеются. «Подожди, сейчас тебе не до смеха будет», - подумал я и дал команду своей группе развернуться на взлетную полосу точно возле Павлова. А сидел он со своими летчиками, надо сказать, около песчаной дороги.

Вся моя шестерка аккуратно выполнила команду, обдав Павлова тучей пыли. Вдобавок ко всему перед самым разворотом мы еще и газанули - эффект превзошел все ожидания: не скоро потом Саша с товарищами привели себя в порядок.

А с КП меня спрашивают:

- Чего это вы так рано развернулись?

- Ничего, - отвечаю, - места для взлета хватит.

- Ну, взлетай!

Наша группа ушла на задание, а когда мы вернулись и я стал заруливать самолет к месту его стоянки, там меня уже ждал Павлов с дубинкой. Я, расстегнув кобуру, кричу:

- Брось дубинку. Иначе не вылезу. И стрелять буду.

- Всех не перестреляешь, - угрожающе машет дубинкой [64] Павлов. - Поглажу спину разок, тогда брошу.

- Саша, - кричу я ему, - не подходи. Я малярийный, заразишься! Еще самолет поломаешь!

- Ладно, живи пока, - Павлов отбросил дубинку, - один - один.

Вот, может подумать нынешний читатель, тут война, а они шутки шутят. Дело в том, что тогда, в дни огромного напряжения, нам требовалась хоть небольшая эмоциональная разрядка. Эти маленькие эпизоды, конечно же, не составляли существа нашей фронтовой жизни. Бои были тяжелые. Противник, несколько оправившись после поражения на Курской дуге, не давал ни минуты покоя. Каждому из нас приходилось делать по нескольку боевых вылетов в день. И почти каждый вылет означал бой с врагом. А сил было маловато. То самолет вышел из строя, то летчика нет. Взлетали группами от 4 до 8 машин, чаще всего - шестерками. И когда наступала короткая пауза - как ни в чем не бывало шутили, подтрунивали друг над другом...

Воздушная обстановка осенью сорок третьего года на Украине была очень напряженной. Противник активно действовал небольшими группами. Это определяло и нашу тактику. Мы стояли тогда на аэродроме в районе села Чупоховка. В тот день, о котором я хочу рассказать, перед нами была поставлена задача: прикрыть наземные войска от ударов авиации противника. Вылетали мы, как правило, шестерками в определенный район и барражировали там, стремясь, чтобы ни одна бомба гитлеровцев не упала на наши войска.

Дело было привычное. Мы ждали на аэродроме в состоянии первой, второй или третьей готовности, сменяя друг друга. Первая готовность - ты сидишь в кабине, с парашютом, привязные ремни пристегнуты. Впереди только легкая маскировка. Сигнал ракеты - и ты в воздухе. Вернулся - третья готовность: вместе с техником находишься возле машины, готовишься к новому вылету. Ушла очередная группа - и ты автоматически со всей эскадрильей переходишь во вторую готовность, потом снова - в первую. Задача поставлена, район определен. В воздухе тебе лишь уточняют задание. Наземная станция оповещения сообщает о всех изменениях обстановки. Сам внимательно смотришь за воздухом. Словом, обычный рабочий день войны.

В тот день я с утра чувствовал себя неважно - знобило, лихорадило. Дело в том, что еще на Южном фронте, [65] на Кавказе, в сорок втором году, я подхватил малярию, и приступы ее повторялись у меня довольно часто. Понимаю, что сегодня очередной приступ. День стоит теплый, а меня знобит. Ищу, что бы надеть. Техники раздобыли мне чью-то шинель. Надеваю ее. В это время взлетает ракета - Лобанов со своей эскадрильей уходит на задание. Моя очередь садиться в готовность номер один.

Даю команду группе:

- Принимаем готовность номер один.

Докладываю об этом на командный пункт. Вид у меня в кабине явно несуразный: поверх шинели - парашют. Хорошо еще, что Павлов не видит, а то шуток не оберешься. Мне между тем не до смеха. Чувствую себя все хуже и хуже. Единственная надежда, что отсидим, а вылета не будет. Однако минут через тридцать взвилась ракета: Лобанов завязал бой, и нас подняли ему на помощь. Тут уж не до собственных болезней. Чувствую, что температура растет, но об этом уже не думаю.

Пришли в район, где Лобанов ведет бой с «мессерами». Вижу: горящий «мессершмитт» черной полосой перечеркнул небо. Набираю высоту для атаки. Сообщаю Лобанову, что иду на помощь, однако «мессеры», завидев нас, стремительно выходят из боя. «Земля» командует Лобанову возвращаться домой, а наша шестерка остается патрулировать в районе. Мне все хуже и хуже: озноб сменился жаром. Чувствую, что весь взмок, да и под фонарем в кабине - жара, но ведь не откинешь же фонарь! К тому же плохо вижу из-за высокой температуры.

И в это время мимо нас идет четверка «мессеров». На такой высоте они для нас не опасны. Даю команду:

- Усилить наблюдение за воздухом.

Еще пара «мессеров» проходит ниже нас. Вдруг они начинают круто набирать высоту. Передаю Виноградову (он находится сегодня парой в прикрытии):

- Набирай высоту! Следи за «мессерами», но не ходи за ними.

- Понял! - отвечает Виноградов.

Расчет противника ясен: истребители должны втянуть нас в бой, а в это время бомбардировщики безнаказанно пройдут бомбить наши войска. «Мессеры», конечно, нас видели и теперь ждут, что мы клюнем на их наживку. Но атаковать истребители врага я не стал. [66]

Только на всякий случай увеличил скорость, чтобы улучшить свободу маневра в будущей атаке. Самочувствие мое между тем все хуже и хуже.

Еще шестерка «мессеров» проплывает выше нас, но ниже группы прикрытия.

- Видишь? - спрашиваю у Виноградова.

- Вижу.

- Атакуйте!

Сам тем временем передаю на пункт наведения и на КП, что группа из 12 «мессеров» пытается связать меня боем.

- Ждите бомбардировщиков, - передает Чупиков. - Поднимаю Павлова.

Группа Павлова набирала высоту, когда появились два десятка «юнкерсов» под прикрытием истребителей. Павлов передает:

- Саня, свяжи боем «мессеров». Я атакую бомбардировщики.

- Понял!

И я пошел всей группой на истребителей сопровождения. Начался бой. У Павлова прекрасное качество: он отлично видит воздух и умеет мгновенно принять соответствующее решение. Пока моя группа ведет бой с «мессерами», Саша врезается в строй «юнкерсов». Два из них горят. Нам удается сбить два истребителя, но я уже почти ничего не соображаю. Передаю ведомому Мише Арсеньеву:

- Выходи вперед, веди на аэродром. Бой продолжать не могу.

Группа Виноградова ведет бой, а мы парой отрываемся крутым пикированием и идем на свой аэродром. В этот момент я чувствую себя настолько плохо, что мне абсолютно безразлично, собьют меня или нет. Машинально иду за Арсеньевым. Подходим к аэродрому. Выпускаю шасси. Выпустить тормозные щитки у меня уже нет сил - все, как в тумане. Самолет дольше обычного бежит по полю. Последним усилием воли выключаю мотор, чтобы хоть как-то уменьшить пробег. По инерции отворачиваю машину вправо и останавливаюсь недалеко от расположения своей эскадрильи. Тут же теряю сознание.

Потом я узнал, что техники вытащили меня из кабины, отнесли на опушку леса и вызвали доктора. Температура оказалась за сорок. Очнулся я от того, что кто-то тронул меня за плечо. [67]

- Саня, ну как ты? - карие глаза Павлова заботливо смотрят на меня.

- Все в порядке.

- Ты лежи пока. Мы еще с тобой повоюем. Фашистов бьем, а уж паршивую малярию не одолеть! Не унывай!

Сам Павлов не унывал никогда. Только однажды и видел его в угнетенном состоянии. Мы стояли тогда на аэродроме Тростянец. С утра я вылетел первой шестеркой. Задача: прикрыть поле боя в районе Ахтырки. Утро было ясное и спокойное. Мы набрали высоту 3000 метров и пошли в заданный район. Внезапно на горизонте с юга показалось какое-то огромное темное пятно. Пригляделся - фашистские бомбардировщики тучей идут прямиком на наши позиции - так называемый массированный налет. А нас всего шестеро.

Передаю на командный пункт и на станцию наведения:

- Поднимайте все, что можете. Массированный налет. Больше сотни бомбардировщиков и столько же истребителей. Идут курсом на Ахтырку.

А сам тем временем принимаю решение атаковать и набираю высоту. Пригляделся - противник идет несколькими эшелонами, на разной высоте. Истребители сверху прикрывают бомбардировщики. По радио слышу: взлетают наши, взлетают 40-й и 88-й гвардейские полки. Слышу голос Павлова. Кричу ему:

- Саша, быстрей!

Обстановка постепенно проясняется. У противника в первой группе шесть девяток «хейнкелей». Идут на высоте 3000 метров, за ними вторая группа - самолетов сорок. Тоже «хейнкели». Чуть ниже - Ю-88, правее, на той же высоте, еще одна группа «юнкерсов». А в центре бомбардировщиков и выше их - истребители сопровождения. Считать их не стал - невозможно было это сделать.

Итак, шестеро против сотен двух (не меньше) вражеских самолетов. Страшно? Соврал бы, если б сделал вид, что ничего в тот момент не чувствовал. «Кто говорит, что на войне не страшно, тот ничего не знает о войне». Это сказано много позже войны, но это сказано точно.

- Атакуем! - передаю своей группе.

Внизу, чуть левее нашего курса, идет ведущая девятка бомбардировщиков. Я рассчитал, что гитлеровские [68] истребители не успеют нас перехватить: их головные машины идут правее и дальше - примерно на уровне третьей девятки «хейнкелей». Так что мы вполне успеем атаковать ведущую группу. Так и получилось. Мы сбили двух «хейнкелей» прежде, чем истребители сопровождения ринулись на нас. Скорость у нас была высока, мы развернулись и «нырнули» под атакующих. Ну, теперь держись! Немцы, конечно, видят, что нас мало. Где же остальные, где Павлов, где Лобанов? Ведь они же поднялись в воздух! Командую своим:

- Действовать парами самостоятельно! Атаковать по возможности бомбардировщики!

Думаю, это было единственно правильным решением. По сравнению с противником мы - капля в море. И хотя сбили два «юнкерса», дальше группой действовать будет очень сложно. Передаю своему ведомому Мише Арсеньеву:

- Прикрой!

Достаю «юнкерс» и атакую его. Снова удача! Резко выхожу из атаки, ведомый за мной. И вовремя: нас сверху атакуют четыре «мессершмитта». А впереди по курсу маячат еще два. Но нам чертовски везет: ведомый «мессер» идет настолько беспечно, будто он не в бою, а на воздушной прогулке. Слегка доворачиваю машину и даю по нему очередь. «Мессер» буквально рассыпается на наших глазах.

В шлемофоне - крики, команды, почти вся дивизия в воздухе. Прибавились еще какие-то голоса, но Павлова и Лобанова я не слышу. Где же они? Впрочем, размышлять некогда. Бой продолжается. Очередь «мессера» прошивает мой самолет, однако мотор цел, и я продолжаю бой. Гитлеровцы наседают. Не слышу голосов Хорольского и Наумова, вижу, беспорядочно падает «лавочкин». Сумеет ли летчик выпрыгнуть в этом хаосе?

Еще какое-то время мы ведем схватку, надеясь на помощь. Но слишком неравны силы. Да и горючее на исходе. Даю команду своим выйти из боя и следовать на свой аэродром. Настроение у меня - хуже некуда. Не радует даже то, что мне удалось впервые за всю войну в одном бою сбить три вражеских самолета. Слишком дорогой ценой достается победа. Почему мы дрались в одиночестве? Где Лобанов и Павлов? Где полки, которые поднимались на помощь?

Садимся, и тут все выясняется. Оказывается, гитлеровцы упредили нас - выставили сильный заслон. [69]

И когда наши самолеты поднялись в воздух, им пришлось принять бой едва ли не над собственным аэродромом. Пробиться к нам не смог почти никто. По сути дела, в этом бою ударной силой была наша шестерка. И хотя мы сбили пять самолетов противника, радости не было: не вернулись Хорольский и Наумов.

Вдобавок ко всему при посадке я и сам чуть не разбился: у моего «лавочкина», как выяснилось позже, было пробито в бою правое колесо. Резина при выпуске шасси слетела, самолет, коснувшись земли, стал заваливаться вправо. Удержать равновесие машины мне не удалось, и в конце концов истребитель лег на правое крыло. Выключил мотор. Подбежали техники, помогли выбраться из кабины.

Злой пошел на стоянку к своим. Навстречу - хмурый Павлов.

- Что же ты, Саша, вроде вылетал, а вернулся раньше меня. Ничего не понимаю.

- И понимать нечего. Зажали нас на наборе высоты, без скорости, да так, что и пикнуть не могли. Я слышу по радио, что тебе худо. Думаю, сейчас помогу. А сверху - «мессеры», пара за парой. Как горох... Не мог я, Саня, пробиться. Только отбивался.

Он снял с головы шлемофон и с яростью бросил на землю:

- Давай закурим. Чего ж тут говорить? Все ясно.

Мы проиграли бой. Проиграли не из-за численного превосходства врага (за всю войну мы едва ли в десятке боев имели превосходство в силах) и не из-за плохой летной подготовки. Дело в том, что такой массированный налет явился для нас неожиданностью. Понеся огромные потери в предыдущих боях, фашисты действовали маленькими группами. И мы уже успокоились. И даже вылетали четверками или вшестером. По такому «шаблону» вылетели и в этот раз.

- Я не слышал Хорольского и Наумова. Не знаю, что с ними. Давай подождем, - предложил Павлову.

Мы еще долго сидели в траве на опушке леса, на границе аэродрома, но ребята так и не вернулись. Привезли обед. Есть не хотелось. Выпили по стакану компота, от остального отказались. Сидим молчим, как на похоронах. Павлов не выдержал:

- Да что же это мы, ребята, в самом деле? Себя хороним, что ли? Ну, поддали нам фрицы сегодня, так [70] завтра мы им должок с процентами вернем! А может быть, и сегодня! Кончай обед, пошли на разбор.

Командир полка Павел Федорович Чупиков разобрал бой детальнее, чем обычно. Искали причину случившегося. Было ясно, что ни Павлов, ни Лобанов в данном случае ни при чем. Они честно исполнили свой долг. Вместе со своими ребятами они дрались умело и храбро. Но каждый бой неповторим, он требует гибкой тактики. А ее-то как раз нам сегодня и не хватило. Вот почему не радовали меня ни собственные победы, ни боевой листок, посвященный моему успеху. Ребят не вернешь. Задачу мы не выполнили, да и не могли ее выполнить при всем нашем желании: слишком неравны были силы.

Настроение было подавленное.

- Не горюй, Саня, мы еще свое возьмем, - на лице Павлова появилась улыбка. - Пошли к машинам.

Мы вернулись к экипажам. А вскоре зеленая ракета снова послала нас в бой.

Дальше