Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Глава тринадцатая.

Командую танковой ротой

Февраль — сентябрь 1945

С самоходки — снова на танк

Около месяца ждали мы поступления боевых машин и были немало удивлены, когда два паровоза притащили на станцию эшелон, на платформах которого стояли Т-34–85. 21 танк — вместо ожидаемых самоходок! И тут оказалось, что у комполка уже был приказ командующего фронтом маршала Василевского: передать прибывший эшелон с танками в 1435-й САП. По существу наш самоходный артиллерийский полк превращался в танко-самоходный полк, так как у нас еще оставалось и восемь самоходок.

Началась бурная работа штаба по формированию экипажей и подразделений — с расчетом, чтобы во всех экипажах были хотя бы один-два опытных фронтовика. Оставшиеся самоходки объединили в две батареи, по четыре машины в каждой, командиры батарей остались прежние. А меня и Гриня, теперь «безлошадных», назначили командирами 1-й и 2-й танковых рот.

Командиром танка у меня стал старший лейтенант Мугин Муфлиханов, человек с интересной биографией, до войны он занимал должность министра коммунальной [373] службы Татарской республики. На фронт он пошел добровольцем, воевал замполитом танковой роты, а когда эту должность в ротах и батареях устранили, его назначили командиром танка. Механик-водитель сержант Александр Нестеров был с Орловщины, командир орудия сержант Ананий Марков — из Ненецкого национального округа. Заряжающим был сержант Федор Тарденов из Омской области, радистом-пулеметчиком — ефрейтор Иван Лесовой из Сумской области.

В один из дней, готовясь к передислокации, начштаба Красногирь послал на разведку переправы через Прегель двух капитанов — начразведки Сахарова и начхима Козырева, выделив им для поездки «виллис». Часа через три они вернулись и доложили:

— Наводится понтонная переправа для танков. Будет готова дня через два, как только подвезут остальные понтоны.

Козырев был весь мокрый и дрожал на морозе. Его сразу же завели в дом, где топилась печка. Капитан переоделся в сухое, выпил стакан водки и, сразу повеселев, рассказал, что с ним произошло:

— Возвращался я с того берега по пешеходному мостику, а он еще не достроен, я и оборвался в воду. Здоровенный сапер, работавший тут же, меня приподнял за воротник шинели, спрашивает: «Ты кто — ротный, комбат?» Отвечаю: «Начхим полка». Он меня сразу и отпустил, сказал: «Раз начхим, так тони, хрен с тобой». Я кое-как доплыл до берега, а выбраться помог Сахаров.

Да, хорошо, что все обошлось, а могла из-за неприязни солдата произойти трагедия. Козырев был очень маленького роста, менее 160 сантиметров, а на нем было зимнее обмундирование: ватные брюки, телогрейка, поверх нее шинель да еще ремень с пистолетом и противогаз — и все это намокло, тянуло на дно, а стоял февраль месяц и вода была ледяная. [374]

Начхимов не любили за то, что в бою их никто никогда не видел. Вечно они в тылах да при кухнях ошивались, а от нас требовали круглосуточно носить весьма тяжелый противогаз. Из чувства протеста да и по необходимости многие умудрялись вынимать фильтрующую коробку и загружать сумку патронами или гранатами, считая, что это важнее.

Примерно в середине марта наш полк прибыл в район расположения 16-го гвардейского стрелкового корпуса 11-й гвардейской армии и был придан 11-й гвардейской стрелковой дивизии генерал-майора Максимова.

В течение марта, наступая в сторону Понарта, мы преодолели пять линий дотов. Стены этих дотов были настолько мощными, что их не могли пробить даже пушки танков и самоходок. Поэтому тактика была такая: в первом эшелоне наступающих шли переводчики и группы подрывников, дот обходили танками, через переводчика предлагали гарнизону сдаться и отказавшихся подрывали. Наступление получалось медленным, но надежным, без контратак. Конечно, нам повезло, что в этих укрепрайонах не было ни танков, ни штурмовых орудий.

В конце марта овладели городком Годринен и продолжили наступление, приближаясь к Кенигсбергу. Начались кровопролитные бои.

Нужно было преодолеть две мощные оборонительные полосы, дополнительно усиленные танками, штурмовыми орудиями и большим количеством артиллерии. Офицеров собрал у себя комполка:

— Идите напролом и не разворачивайтесь! Подставите бока — сожгут все машины! По данным разведки, на нашем направлении где-то замаскированы два «тигра», они могут находиться в сараях или даже в домах. Поэтому сжигайте и сараи, и дома. А главное: не подпускайте близко фаустников! Все подозрительные места расстреливайте пулеметами на расстоянии. [375]

Выслушав указания комполка, я собрал экипажи, проинформировал о тактике боя, скрытых «тиграх» и добавил рекомендации, исходя из собственного опыта:

— С ходу из пушек не стрелять, так как вероятность попадания нулевая, а снаряды надо экономить. Стреляем с коротких остановок и остановок по команде наводчика, когда он схватил цель на прицел. Про лимб{22} на погоне башни лучше забыть: пока наводчик его прочитает и вернется к прицелу, цель может значительно сдвинуться. На танк и орудие идем на максимальных скоростях, зигзагами. Скорость действует на прислугу орудия, у нее сдают нервы; маневр не даст наводчику произвести прицельный выстрел, а рикошетные удары танку не опасны.

* * *

5 апреля утром началась артподготовка, в которой участвовали реактивные минометы «катюши» и знаменитые «андрюши». Тут произошел курьез. Дал залп дивизион «андрюш» — и одна рама улетела вместе с миной! Немцы по радио кричат:

— Русь с ума сошла — сараями бросается!

После сильнейшей артподготовки мы пошли в наступление. Танк комполка следовал за боевыми порядками танков и самоходок, и он периодически давал подразделениям команды открытом текстом: использовать переговорные таблицы в динамике боя просто невозможно. Моя рота шла на левом фланге. Танки мчались на больших скоростях, слегка рыская по полю! Вокруг рвались снаряды и мины! Рикошетные удары один за другим сотрясали боевую машину, и пламя взрыва охватывало башню, заставляя сжиматься! Но, слава богу, паники у боевых соратников я не замечал — а это главное для успеха в бою! Проскочив вражеские окопы, мы мчались [376] теперь на артиллерийские позиции! Пехота за нами уже вступила в яростную рукопашную с врагом — у кого были винтовки, действовали штыком и прикладом, другие бросали гранаты, автоматчики, когда заканчивались патроны, били стволами автоматов по головам. Не выдержав такого яростного натиска, немцы начали отходить по ходам сообщения.

Пелена дыма горящих домов прикрыла танки от противотанковой артиллерии, и я дал команду:

— Рота! С остановки у забора! По сараю, залпом! Огонь!

Сарай сразу вспыхнул, вспыхнул и скрытый в нем танк — дернулся назад, но, объятый пламенем, встал! Но это был не «тигр», а «насхорн»! Из шести членов его экипажа никто не выскочил.

В результате двухчасового боя орудия были подавлены, хотя противник успел подбить три наших танка и самоходку. Но первую полосу обороны мы взяли!

Мне долгое время довелось воевать на самоходках СУ-122, а потом СУ-85, и могу сказать, что самоходка была для меня предпочтительнее танка Т-34–85, так как была на 30 см ниже и на тонну легче. Некоторые говорили: зато у танка есть пулеметы. На это отвечу: для борьбы с вражеской пехотой и истребителями танков экипаж самоходки имел 2 пистолета-пулемета (ППШ) и 25 гранат Ф1; кроме того, в нашем экипаже всегда был трофейный пулемет МГ-42 ленточного питания, в каждой металлической коробке которого укладывалась лента на 250 патронов. В общем, самоходка была для меня дороже, чем танк.

Танки и пехотные части заняли выгодные для боя рубежи и здесь остановились. Часа через два после боя приехали наши ремонтники на двух ремлетучках, с ними, как всегда, прибыл майор Сема со своим заместителем капитаном Куломзиным. В течение ночи все подбитые машины были восстановлены. А экипажи всю ночь рыли окопы для боевых машин. Адская работа! Но [377] ребята моего нового экипажа показали себя отлично! Каменистый грунт плохо поддавался лопатам, а выбросить надо десятки кубометров земли, иначе не укроешь машину от артиллерии и авиации. У танкистов и самоходчиков всю войну не сходили мозоли с рук.

Только к рассвету поставили мы боевые машины в окопы. И вовремя! Тут же явились «юнкерсы». Бомбардировали расположение полка мощно. Но ни одного прямого попадания не было.

* * *

На следующий день дивизия и полк пошли в наступление на Понарт — южное предместье Кенигсберга. Предстояло преодолеть вторую, еще более мощную оборонительную полосу. Авиационная и артиллерийская подготовка длилась полтора часа, даже мы, находясь в исходном положении, чувствовали колебания земли. Преодолев оборонительную позицию, вышли на южную окраину Понарта. Начались тяжелые уличные бои — нам противостояли танки и штурмовые орудия, а пехота вела сильный автоматный и пулеметный огонь по чердакам, подвалам и окнам первых этажей, где могли засесть истребители танков.

Стрелковая дивизия, действовавшая на главном направлении, была усилена десятью танками ИС-2, которые успешно вели встречный бой с «тиграми», а мы своими танками и самоходками прикрывали их фланги и развивали успех наступления в глубину Понарта. Вражеская артиллерия и танки вели сильнейший огонь, и рота остановилась, отстреливаясь из-за укрытий. Наступление затормозилось. Я решил по лощине и кустарнику выскочить во фланг немецким танкам, чтобы поджечь несколько машин и двинуть роту вперед. Наш экипаж успел поджечь только один танк, как откуда-то с тыла появились два танка T-IV и подожгли мой танк.

— К машине! — скомандовал экипажу и сразу бросил дымовую гранату. [378]

Когда мы выскакивали, немцы открыли пулеметный огонь, хотя и неприцельный, но одна пуля пробила мне левое плечо. К своим выбирались по-пластунски, в лощине приостановились, и Саша Нестеров, мой механик-водитель, быстро перевязал меня.

К ночи, когда закончился бой, я разыскал Ирину Красногирь — старшего врача полка, и она уже обработала рану и сделала плотную перевязку. Я упросил ее не говорить своему мужу, начштаба Красногирю, и командиру полка о моем ранении, чтобы не отправили в госпиталь. Так они и не узнали об этом.

Три дня мы вели бои на южной окраине Понарта! Весь город горел, рушились многоэтажные дома, падали деревья, но немцы продолжали упорно сопротивляться и отклонили предложенный ультиматум. Однако на нашем участке во второй половине дня 8 апреля из каземата все-таки вышла большая группа с белым флагом. Когда они подошли близко, я начал с ними разговор по-немецки, но оказалось, это французы, они мне сказали: «Мы из Эльзаса и Лотарингии». Повели мы их в плен, рассказал им об обстановке, они обрадовались, что скоро Берлин возьмем. Конечно, воевали они на стороне немцев, но по принуждению, не хотели за немцев драться да еще и погибать. Они симпатизировали нам, но сделать ничего не могли. Немцы жестокие — если что не так, могли сразу расстрелять.

9 апреля гарнизон города-крепости Кенигсберг капитулировал. Было взято 92 тысячи пленных. Москва салютовала войскам 3-го Белорусского фронта 24 залпами из 324 орудий.

* * *

После взятия Кенигсберга наш полк был переброшен в район города Пилькален и разместился в господском дворе Дуляк. Приходилось держать боеготовность номер один, так как по Восточной Пруссии пробивались из [379] окружения к побережью Балтики целые полки и батальоны противника, надеясь спастись морским путем. Кроме того немцы морем подбрасывали свежие силы для разблокирования окруженных частей. В общем, ухо надо было держать востро!

Поданным разведки, противник планировал высадку морского десанта Курляндской группировки в районе города Раушен на Балтийском побережье. 7 мая, когда поступил этот сигнал, комполка приказал мне выйти с десантом стрелкового батальона и занять город.

Мы ночью проскочили к Раушену. Город оборонял гарнизон, и с моря караулили бронекатера и небольшие суда, видимо, корабли-разведчики. Берег был высоченный, метров сто, наверное. Мы вырыли окопы для основных позиций и запасных, в общем, подготовились.

Атаковали мы внезапно, без артподготовки. Гарнизон оказал упорное сопротивление. Два часа длился бой. Три танка у нас сожгли. И немцы отступили. Мы вошли в город. Много было убитых, и в плен взяли 200 солдат и офицеров.

Вышли к берегу, и тут в дело вступили морские силы противника. Пришлось нам отбивать атаку бронекатеров. Два катера потопили, и остальные отошли, скрылись в море.

Город казался вымершим — ни одного жителя! Мертвый город! Видимо, всех эвакуировали на кораблях.

В других городах так же было. Население было очень напугано. Вначале, когда входили в Восточную Пруссию, немецкие листовки, лозунги были такие: «Смерть или Сибирь!» — Сибири боялись, ее лютых морозов. А дальше, когда мы к Одеру подошли и немцы поголовную мобилизацию проводили, пропаганда их уже другие лозунги насаждала, повсюду висели плакаты с нарисованным по пояс красноармейцем в каске со звездой, ниже — скрещенные кости и лозунг: «Победа или [380] смерть!» В результате большинство населения уходило, редко кто оставался.

Мы прогулялись по улицам, посмотрели. Это был чисто курортный город, благоустроенный для отдыха. С высокого берега к морю змейками спускались асфальтированные дорожки. В центре города, как сейчас помню, — большой квадратный водоем, может, он и сейчас сохранился. Теперь этот город называется Светлогорск.

Вернулись мы в свое расположение вечером 8 мая. А проснулись рано утром 9 мая от крика, в комнату командиров вбежал начштаба Красногирь, кричит:

— Ребята, война кончилась!!! Конец!!! Войне конец!!! Все!!! Кончилась!!!

Мы повыскакивали во двор! А там уже трудно описать, что творится! Все палят вверх, из чего кто может! Пляски! Танцы! Гармошки играют!

Комполка приказал приготовить победный обед. Наши интенданты проявили рвение, и два полковых повара — Маша из Мичуринска и Федор Ямшанов из вятских краев смогли приготовить щедрую трапезу. Всеми уважаемая Маша расстаралась и сготовила роскошный украинский борщ и холодные закуски. Федор, используя наши продукты — мясо, картошку и американскую тушенку, приготовил аж два вторых блюда! Федора, всем на радость, копировал наш артист сержант Шохин из Подмосковья:

— Робята, подходите, получайте, уходите и не обижайтесь!

Начтыла Матеборский с замом Гулевым и выпить обеспечили, всем выдали не по сто грамм фронтовых, а по полновесному стакану.

Только позднее я осознал, что 8 мая в Раушене отгремел последний для нашего полка орудийный выстрел уже минувшей войны. [381]

Начались мирные дни...

Начались мирные дни. Но были и хлопоты, и события.

Поступил приказ питаться на местных ресурсах. И помчались машины по всей Восточной Пруссии, собирая кур и гусей, поросят, телят, крупу, горох и вообще все съедобное, что еще недавно приказами из Москвы было настрого запрещено, с предупреждением: ничего местного есть нельзя, все отравлено. Конечно, все местные источники подчистили очень быстро. Пришлось как-то исхитряться. Начали создавать рыболовецкие бригады, и мы охотно стали есть камбалу. Хуже всего было с хлебом, особенно когда за отсутствием масла формы на хлебозаводах смазывали автолом.

А тут еще вклинилось в эти неурядицы чепэ. Три наших сержанта изнасиловали двенадцатилетнюю немецкую девочку по имени Кристаль.

Должен сказать, было это, эти изнасилования. Позорно это так, что говорить не хочется. Был у нас Жора Киричев, москвич, командир самоходки. Когда вошли в Гросоттенхаген, войска ушли вперед, а нам пришлось остановиться, чтобы заправить машины и боеприпасы взять. Какой-то старшина ведет по улице сотни три немок, Жорж стоит, пялится. Старшина ему:

— Выбирай самую красивую!

Жора не отказался, выбрал. И увел в дом. А через несколько дней у него закапало. Тогда действовал приказ: прихватил болезнь, отправляют в штрафной батальон. Жору этого врач выручил, записал, что у него старая болезнь открылась. А то бы не миновать ему штрафбата. Над Жоржем долго еще издевались:

— Дурак ты! Выбирать-то надо было самую некрасивую, может, тогда бы и обошлось!

Так что прикасаться к немкам было опасно. Я-то насиловать не мог нравственно. [382]

Когда случилось такое в нашем полку, меня вызвал Хачев и приказал провести расследование. Ну как это можно?! Ведь у меня даже словаря нет!

Пришел я, поздоровался с Анной, матерью девочки. И потом беседовал я больше с ней. Пожалуй, дня три там провел, чтобы расспросить, трудно было без словаря разговаривать, слово не знаешь, так в обход, все равно что в Берлин — через Владивосток!

Провел я это расследование и поинтересовался, как у них жизнь-то идет. Анна рассказала, что знакомятся у них так же, как у нас, — на вечеринке там, туда-сюда, а потом и женятся. Но если муж уяснил для себя, что надо разводиться, то не имеет права развестись до тех пор, пока не найдет жене другого мужа.

Анна курит папиросы, спрашиваю:

— Warum Sie rauchen? Почему вы курите?

Она объяснила:

— Начала после смерти мужа, а теперь не могу бросить.

Показали мне церковную книгу (Kirschbouch) — такая большая, толстая, в ней родословные жителей уже несколько веков ведутся: такой-то родился тогда-то, женился, умер тогда-то; на каждом листе, удостоверяя сведения, стоит большущая церковная печать.

Крестьяне-то, в отличие от горожан, не сбежали — как от своего хозяйства, живности уйти? И мы с крестьянами общались. В целом что сказать? У них цивилизация выше. Во-первых, хозяйственность какая! И это в деревне! Везде у них чистота, порядок, все лежит на месте, не то что у нас — все разбросано, даже по городу, не говоря о селе, пройти позорно. А тут я в хлев заглянул, скот стоит ухоженный. Двигатель дизельный имеется в каждом хозяйстве, он все и делает — и молотит, и муку мелет, и корм для скота готовит. Все на двигателе! Хозяин разные приспособления включает — и пошел, пошел, пошел. Это первое — порядок, все организованно, налажено. Во-вторых, у нас Мичурина расписали [383] — чуть ли не бог какой! А у них там каждый крестьянин — мичуринец! Зерно пшеницы крупнейшее-крупнейшее. На чердак зайдешь, такая толща зерна насыпана! Вишню скрещивают со смородиной простые крестьяне. И еще: повсюду асфальтированные дороги! К любому населенному пункту — большому и самому малому — по асфальту можно доехать.

Наши солдаты ничего про их жизнь не говорили, предпочитали молчать, хвалить нельзя было ничего немецкого. И я помалкивал.

Написал я рапорт командиру полка о результатах расследования и устно доложил. Хачев этим трем сержантам объявил по пять суток гауптвахты — и все! Видно, пожалел их, памятуя, что немцы у нас тоже насиловали.

Где-то уже в сентябре мы сфотографировались на память, сдали танки и самоходки в части, которые оставались в Восточной Пруссии, и самоходчики уехали в Николаев, танкисты — в Слуцк, а меня направили в Ленинград, в Высшую офицерскую школу...

* * *

Вот и подошел к концу мой рассказ о минувшей войне, о боевых товарищах-однополчанах, живых и павших.

1454-й полк, в котором я начинал воевать, 2 мая 1945 года бурно торжествовал Победу в поверженном Берлине. Позднее ребята рассказывали, как в те дни осматривали главные учреждения рейха — гитлеровскую канцелярию и рейхстаг. Трое наших воинов, капитаны Николай Поливода, Василий Поршнев и Михаил Сапко, поставили свои подписи на рейхстаге.

И тоже трое моих однополчан: капитан Поливода, старшина Мерзлов и старшина Амелечкин участвовали в Параде Победы в Москве.

Большинство однополчан вскоре после войны уволились в запас, занялись мирными делами. А некоторые [384] еще долго продолжали службу в Советской Армии. Но все мы, наверное, первое время ощущали какую-то непривычную тишину, а по ночам часто вскакивали от своей же громкой команды или крика «ура».

Идут годы. С последних залпов Великой Отечественной прошло уже шестьдесят лет, за это время многое изменилось в стране, в жизни каждого. Судьба разбросала однополчан по разным уголкам нашей необъятной страны. Печально было констатировать, что на встречах однополчан мы год от года кого-нибудь не досчитывались. Но каждая встреча волновала, была заполнена новыми подробностями прошедших боев, открывались факты, детали, о которых мы не только не знали, но даже и предположить не могли. Последний день встречи всегда заканчивался прощальным ужином с незабываемыми «фронтовыми сто грамм». Теперь ушли в прошлое наши совместные поездки по местам боев, а лет пятнадцать назад прекратились и встречи однополчан в Москве. Печально, что 20 лет назад к Дню Победы я отправлял больше сотни поздравлений, а сейчас — только десять.

Но для меня все ушедшие живы. В моем сердце и в памяти. И книга эта написана в основном по памяти, которая сохранила облик однополчан такими, какими они были в «роковые сороковые» — их боевую доблесть и неописуемую фронтовую дружбу. До сих пор с трепетом в сердце, будто наяву, вижу в атаках своих боевых друзей. Перед павшими и живыми склоняю голову. [385]

Дальше